Симфония чёрной воды

1996, осень Затея сочинить с Юргеном песню до последнего казалась неправдоподобной. Юра был уверен: они убьют пару часов на бесполезные попытки собрать из черновиков что-то стоящее, а потом плюнут и разойдутся по домам. Но, оторвавшись от работы за полночь, он вдруг осознал: наполненный музыкой, идеями и спорами вечер пролетел незаметно, а итогом стали два листа, лежащие поверх клавиш синтезатора: тексты и ноты будущего трека. Юра и не мечтал встретить человека, способного понять язык его музыки и считывать образы прямо из головы. Но Юрген стал для него именно таким. Через неделю в звукозаписывающей студии черновики превратились в семпл, а через две — Юра, с чувством абсолютного восторга, держал в руках диск с готовой песней. — Не против, если я помещу ее в свой следующий альбом? — спросил Юрген. — Я укажу твое авторство на обложке. И вообще, как смотришь на то, чтобы написать еще парочку треков? У меня есть тексты, к которым я никак не подберу нужного звучания… — Конечно, с удовольствием… — воспрял Юра, но, тут же охваченный неуверенностью, добавил: — Попробую. Правда, ничего не обещаю. Все оказалось проще, чем он ожидал. Стихи Юргена легко ложились на музыку, а зная тембр его голоса и особенности исполнения, Юра мог предугадать, каким будет результат. Соавторство с Юргеном превратилось в его отдушину. Отныне каждый набросок приобрел ценность, в воображении появился новый музыкальный инструмент — контратенор Юргена, а синтезатор больше не отталкивал, наоборот, притягивал к себе. К августу девяносто шестого они создали еще пять песен, и Юрген включил их в выпущенный за собственный счет альбом. Пусть он не снискал огромной популярности, главное — Юра получил осязаемое доказательство своей способности творить. — Смотри, — сказал он, демонстрируя диск Йонасу. Тот покрутил пластиковую коробочку в руках, пробежался взглядом по обложке и вопросительно хмыкнул. — Открой, прочитай, что внутри, — подсказал Юра. Заметив, наконец, строчку с его именем, Йонас похвалил: — Молодец. Горжусь тобой. — Прозвучало скорее дежурно, чем искренне, но, окрыленный успехом, Юра не обратил внимания на тон. — Кстати, как поиски работы? Брать новый курс в консерватории, а тем более преподавать, Юра не хотел и поделился недавно посетившей его идеей. — Подумываю писать музыку для супермаркетов… Но не успел и пары аргументов привести, как Йонас его перебил: — Не слишком ли мелко для человека с высшим образованием? — Говоришь прямо как моя мать, — обиделся Юра. — Кот, но ведь музыку в магазинах никто не слушает. И, хуже того, ее сочинит любой дурак. — Зато несложно. И деньги. — Маленькие конечно же? Юра поник. — Ну да… А вот Юрген имел другое мнение: — Неплохая идея. Это и опыт, и гонорары. А как насчет саундтреков? Чего-нибудь небольшого, например, для рекламы? — Саундтрек — звучит гордо, — улыбнулся Юра. — В честь выпуска альбома я устраиваю вечеринку. Заглянешь? Познакомлю тебя кое с кем, кто поможет найти хороший заказ. Дома за ужином Юра уточнил у Йонаса: — У нас же в пятницу нет общих планов, верно? — А что? — напрягся тот. — Опять хочешь променять меня на Юргена? — Мы будем не вдвоем. Он пригласил меня на праздник. — Значит, я пойду с тобой. Ты не против? — Круто! Почему я должен быть против? — Обрадовался Юра, привыкший, что Йонас никогда не ходит на встречи с его друзьями. — Только у Юргена спрошу. В итоге Юра так и не понял, зачем Йонас напросился. В небольшой квартире было тесно от количества гостей, а он просто занимал место на диване. Потягивал коктейль за коктейлем, напряженно наблюдал за Юргеном и задавал странные вопросы: «Где вы познакомились? Он флиртовал с тобой? Что ты говорил ему обо мне?» Юра весь вечер ощущал себя не в своей тарелке, разрываясь между желанием пообщаться с музыкантами и необходимостью развлекать Йонаса и объясняться с ним. А вернувшись домой, скорее уставший, нежели довольный, спросил: — Убедился, наконец, что между нами с Юргеном исключительно деловые отношения? — Нет. В ответ на раздраженный вздох Юры, Йонас подошел к нему и обхватил ладонями лицо. — Кот, не злись. Я ревную, потому что люблю тебя. — Я знаю. — Тот потянулся за поцелуем. Зато на вечеринке повезло завести по-настоящему полезное знакомство — с  продюсером рекламных роликов, который уже спустя неделю связался с Юрой. Работа оказалась непыльной: его просили вызвать у слушателей определенные эмоции, а он знал, как это сделать с помощью музыки. И свой первый заказ — мелодию для парфюма — написал за выходные. Довольный продюсер продолжил сотрудничество на постоянной основе. Пусть платили немного, зато Юра с готовностью брался за любые саундтреки, а получаемые деньги откладывал, и уже зимой смог купить хороший компьютер. В начале следующего года Юрген добился кое-каких успехов. Звукозаписывающий лейбл обратил внимание на его творчество и официально выпустил первые два альбома. Увидев, что наибольшей популярностью пользуются треки, написанные Юрой, воодушевленный Юрген заявил: — Композитором всего третьего диска должен стать ты! К тому времени Юра получал уже более сложные заказы и набрал долгов, но не стал отказывать другу. Относясь к совместному творчеству с максимальной серьезностью, он погрузился в работу еще глубже, чем раньше. Вскоре вернулась усталость, превратившаяся из моральной в физическую, жутко болели спина и голова, мучила бессонница, но Юра игнорировал их. Но, что куда хуже, — он игнорировал Йонаса. — Йось, правда, у меня совершенно нет возможности пойти с тобой. До четверга нужно закончить аранжировку для кроссовок и свести сэмпл, — сказал Юра, когда тот позвал его на очередную встречу с единомышленниками. И даже когда Йонас приглашал прогуляться или поужинать вдвоем, приходилось печально вздыхать: — Я загружен по самое горло. Дай мне пару месяцев разобраться с альбомом, и я весь твой. А по ночам, когда Йонас тесно прижимался к нему, целовал шею и стягивал футболку, Юра, выжатый и измотанный, лишь извинялся: — Прости, я не способен сейчас ни на что. Давай завтра? Утром у меня появятся хоть какие-то силы. Долго так продолжаться не могло. Он надеялся, что через месяц-полтора станет посвободнее. Но терпение Йонаса лопнуло раньше. Вернувшись домой после командировки, он воскликнул: — Боже, ну и срач! — Его не было пять дней, но работавшему без продыху Юре показалось, будто Йонас вышел с чемоданом час назад. — Тебе самому не противно здесь находиться? Квартира действительно напоминала свалку: пол спальни покрывали нотные листы, гора мятой одежды высилась на диване, незаправленная кровать походила на разоренное гнездо, грязная посуда откисала в мойке. С виноватым видом Юра бросился вытирать крошки с кухонного стола, а Йонас, открывая окна для проветривания, продолжал бушевать. — Неужели сложно немного прибраться? Я пытаюсь с пониманием относиться к твоей загруженности, но всему есть предел! — Да ни черта ты не относишься с пониманием, — пробурчал Юра, но его слова поглотил шум хлещущей из крана воды. — Что ты сказал? — Извини, Йонас! Я работал как проклятый. — Юр, только об одном прошу: не превращай мою квартиру в помойку. — Помнится, ты говорил, что эта квартира «наша», а не только твоя… — Юра сердито отбросил тряпку и принялся подметать. А наведя в комнатах относительный порядок, собрал черновики и оделся. — Куда ты? — спросил Йонас, выглянув в прихожую. — К Юргену. Показать наброски и закончить трек.  — Юрген, Юрген, Юрген… Постоянно торчишь у него. А не хочешь провести время со мной? Мы не виделись почти неделю, я соскучился. — Ага, заметно, как ты соскучился. С порога орать начал. — Тогда к нему и переезжай! Юра уже обувался, когда последняя фраза долетела до сознания. Он выпрямился, зло прищурился и, прошипев: «Да иди ты к черту!» — хлопнул дверью. Стараясь игнорировать ревущий внутри гнев, он добрался до Юргена и заставил себя писать. Но день, незадавшийся с самого начала, к вечеру совсем его добил. — Нет, Юр, что-то слабо: плоско и пустовато, — скептически протянул Юрген, послушав две вариации аранжировки припева. — Может, я излишне критичен, но мы оба хотим вывести новый альбом на самый высокий уровень качества. Давай подумаем еще? — Конечно, — ответил Юра, с трудом сглотнув вставший в горле ком. — Видимо, я переутомился, поэтому не дотягиваю. — У тебя все получится. Поезжай домой, отдохни пару дней, сроки пока не горят. Вот только домой не хотелось. Снова выслушивать претензии, терпеть осуждающий взгляд? Но деваться было некуда. Отворив двери квартиры, Юра ощутил соблазнительный аромат рыбы и пряностей. На накрытом белоснежной скатертью столе, стояла бутылка вина и парные бокалы. — Примирительный ужин, — пояснил Йонас. А наполнив тарелки аппетитной пастой с лососем, он крепко обнял Юру и проворковал ему в губы: — Прости, что обидел тебя, кот. Я не хотел ругаться, но устал с дороги и вспылил. Все злость и досада разом покинули Юру. — И ты прости, Йось. На этот вечер он смог забыть о заказах и не думать о песнях, которые придется переписать полностью. А утром даже согласился заняться сексом, правда, действовал механически, размышляя о том, почему сопровождение для альбома дается ему так тяжело. Перекладывать на музыку стихи Юргена сложнее, чем писать рекламу: здесь требовалось больше вдумчивости, больше эмоций. Но отчего-то эмоции с каждым днем притуплялись и таяли, словно снег за окнами спальни. Просиживая за синтезатором сутками, Юра подбирал аккорды и усложнял партии, экспериментировал со стилями и инструментами, но Юрген раз за разом качал головой и брался дорабатывать треки самостоятельно. В итоге за месяц до крайнего срока было готово всего восемь песен из запланированных двенадцати, а Юра засомневался стоит ли Юргену продолжать сотрудничать с ним. Но тот упрямо повторял: — Лучше тебя мои идеи не чувствует никто. Вскоре сроки уже не просто поджимали, а горели. Пришлось отложить в сторону все дела и проводить в квартире Юргена целые дни. А однажды он предложил остаться на ночь. — Уже поздно, а утром тебе все равно сюда возвращаться. Юра позвонил Йонасу и услышал в ответ равнодушное: «Как хочешь». Но дома его ждал скандал. — Мое предложение насчет переезда к Юргену все еще актуально, — сказал он, стоило только переступить порог. — Сейчас у меня совершенно нет сил устраивать разборки. — А у меня совершенно нет сил терпеть твои похождения! — Какие еще похождения? Йось, даже если бы я хотел тебе изменить, в таком состоянии я на это просто не способен. — То есть дело только в твоей усталости? Не будь ее, такой вариант не исключен? — Ты придираешься к словам. — Не желая продолжать эту бессмысленную ссору, Юра махнул рукой и скрылся в спальне. Конечно, он виноват, но неужели не ясно — сейчас не лучшее время для ревности. Чтобы больше не нервировать Йонаса, Юра начал врать, заранее сообщая ему, якобы едет ночевать не к Юргену, а в Ораниенбург: попрактиковаться на аналоговом пианино — пальцы любили полновесные клавиши, а не легкие, как на синтезаторе. Йонас отпускал — верил или делал вид, что верит. И каждый раз по возвращении спрашивал: — Ну как, лед тронулся? — Да, совсем чуть-чуть, — отвечал Юра, понимая: обманывать любимого человека жестоко, но ложь берегла его душевное спокойствие. Впрочем, реальный шанс наладить отношения с семьей, и правда, недавно появился. За прошедшие полтора года Юра ни разу не виделся с родителями, но месяц назад неожиданно позвонила мама и задала только два вопроса: все ли у него хорошо и не одумался ли он? Не уточнила, почему  Юра должен был одуматься, но тот и так понял. Раздраженно бросил: «нет» и положил трубку. Мама звонила еще раз — и снова ранила, но по-другому. — Понимаю, саундтреками ты зарабатываешь на жизнь, но, неужели, не жалко столько лет учебы в консерватории потратить на баловство? А Юра и не нашелся, что ответить. В день, когда работа над альбомом подошла к концу, с Юриной шеи будто спало ярмо. Но вскоре пришлось браться за накопившиеся долги — и он взялся за них, уверенный, что после пережитого ада, рекламу пощелкает, как орешки. В пятницу днем он отвез продюсеру диск с несколькими записями, и с чистой совестью принялся помогать Йонасу готовить квартиру к вечеринке — тот, наконец, официально зарегистрировал свою организацию по оказанию поддержки и помощи ЛГБТ-людям и устраивал в честь этого праздник. Но около пяти раздался телефонный звонок: три заказа никуда не годились и их следовало срочно переделать. От досады Юра чуть не разбил трубку. «Какого черта? — спрашивал он себя. — Я уже настолько исписался, что даже долбаную рекламу не способен сочинить?» О вечеринке пришлось забыть. Юра уселся за синтезатор, но шум из гостиной мешал, не спасали даже наушники. Раз в десять минут в спальню обязательно кто-нибудь заходил поздороваться, а захмелевший Йонас снова и снова звал его выпить.  Саундтрек тем временем не продвинулся вперед ни на миллиметр нотного стана. За окном взрывались салюты. Секунда за секундой то красные, то синие вспышки сливались в фиолетовый цвет, окрашивали клавиши, а руки на них будто состаривались. Раздражение подобно этим всполохам сменялось ненавистью к себе: синий — раздражение, красный — ненависть. Терпение лопнуло, и Юра, отшвырнув наушники, выскочил из спальни. Не помня себя, не реагируя на обеспокоенного Йонаса, оделся, вышел на улицу и побрел, не поднимая взгляда от асфальта. Проклятый фейерверк никак не заканчивался, слепил яркими пятнами слезящиеся от усталости глаза. Ноги вели Юру куда-то, он и сам не понимал куда, пока не остановился у знакомой обшарпанной лестницы. Задрав голову, узнал старое здание — дом Юргена. В окнах его квартиры горел теплый оранжевый свет. — Юра? Почему без предупреждения? Что случилось? — Ничего. В том-то и дело: ничего не случается… и не получается, — простонал Юра, краснея от неловкости, ведь Юрген правильно заметил: у них действительно не было принято заявляться в гости без предварительного звонка. — Заходи. — Я не помешаю? — Нет конечно. На кухне царил такой же бардак, как и у Юры в голове. Все шкафы распахнуты, ящики выдвинуты, тарелка — на стуле, полотенце и колбаса — на полу. — Щенка завел, не могу найти открывашку для консервов, — зачем-то пояснил Юрген. — Пытался колбасой накормить, но он ее не ест… Юру охватило безразличие. Цветная посуда и мебель, пестрые обои и скатерть, бирюзовое кимоно Юргена в розовых лепестках сакуры — все слилось в фиолетовое пятно, а потом потускнело, будто выгорело на солнце. И Юрин талант будто выгорел. — Выгорел, — повторил он тупо. — Из-за нашего альбома? — Юрген сел напротив — так близко, почти касаясь коленями. — Из-за альбома, из-за ревности Йонаса, из-за проклятой рекламы, которую я почему-то разучился писать. Все сделанное кажется бессмысленным, а то, чем доволен, — не нравится другим. — Такие периоды бывают у многих музыкантов… — Да что я за музыкант такой? — посетовал Юра. — С детства учился, и не могу минутный трек придумать. — Не стоит обесценивать… — Не стоит закрывать глаза на факты. Йонас твердит про несоответствие моей квалификации, мать называет саундтреки баловством, а ведь она еще не знает, к чему именно… — Постой, — попросил Юрген и положил руки ему на колени, словно собирался не позволить встать. Но Юра и так не мог пошевелиться. — Чего ты хочешь от профессии? Есть у тебя значимая цель? — Значимая? — Юра горько рассмеялся. — Есть, только, кажется, я совсем про нее забыл. — Тогда пришло время вспомнить. В чем она? — Сочинять хорошую, академическую музыку, а не ширпотреб. Стать известным композитором. Великим... типа, — даже в шутку произносить эти слова было стыдно. Юрген по-доброму рассмеялся: — Хочешь сказать неакадемическая музыка не хороша? Она ничем не хуже, просто другая. Ты же сам знаешь… — Да, знаю, сгоряча сказал, — отмахнулся Юра. — Но то, чем я занимаюсь сейчас не приведет меня никуда, кроме тупика. — Попробуй брать более сложные и большие заказы, например, фильмы и сериалы. Правда, они будут отнимать почти все твои силы, не оставляя времени на собственное сочинительство. А творцу просто необходима отдушина, без нее долго не протянешь. Поэтому нужно найти баланс. — Я думал, наш альбом станет такой отдушиной, а он выжал меня до капли… — Ты написал его, и это главное. Слушателям нет дела до количества провальных попыток, им важен результат. С каждым парированием, с каждым словом Юра чувствовал, как набирается энергии. Серый мир постепенно расцветал красками, наконец, и бардак на кухне бросился в глаза, и заблестел атлас яркого кимоно. Юрген поднялся и поставил чайник, видимо, заметив перемену в Юрином состоянии. — А у тебя нет чего-нибудь покрепче? Вина, например? — спросил тот. Юрген молча ушел в комнату и вернулся с бутылкой рома в одной руке и крохотным щенком таксы — в другой. И, опустив его Юре на колени, бросился рыться в ящиках, ворча себе под нос: — Где эта чертова открывашка? Надо срочно накормить Пикса… — Значит, тебя зовут Пикс? — спросил Юра, теребя мягкие уши. Любопытный нос ткнулся ему в щеку, оставив мокрый след. — А я всегда хотел собаку… Позаботившись о щенке, Юрген порезал грейпфрут и откупорил ром. Выпив бокал залпом, Юра закурил и снова нахмурился. — Для сложных заказов нужны эмоции, а у меня с ними проблема. — Проблемы с эмоциями? — удивился Юрген. — Но разве ты не влюблен? Следовало ответить: «Конечно влюблен», но то ли сигаретный дым сковал горло, то ли крепкий ром обжег — Юра промолчал. Но дома обойтись молчанием не получилось. Конечно, Йонас обиделся: взбесился, учуяв запах рома, снова приревновал к Юргену. Искать очередных оправданий Юра не хотел, поэтому сказал, как есть: — Он меня понимает, а от тебя я ни разу не услышал даже пары слов гребанной похвалы в адрес моей музыки. Тебе наплевать на нее. Все больше кажется, что и на меня — тоже. Йонас не разговаривал с ним целую неделю — и первые несколько дней Юра даже наслаждался покоем, но потом чувство вины стало грызть душу — пришлось просить прощения. Йонас простил, но появился новый повод для ссор. Его заклинило на алкоголе: вплоть до того, что он начал считать количество выпитых Юрой стаканов на вечеринках и в клубах. — Тогда я вообще не буду никуда ходить, — заявил тот, не выдержав очередной претензии.  Чрезмерный контроль провоцировал его пить еще больше — из принципа. Во всяком случае, так Юра объяснялся с собой, когда, исполнив свою угрозу не посещать больше никакие тусовки, оставался дома один и доставал из мини-бара спиртное. Так дошло до нового скандала. На самом деле в тот вечер Юра опустошил всего лишь бутылку вина, но вернувшийся с собрания единомышленников Йонас все равно разозлился: — В одиночестве пьют только алкоголики. Сколько можно? Юра меланхолично махнул рукой. — Слушай, ну, объективно говоря, алкоголиком может считаться любой, кто хотя бы раз в неделю нюхает пиво. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Прекрати орать. Хватит меня воспитывать, — тут же вспылил Юра. Резкий перепад настроения немного осадил Йонаса, он мягко произнес: — Кот, ты очень изменился. Что с тобой творится? Юра и сам не знал — что, и как объяснить это Йонасу. Но тот продолжал встревоженно смотреть в глаза, ожидая ответа: — Я делаю тебя несчастным? — Не ты, Йось… Меня замучили постоянная хандра и грусть. Кажется, жизнь идет наперекосяк: с тобой ругаемся, музыка не пишется, взять себя в руки и собраться с мыслями не получается. Я совсем запутался. — Но если целыми днями лежать в постели и топить себя в алкоголе, то никогда ни с чем не разберешься. — Йонас непривычно нежно погладил его по волосам. — Порой мне тоже хочется остановиться и сдаться. Хочется, чтобы пришел кто-то и сделал все за меня. Но этот путь ведет в никуда. Он не сказал ничего нового — такие же мысли не раз посещали и Юру, но всегда упирались в одно и то же утверждение: «Просто я — ничтожество, которому нравится страдать». — Ты прав, — Юра деланно улыбнулся. — Надо перестать раскисать, а то совсем работу забросил. Так сложно стало, будто я не саундтреки пишу, а кирпичи таскаю. И сроки опять горят. — У тебя они всегда горят. Не вешай нос — главное, побороть лень. Но его мучала не лень, а чудовищная усталость, сдобренная тревогой из-за ощущения собственной бесполезности. Они шевелились внутри, сплетались змеями в тугой узел,  тяготили. И Юра решил победить их. Он принялся каждый день часами ходить вокруг синтезатора, уговаривая себя сесть за него, но, едва касался клавиш, словно окруженных отталкивающим силовым полем, в душе взвывало сопротивление: «Не хочу, не могу!» Но Юра упрямо играл. Несмотря на то, что привычные ноты звучали скрежетом когтей по стеклу, он подавлял отвращение. А в день сдачи последнего долга не смог ощутить и толики радости или облегчения, о которых так мечтал — казалось, все эмоции в нем умерли. Йонас снова уехал в командировку, и вид тихой, опостылевшей квартиры нагонял еще большую тоску. Вместо бессмысленного просмотра телевизора Юра пошел туда, где в последний раз серый мир расцвел для него прекрасными красками кухонного бардака и бирюзового кимоно. Юрген, увидев его кислую мину, сдвинул брови. — Что опять случилось? — Сдал заказы. Пустишь переночевать? Плачу звонкой монетой. — Юра потряс пакетом, звенящим тремя бутылками рома. — Твой любимый. — Прошу в кабинет. — Он вскинул руку в пригласительном жесте, шелестя атласным крыльями кимоно. Зайдя в до боли знакомую комнату, Юра устроился в кресле, взял на руки вертлявого Пикса и неожиданно для самого себя выдал: — Со мной что-то не так. — Я заметил. Ты пропал на месяц, — кивнул Юрген, расставляя стаканы и закуску на журнальном столике. — Рассказывай. — Даже не знаю с чего начать… — Начни сначала. Юра кивнул. Сделав пару глотков рома, он поведал про каминг-аут родителям, про подавленность и парализующую усталость, которые последовали за ним. Юрген слушал очень внимательно, а когда речь зашла про ссоры и ревность Йонаса, стал хмуриться. — Йося — единственное, что до сих пор хоть как-то горит и болит, — оправдывал Юра отведенную ему главную роль в рассказе. — Правда, в последнее время боли стало куда больше, чем огня. Юрген сделал большой глоток и впервые за час подал голос: — Уверен, что тебе вообще нужны такие отношения? Этот простой и логичный вопрос ударил по голове камнем — удивительно, но Юра ни разу им не задавался. Отношения с Йонасом являлись константой, фундаментом его жизни. Пусть по нему пошла трещина, но Юра не допускал даже мысли о расставании. — Я люблю его, — пожал он плечами. Но Юрген снова поставил в тупик: — Думаешь, любовь выглядит именно так? Юра замялся, доливая в стакан остатки рома из первой бутылки. Выпито уже было немало: в глазах плыло, язык развязался. И пришло внезапное озарение. — Я знаю, как выглядит настоящая любовь. — По-другому? — Наверное… — протянул Юра, понимая, что загнал себя в ловушку. Противореча собственным словам, он попытался из нее выбраться. — к Йонасу любовь тоже настоящая, только не такая, как первая, более спокойная, что ли. Мы ведь уже не подростки, разумеется, у нас нет столько эмоций, как раньше… — Раньше… — повторил Юрген, хитро прищурившись. Он пододвинул свое кресло поближе. —  Давай, выкладывай, кто был твоей первой любовью. — Тогда придется открывать не только вторую бутылку, но и третью. — Легко! Вспоминая «Ласточку», Юра словно снимал швы с недавно заштопанной раны, разрезал нити маленькими ножницами, наблюдая, как рваные края кожи расходятся и оголяют нутро. Он доставал оттуда кусочки памяти. Вот — мама, вручает путевку, а Юрка стонет — как же надоел этот дурацкий лагерь. Вот — построение на линейку, гам, скрипучий голос старшей воспитательницы, опостылевший пионерский гимн, опостылевший советский флаг, опостылевшее все! А вот — взволнованные серо-зеленые глаза, бегающие по толпе малышни, и ровный нос, и сжатые в тонкую полоску губы… Володя. — …Его назначили худруком в театральный кружок, и меня отправили туда в наказание. Он меня сперва так раздражал: слишком правильный, предсказуемый, послушный… — Юра жевал кусок сыра, глядя сквозь Юргена, — …и самый красивый на свете. Я влюбился в него по уши, но осознал свои чувства не сразу — не догадывался, что такое возможно. Но оказалось, возможно, да еще и взаимно. И у нас все было прямо как в книжках: в тайне ото всех и так… искренне, неподдельно. Но закончилось все тоже, как в книжках — драматично. Слушая, Юрген зачарованно замер, будто и не дышал вовсе. А выдохнув, произнес: — Ты должен об этом написать. Я хочу об этом спеть! Еще не до конца осознавая, на что соглашается, Юра кивнул. Он и не мог отказаться, ведь вернувшись памятью в лето 1986 года, ощутил такие сильные эмоции, которых не испытывал несколько лет — восторг и умопомрачительную нежность. Удивительно, но они до сих пор жили в нем. Видимо, просто искать их следовало не на душных берлинских улицах, а в «Ласточке».