Симфония чёрной воды

2007 год, апрель В доме появился еще один житель — культурный и тихий. Толя помогал с готовкой и уборкой, кормил и выгуливал Герду, а большую часть времени учился. Ему отвели комнату на втором этаже по соседству с Юриным кабинетом. Правда, мебели в ней было мало: кровать, комод, стул и письменный стол. Володя привез с работы гору канцелярских принадлежностей, а когда Толе требовался компьютер, Юра с удовольствием пускал его к себе и радовался поводу лишний раз не приближаться к инструментам. Целыми днями он маялся от скуки: то валялся перед телевизором за просмотром глупых ток-шоу, потягивая ром с колой и поедая чипсы, то, злясь на себя, вскакивал и пытался искать идеи для «Мастера и Маргариты». Съездил в Харьков, снова накупил книжек и дисков, зачем-то сходил в исторический музей и покатался на колесе обозрения в центральном парке. В среду Володя получил и передал Маше справку для Толи. На следующий день она отвезла ее классной руководительнице и отчиталась Юре: — Все готово. Наталья Александровна сказала, что пока никто не приходил в школу искать Толю. Как он там? — Нормально. Корпит над конспектами, — ответил Юра. — А твой как? Маша фыркнула: — Ноет и стонет. Скучает. — Пусть приезжает в гости. — Не получится, я работаю аж до воскресенья. — Он же не маленький, может сам такси вызвать. — И оставить мальчиков без контроля? Ага, щас! Знаю же, вы их по углам растаскивать не будете. Едва сдерживаясь, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу, Юра заметил на кофейном столике смятый флайер с надписью «Шабаш в дровах» и резко сменил тему: — Так что, идем в воскресенье в гей-клуб? — Блин, Юра! — возмущенно прошипела Маша. — Вот никогда не понимал, почему «гомофобия» называется именно так. Неужели вы, гетеросексуалы, нас боитесь? Она внезапно воскликнула: — Ничего я не боюсь! — и протяжно вздохнув, сдалась: — Как ты достал… Ладно, пойдем. — Встречаемся в семь на Гагарина, — пока Маша не успела передумать, распорядился Юра. — Но ты же все равно не придешь… — Приду — вот увидишь. — Ну посмотрим, посмотрим… Когда вечером он пересказал разговор Володе, тот слегка напрягся. — Не знаю, насколько это хорошая идея. Ты хотел развеять стереотипы, но рискуешь их только укрепить — в наши клубы часто ходят именно для определенных целей, а не просто потанцевать. Юра пожал плечами. — А мы будем танцевать. Уверенный, что Маша в последний момент даст заднюю, он искренне удивился, когда в воскресенье днем Володя поехал в город, разобраться со срочным делом в офисе, а вернулся около шести в компании Маши, Димы и… Полины. — Подхватил их по дороге, — объяснил он. — А Полю — для поддержки штанов или для маскировки, Маш? — спросил Юра, крутясь перед зеркалом и решая, какая рубашка подойдет под темно-серые брюки: синяя или белая. — Прикинь, Дима поставил мне ультиматум, — проигнорировав его выпад, сказала Маша, — если я не дам ему увидеться с Толей, он не пустит меня в клуб. Вырастила тирана! В этот момент «тиран», расшнуровав кеды, ринулся в гостиную. И заключенный в Толины объятия, расплылся в блаженной улыбке. Юра крикнул: — Беру вашу маму на себя. Можете целоваться. Полина хозяйски прошествовала вглубь дома, неся в руках пакет, позвякивающий стеклом: — Вашей маме надо налить бокальчик, чтобы на все пофиг стало. Определившись, наконец, с рубашкой — все-таки синяя — Юра вслед за Машей подошел к кухонному островку и ахнул: — Дамы, сегодня вы просто сногсшибательны! — Те действительно сияли. Элегантная бижутерия, яркий макияж, замысловатые прически, вечерние платья, туфли на каблуках. Маша покраснела, Полина хохотнула, откупорив бутылку вина. Пока Володя собирался, они успели выпить по два бокала. Ожидая такси, всей толпой успокаивали Машу, что если оставить Диму с Толей наедине, ничего страшного не случится. Но она продолжала нервничать всю дорогу до клуба. А выйдя из машины, нашла новую причину для волнения: — Мне там не место. Может, лучше сходить куда-нибудь поужинать? — Чтобы Юрец над тобой всю оставшуюся жизнь потешался? — спросила Полина. — Ну-ка не дрейфь. Перешучиваясь, они шли вдоль гудящего в пробке проспекта, а затем свернули в тихий, едва освещенный переулок. Юра поежился — никакого ощущения свободы, открытости и даже безопасности — здесь он чувствовал себя преступником, тайком пробирающимся в какой-то притон. Сбоку здания ветхого дома культуры обнаружилась глухая железная дверь с единственным опознавательным знаком — затертой табличкой «Клуб». Володя нажал на звонок, и ему открыли. Угрожающего вида громила на пороге обвел компанию хмурым взглядом и молча кивнул, приглашая внутрь. — Ничего себе, фейс-контроль! — поразился Юра, спускаясь по лестнице на цокольный этаж. — Раньше, кстати, не было, — отметил Володя. Впрочем, сам клуб выглядел вполне прилично. Небольшую сцену с танцплощадкой окружало множество столиков с диванчиками, и, заняв один из них, Полина взяла меню и заказала на каждого по два шота текилы. Одобрив такое решение, Юра произнес тост: — За то, чтобы вспомнить завтра сегодняшний вечер. — Может, и хорошо, если я его не вспомню. — Маша поморщилась, жуя лаймовую дольку. Впрочем, дальше все стали пить только коктейли. Клуб постепенно заполнялся людьми. Маша сперва подозрительно косилась на танцующие в центре зала парочки, но все же расслабилась и даже принялась покачивать головой в такт музыке. В восемь на сцену вышла ведущая — шикарная травести-дива метра под два ростом в обтягивающем зеленом платье. Глубоким баритоном она объявила о начале шоу-программы, а Юра просто не смог сдержать улыбку, когда Маша, приоткрыв рот, ошарашенно протянула: — Какая красивая… Действие на сцене и возле нее отличалось от Берлинских шоу разве что меньшим масштабом. Молодежь с энтузиазмом отвечала на провокационные вопросы дивы, той постоянно подносили выпивку, но отказываясь от нее, она шутила, зазывала всех танцевать и пела. Когда объявили медленный танец, со своего места вдруг поднялся Володя и галантно протянул Маше руку. Та растерянно хлопнула ресницами и спросила: — А разве здесь разрешено, чтобы мальчик с девочкой?.. — Конечно, — ответил Володя. — Здесь свобода. Покраснев, она приняла приглашение и, плавно покачивая бедрами, отправилась на танцпол. Чтобы лучше их видеть, Юра пересел на диванчик к Полине. Та подняла свой бокал и предложила: — Выпьем за любовь! — Они могли бы стать отличной парой, — заметил Юра, наблюдая, как Володя закружил Машу. А сделав глоток, иронично усмехнулся — он пил мартини. Яблочный. — Ревнуешь? — хмыкнула Полина, жуя соломинку от коктейля. Много лет прошло с тех пор, когда, сидя на дереве у лагерной эстрады, Юра созерцал почти такую же картину, задыхаясь от жгучей ревности. Разумеется, от нее давно не осталось и следа. — Знаешь, Поль, мне кажется, каждый второй завсегдатай этого клуба хоть однажды думал, как было бы здорово иметь выбор.  Просто захотеть и по щелчку пальца пересобрать себя заново: начать любить людей противоположного пола, стать удобным для общества. — Юра горько усмехнулся. — Вот, например, Володя. Представь картину: прямо сейчас он подходит ко мне  и говорит, что вознамерился уйти к Маше, строить с ней семью. Как, по-твоему, я поступлю? — Отпустишь? — Конечно. Вот только Володя так не сделает, ведь выбора такого у него нет. За соседний столик уселась странная, весьма контрастная парочка: симпатичный молодой парень — мелированные волосы, подведенные черным глаза, и суровый небритый тип в затертых джинсах и футболке с потресканным принтом «Адидас». Юра мысленно окрестил его дальнобойщиком — складывалось впечатление, что он пять минут назад вылез из фуры после рейса. Обычно Юра не удивлялся — мало ли, кто приходит в клуб развеяться и побыть собой. Но мужик, присосавшись к бутылке пива, зыркал по сторонам настолько злым взглядом, словно готовился вытащить нож из-за пазухи. Полина, вдруг придвинувшись вплотную, приобняла Юру, закинув руку на плечо. — Ты прости меня, Юрец, ладно? — За что? — Ну…. За то, что в «Ласточке» не мешала Ксюхе вить из тебя веревки. И за то, что в последний вечер Машку на смех подняла, не поверила ей. Я была глупой пятнадцатилетней девчонкой и еще совсем не понимала, как устроен мир… — Брось, Поль. Столько лет уже прошло… Но если тебе так важно — прощаю. — Спасибо. — Она пьяно поцеловала его в щеку. — А как ты живешь? — спросил Юра, сделав очередной глоток мартини. — Ведь правда изменилась. Та откинулась затылком на подголовник и вздохнула: — Да нормально. Обычно. Как все. — Одна? Я не заметил обручального колечка… Полина покрутила в воздухе рукой, разглядывая свои пальцы: — Когда-то было… Да сплыло. Не знаю, Юрец. Бурный поток несется мимо, а меня, кажется, прибило к берегу. Люди любят или ищут, кого бы полюбить, стремятся в ЗАГС, насоздавать семей. А я в это путешествие уже съездила, и пока не горю желанием возвращаться. — Сложный брак, тяжелый развод? Полина кивнула. — Да. За шесть лет без отношений я распробовала одиночество. Никто не лезет, не контролирует, не навязывает свои проблемы. А подруги постоянно пытаются с кем-то меня знакомить — никак не поймут… — Я понимаю. Последние годы так же жил. Классно целиком и полностью принадлежать только себе, но, согласись, порой хочется чего-то теплого и родного под боком. — Хочется. Да слишком велика цена. Одной — проще. Отношения требуют огромного количества сил, а у меня их совершенно нет. Тем более,  все нормальные мужики заняты или, — она с улыбкой посмотрела на Юру, — любят других мужиков. А свободные… как показывает опыт, свободны неспроста. Медленная музыка сменилась динамичной, но Володя с Машей не спешили обратно к столику и продолжали танцевать. Юра любовался: захмелевший расслабленный Володя то кружил Машу, то заключал в объятия, и она заливисто смеялась. Алые цветы на юбке ее платья порхали. — Ты легко и спокойно говоришь об одиночестве, — продолжил Юра, повернувшись к Полине. — Но особо счастливой не выглядишь. Извини, если лезу не в свое дело. — Все в порядке, можешь лезть. Я вполне счастлива, просто у меня такое лицо: людям часто кажется, будто мне на все плевать. А на самом деле… — она грустно улыбнулась, — на самом деле они правы. Не исключено, что я давным-давно нахожусь в глубокой депрессии, и она стала частью меня. Никаких сильных чувств, никаких ярких эмоций… А вот выпивка — это да. — Она покачала перед лицом пустым стаканом. — Сходи на бар, Юрец, принеси еще. Клуб уже успел набиться под завязку, и ждать замыленного официанта пришлось бы долго. Прокручивая в голове последние слова Полины, Юра поднялся и стал проталкиваться через толпу. По дороге его перехватил Володя, поцеловал в висок, а затем, прищурившись, протянул руку к его щеке. Протер ее и показал красный след на большом пальце — видимо, от Полининой помады. Ожидая коктейли, Юра рассматривал людей рядом. Слева две женщины, обнимаясь, болтали с барменом, справа стоял симпатичный невысокий блондин лет тридцати пяти. Вдруг, придвинувшись к Юре поближе, он сказал: — Привет, зай. Не встречались здесь раньше? — Нет, я недавно в Харькове, пришел с парнем. — Оу, обидно, а я понадеялся… Как тебя хоть зовут? — Юра. А тебя? Но блондин проигнорировал вопрос и протянул: — Какое популярное имя… А твой парень случайно не красавчик в очках, который танцует с дамой в черно-красном платье? — Именно. — Ясненько… — Он странно улыбнулся и, забрав бокал вина, отошел, бросив напоследок: — Ну, не скучай тут. На его место у стойки встал тот самый дальнобойщик в футболке «Адидас». Сделав заказ и получив бутылку крепкого пива, тут же залпом осушил половину, поморщился и вытер рот тыльной стороной ладони.  Юра отвернулся к бармену — узнать, не готовы ли еще коктейли, и в этот момент над ухом раздался грубый голос: — У тебя какие-то проблемы? — Дальнобойщик зашел к нему за спину и теперь, возвышаясь пьяной горой, дышал на Юру пивом. — Никаких проблем, — отозвался он, смело взглянув мужику в лицо. — Проходи мимо, путник. — Не динамь меня, бля! Я видел, как ты пырился! Нехер провоцировать — стоишь жопой передо мной крутишь, пидрила! Юра глянул на него, будто на сверхъестественное явление: — Я? Тебя? Провоцирую? Ничего не попутал? Сам не в глаза мне смотришь, а на губы пялишься. Дальнобойщик, хоть и явно бухой, одним плавным движением поставил бутылку на стойку, схватил Юру за грудки и прошипел: — Сука! Из-за таких подстилок нормальные люди нас ненавидят! Разоделись в пидорские рубашечки, сережки нацепили… Убил бы. — Насколько же ты себя презираешь, — выдавил Юра, — если проецируешь столько ненависти на окружающих? Неизвестно, чем все закончилось бы, не вклинься между ними Володя. — Отвали от него! — Он расцепил хватку мужика и прикрыл Юру собой — совсем как тогда, в музее. Дальнобойщик сжал кулак и начал замахиваться, но перед ним будто чертик из табакерки возник тот самый парень с подведенными глазами. Перехватив руку, он повис на ней и закричал: — Влад, перестань! — и тут же был отброшен в сторону, словно назойливый котенок. Дело запахло жареным, еще несколько секунд — и Володе в лицо прилетел бы мощный хук, но на мужика накинулся перелезший через стойку бармен, а следом подоспел и громила с фейс-контроля. Пока дергающегося обидчика, держа под локти, вели к выходу, его парень подбежал к Юре, щебеча: — Извините, пожалуйста, он просто перебрал, — и ринулся следом за охранником. Потасовка закончилась. Володя сжал Юрино плечо: — Ты как? Тот натянул улыбку и кивнул. — Нормально. Хотя от страха у него дрожали ноги — и чтобы утихомирить этот мерзкий и жгучий страх, Юра в два глотка осушил свой чудом уцелевший коктейль. Не помогло. Сердце продолжало бешено колотиться. — Пойдем потанцуем, — сказал он Володе, пытаясь не выдать своих эмоций. — Может лучше домой? — Нет. Ты полвечера с Машкой отплясал, чем я хуже? Глупая оказалась затея. Юра не попадал в ритм, двигался рвано и неловко. То и дело всматриваясь в лица окружающих, думал: вдруг кто-то снова нападет на него? Логика подсказывала: произошедшая ситуация — нонсенс, форс-мажор, но почему она случилась именно с ним? Неужели Юре небезопасно даже здесь — в месте, где безопасно должно быть по умолчанию? Устав и танцевать, и сверлить себе голову гнетущими мыслями, он прижался к Володе, с упоением вдохнул запах его парфюма и сдался: — Ладно, поехали уже. На улице Полина, расцеловав всех, вызвала отдельное такси, а Маша твердо заявила, что едет в «Ласточкино гнездо» — забирать Диму домой. Спорить с ней не стали. За всю дорогу никто не проронил ни слова — видимо, чтобы не посвящать водителя в подробности вечера. Но только войдя в прихожую, Маша, скинула плащ и воскликнула: — Ну и дела! Дима с Толей, как ни в чем не бывало, валялись на диване перед телеком, хрустя чипсами. — Мам, почему такая недовольная? К тебе приставала какая-нибудь симпатичная тетенька? Или, наоборот, не приставала, и ты расстроилась? — Боже упаси! Сынок, все прошло очень прилично, мне даже понравилось — так свободно. Удивительно ощущение танцевать в клубе, где мужчины не таращатся на тебя, как на кусок мяса. Но этот страшный тип под конец… Он все испортил. — Обычно там не случается подобного, — сказал Володя. И тут же сам с собой поспорил: — Хотя откуда мне знать, если я сто лет туда не ходил? Не без причины же они охрану поставили… — Я даже не поняла, что произошло… — Да мужик какой-то… наглухо отбитый, — отозвался Юра. — Начал обвинениями кидаться, мол, я пытаюсь его соблазнить, а натуралы ненавидят геев из-за моей вызывающей одежды и сережки… — пересказывая это, он не верил собственным словам — настолько бредово они звучали. — М-да, зашкаливающий уровень внутренней гомофобии в комплекте с беспросветной тупостью. Юра зевнул, и Маша, глянув на часы, охнула. — Так, сына, ну-ка быстро собирайся и поехали! — Ну мам, давай останемся до завтра… — Не мамкай. Я сказала — встал, оделся и вышел! Маша притопнула ногой, Дима закатил глаза и с разочарованным стоном поднялся. А Юра, несмотря на усталость, не смог не улыбнуться. Какая же забавная у них семья: маленькая Машка, похожая на агрессивного гнома, брутальный Дима на две головы выше ее. А все равно — слушается. Позже, улегшись в кровать, Юра шепнул: — Хороший получился вечер. Жаль, что закончился так. — Он поцеловал Володю в подбородок. — Кстати, мы с Полиной решили, что вы с Машей могли бы стать замечательной парой. — Правда? — тот сполз чуть ниже и, улыбаясь, нашел его губы. — Серьезно. Только подумай, Володь, я же вообще ей не ровня. В конце концов, куда мне тягаться с настолько шикарным борщом? — Маша упустила свой шанс еще двадцать один год назад. — Но ведь она приложила массу усилий: и танцевать приглашала, и по ночам в окна заглядывала, и слезы лила… — А нужно было всего-то разок кинуть в меня яблоком. — Володя заправил Юре за ухо прядь волос, поглаживая его по виску. — Я не настаиваю, но… просто идея, как обезопасить тебя от всяких психов. Может, будешь одеваться поскромнее? Хотя бы когда я не рядом. — Брось, Володь. Темно-синяя рубашка и серые брюки, куда еще скромнее? Там сегодня танцпол ломился от парней, куда смазливее и ярче меня. — Дело ведь не в смазливости других, а в твоей привлекательности. Несмотря на то, что Володины слова сладким сиропом разлились по сердцу, Юра сказал упрямо: — Не буду. Знаешь же, как я негодую от необходимости прятаться и скрывать себя. — Меня восхищает твое упорство, — сказал Володя, спускаясь поцелуями к шее, а потом еще ниже. Но Юра, положив руки ему на плечи, остановил: — Давай лучше утром? Сегодня я так устал…

***

Дни сменялись днями, за окном все стремительно расцвело. Но по утрам, сидя на террасе с чашкой кофе и сигаретой, Юра щурился от буйства красок словно от боли — слишком резко окружающая действительность не совпадала с его внутренним состоянием. Музыка продолжала молчать, уже забылось, когда он последний раз притрагивался к пианино. Нелепая отговорка, что кабинет занят Толей, а Юра не заходит туда из-за нежелания отвлекать его от учебы, больше не работала. Недавно Володя твердо заявил: — Так не пойдет. Уроки-уроками, но спектакль не менее важен, — и принес из офиса пусть старенький, но вполне рабочий ноутбук. Юра и сам понимал — нужно возвращаться к «Мастеру и Маргарите». Он возложил на спектакль столько надежд, но занимаясь чем угодно, кроме него, за целый месяц не написал и строчки. То помогал Толе с задачами по физике, то принимал участие в строительстве «Новой Ласточки», высылая Володе фото отделки или наблюдая без особой надобности за возведением домиков. — Так больше не может продолжаться, — пробормотал он в чашку кофе, сделал последний глоток и заперся в кабинете. Впрочем, энтузиазма хватило ровно на полчаса. Юра прочитал письмо от Штефана, в котором сообщалось: репетиции начнутся строго по плану — в июле, а к тому моменту нужно иметь на руках крепкий черновик всего музыкального сопровождения. Обрадованный, ведь времени еще предостаточно, Юра сочинил ответ, в котором пообещал прислать через две недели обновленный вариант «Мотива города» и соврал, что наработки любовной линии почти готовы. Закрыв почту, он пересел за пианино и, сверля взглядом клавиши, ощутил такую усталость, словно не коротенький текст письма набрал, а разгружал вагоны с углем. Взглянув на манящий мягкостью диван и теплый плед, он с завистью вспомнил, как раньше писал по шесть часов в сутки. «Это потому, что в рабочий график всегда входила послеобеденная дрема, — объяснил он сам себе. — А если организму нужен отдых, лучше не отказывать. Я все равно ничего толкового не сочиню в таком состоянии». На том и порешив, Юра устроился на диване и зарылся лицом в подушку. Два недавно выпитых кофе не помешали ему мгновенно уснуть, но планируемый час сна затянулся до вечера. Очнувшись, Юра отправился в кухню, но по дороге взглянул в зеркало и обнаружил в отражении всклокоченного отекшего типа лет на двадцать старше. Володя, столкнувшись с ним же в прихожей, озадаченно спросил: — Что произошло? — Совершил ошибку. Не стоило ложиться спать днем, — попытался объяснить Юра. — Понятно. А ночью чем собираешься заниматься? — Надеюсь, смогу уснуть. Но надежды оказались тщетными — он не сомкнул глаз, а утром голова раскалывалась так, что усадить себя за любовную линию оказалось просто невозможно. И Юра нечаянно повторил вчерашний опыт — присел на диван на пять минут и мгновенно вырубился. То же случилось и назавтра, а спустя неделю день с ночью окончательно поменялись местами, и выбраться из этого замкнутого круга не удавалось никак. «Где твоя сила воли?» — злился Юра, в очередной раз сверля взглядом темный потолок спальни. Решив хотя бы попытаться поработать, раз ему все равно не спится, он аккуратно откинул одеяло и на цыпочках пробрался в кабинет. Переиграл свои старые записи, послушал чужие. Толку от имитации бурной деятельности не было никакого, зато чувство вины не мучило. Однажды к Юриным бдениям присоединился Володя. В половину четвертого молча зашел к нему, сел рядом, уложил голову Юре на плечо и стал наблюдать за его бегающими по клавиатуре руками. — Опять разбудил тебя, Шетцхен? Да и Толе, наверное, мешаю. — Все в порядке. Но без тебя в пустой постели плохо спится, — пробормотал он, подавляя зевок. — Какой ты у меня все-таки чудной, композитор. В Володином голосе звучали нежность и восхищение, но сердце укололо стыдом — наверняка он думал, что здесь и сейчас рождается настоящее искусство, когда на самом деле Юра топтался на месте.

***

Он проснулся на диване в кабинете. Пробивающиеся сквозь шторы солнечные лучи резали глаза, вызывая чудовищную мигрень. Тело затекло, в горле пересохло, дышалось с трудом — пространство комнаты пропиталось застоявшимся запахом окурков и спирта. Юра осмотрелся вокруг: в кабинете бардак, на столе набитая под завязку пепельница соседствует с двумя пустыми бутылками от рома. Но самое неприятное — он практически не помнил, как до этого дошло. Вчера часов в восемь они поужинали втроем, и, решив во что бы то ни стало исправить режим сна, Юра прибегнул к тяжелой артиллерии — рому. Хотелось пропустить всего один стаканчик — его обычно хватало, чтобы мгновенно уснуть. Но алкоголь вдруг всколыхнул волну досады и раздражения, внутренний голос завыл: «Какое же ты бесполезное, ленивое существо!» Пожелав всем спокойной ночи, Юра отправился в кабинет, прихватив початую бутылку. На моменте, когда он, закинув ноги на стол, уже допивал ее и листал биографию Булгакова под концерт Брамса, воспоминания обрывались. С трудом переведя тело в вертикальное положение, Юра сел и закрыл лицо ладонями. Что же с ним творится? Ведь все прекрасно: у него есть Володя, комфортный дом, собака, приятели, ему даже поручили писать действительно стоящий проект. Так почему все идет наперекосяк? Налив в стакан остатки рома, Юра выпил его залпом, как лекарство, и вышел на балкон. От свежего воздуха закружилась голова, он вынул из кармана халата пачку сигарет и закурил, борясь с тошнотой. Вдруг всплыла знакомая мысль — однажды он уже ловил себя на ней — не ошибкой ли был выбор профессии? Что, если Юре вообще не следовало становиться композитором? Ведь он — чертов неумеха, способный в худшем случае клепать саундтреки к рекламе по заранее подготовленному сценарию, а в лучшем — перекладывать на музыку чужие драмы. Именно так когда-то, окрыленный влюбленностью к Йонасу, Юра писал о его, а не своих, чувствах. Именно так когда-то, проваливаясь в воспоминания о лете восемьдесят шестого, он превращал в звуки сны и фантазии, а не собственные переживания. Даже недавние треки, сочиненные в подарок Володе на новый год — довольно поверхностная эксплуатация постороннего опыта. А попытки обратиться к своему каждый раз заканчивались провалом. Написанный осенью в приступе маниакальности ноктюрн был лишь способом избавиться от удушающего чувства вины, ведь именно из-за Юры Володя не смог прожить эти двадцать лет нормально. Пусть тот и увидел в ноктюрне прекрасные мыслеобразы, Юра испытывал к этой музыке лишь отвращение и ненависть. Были еще две навязчивые мелодии, не отпускавшие его по приезде в Харьков: одна — светлая и звенящая, как золотистые переливы флейты, и вторая — мрачная и гулкая, как вязкая нефть. Где они теперь? Забытые, пылятся на полке в стопке остальных черновиков, а ведь Юра прочил им судьбу ростков будущих произведений. «Как вообще твои личные произведения и чувства касаются «Мастера и Маргариты»? Никак. Вот и хватит ныть. Нужно работать, а не бредить мечтой о сочинительстве. Возьми себя в руки, напряги извилины и сделай то, что всегда умел!» Юра уверенно шагнул с балкона в кабинет, и тут же сдулся: стоящий у стены синтезатор показался ему мерзкой многоножкой, раскинувшей лапы-провода по полу, а пианино высилось напротив пугающим призраком в белых одеяниях. — Вернусь к тебе после завтрака, — прошептал ему Юра. Володя уже уехал на работу, а Толя тихонько учился у себя. Жуя яичницу, Юра косился на кухонный шкафчик, зная, что там стоит бутылка коньяка. Соблазн опрокинуть стаканчик — и побороть вчерашнее похмелье — был велик. Вот только одним стаканчиком наверняка дело не ограничится, ведь в душе отчаянно свербело желание спрятаться подальше и от гнетущих мыслей, и от музыки… А если Юра напьется, то рискует разочаровать или обидеть Володю каким-нибудь неосторожным словом, а себя — утопить за это в чувстве вины. Не надо. Он резко поднялся и, поставив грязную посуду в мойку, метнулся в спальню. Переоделся и выскочил на улицу, впопыхах вызывая такси. После встречи с Шуриком и происшествия в гей-клубе Юра зарекся выезжать в город, но сейчас чувствовал острую необходимость исчезнуть из дома, подальше от кухонных шкафчиков и их содержимого. Попросив водителя остановиться у Горбатого моста, он зашагал почти наугад. Надел наушники и дошел аж до Бурсацкого спуска. Остановился, глядя на раскинувшийся внизу район. В CD-плеере продолжал крутиться Брамс, а Юра хмыкнул — раз ноги сами привели его сюда, почему бы не дойти и до родной улицы? Она, хоть и находилась в паре километров от центра, была не самым приятным местом: окруженная рынком с одной стороны, и железнодорожным вокзалом — с другой, вечно притягивала всякий сброд. Да и за фасадами ветхих, но все еще красивых исторических домов дореволюционной постройки жили не самые благополучные люди. Правда, ребенком Юра не обращал внимания на такие вещи — его ждали дела поважнее: погонять с пацанами на великах, попрыгать по крышам, собрать халабуду из строительного мусора, залезть выше всех на каштановое дерево. И мир вокруг казался таким огромным: соседний двор за сараями — другая вселенная, гуляющие там ребята — натуральные инопланетяне, поход в магазин за мороженым — целое приключение, а в ларек у метро — почти кругосветка. Но сегодня Юра преодолел расстояние, которое раньше растягивалось на сотни световых лет, всего за пятнадцать минут. Вот — кружево ограды Лопанского моста, все такое же черное и изящное. Вот — толчея у рыночных рядов, вот — пивнушка, стоящая тут, наверное, вечность. И уже слышен запах метро из вентиляционных вытяжек, смешанный со сладко-горелым ароматом дыма от кондитерской фабрики. Юра остановился у того самого магазина, где когда-то покупал мороженное и конфеты. Вспомнилось, как родители, переехав в Германию, каждый раз кладя в корзину какую-нибудь немецкую сладость, обязательно бурчали, что с восхитительными харьковскими вафлями да трубочками их, конечно, не сравнить. Юра не спорил, но считал иначе: жуткие кондитерские изделия из прогорклой какао-массы были, конечно, съедобными, и все их ели — от безысходности, других же в СССР не продавали. Вот только шоколадные яйца, которые дядя отправлял в посылках из-за границы, оказывались куда вкуснее. Может, все-таки зря Юра сюда пошел? В голову сразу начали лезть мысли о родителях. Переведя взгляд правее, он увидел очередь бродяг у обшарпанного сарая. «Прием стеклотары и макулатуры», — гласила надпись на стене рядом. «Бросишь музыку — тебя ждет такое же будущее», — услышал Юра голос бабки в подсознании. Он миновал перекресток Дмитриевской с Чеботарской и оказался на знакомой улице. Уходящие вдаль трамвайные рельсы навеяли образ из детского кошмара: как, дребезжа металлом и ослепляя фарами, на Юру несется красно-желтый монстр. На покосившейся двери сорок третьего дома по-прежнему висела синяя веревка. Там старуха на цокольном этаже гнала самогон, и во времена сухого закона у нее отбоя не было  от клиентов. Веревка на двери означала, что выпивка и в данный момент в наличии. Видимо, та старуха передала по наследству свое дело потомкам. Арка родного двора встретила Юру затхлым запахом сырости — и то неплохо, раньше здесь несло мусоркой и бегали крысы. Он снял наушники, и звуки музыки сменились детским визгом, ржавым скрипом, гитарными переборами и урчанием дрели. Ребятня, вооружившись палками, бегала друг за другом, играя, видимо, в рыцарские бои. Две девочки, взмывая на качелях аж до веток каштана, орали какую-то попсовую песенку. Юра инстинктивно дотронулся пальцами до шрама на подбородке, полученного на этих самых качелях: то был прекрасный полет — жаль, что короткий и закончившийся травмпунктом. На лавочке у бывшего Юриного подъезда сидела компания подростков. Они играли в карты, выкрикивая знакомые термины из «деберца», а рядом девушка готичного вида негромко бренчала на гитаре. В черной рокерской футболке с надписью Stigmata она уж очень напоминала Диму. У открытого гаража двое пенсионеров, переругиваясь, пытались завести мотор старого «Запорожца», а неподалеку от них толстый усатый мужик сверлил кусок какого-то металла. Он отложил дрель и, вытирая руки о грязные штаны, подозрительно уставился на Юру. — Эй, кого-то ищешь? Тот вежливо улыбнулся: — Нет. Я жил здесь. В конце восьмидесятых уехал. — И как фамилия у тебя? — Конев. Наша квартира вон там, — Юра указал пальцем в угол двора, — девятнадцатая. Мужик выглядел лет на пятьдесят, а значит, мог помнить хотя бы родителей. Но он, осмотрев Юру с ног до головы, скривился и грубо бросил: — Не помню таких. — И потопал к пенсионерам, бормоча себе под нос: — Шатается тут кто попало. Юру словно облили помоями. Еще раз с грустью взглянув на окна когда-то своей кухни, он направился обратно к арке, а перейдя трамвайные рельсы, очутился у кованых ворот сквера, раскинувшегося вокруг спорткомплекса «Авангард». Юру как-то даже водили туда на секцию бокса, но, прозанимавшись две недели, он заявил, что от перчаток и груши у него болят запястья. И бабушка тут же все отменила: «Не дай Бог наш одаренный мальчик повредит свои музыкальные руки». По заросшей травой лужайке носился ротвейлер с палкой в зубах. Наблюдая, как невысокая хозяйка пытается вырвать игрушку из пасти собаки, Юра прошел до лавочки, уселся и закурил. Над головой шелестела листьями ива — тощая и реденькая, совсем не такая величественная, как в «Ласточке». Вспомнился Кеша — волнистый попугайчик, которому бабушка иногда приносила поклевать ветки с этого дерева. Кеша прожил с ними целых семь лет. Но однажды, вернувшись из школы, Юра увидел пустую клетку, стоящую на кухонном шкафу. Пришлось поверить родителям, солгавшим, что попугай просто вылетел в форточку. Как же странно понимать, что ни той кухни, ни того шкафа больше нет. Ни плитки в голубых разводах, ни обоев в дурацких цветах, ни хрипящего помехами магнитофона — все это осталось лишь в Юриной памяти. А внутри тех стен — теперь чужие вещи. И дело не в праве собственности, а в чем-то другом — ушедшем навсегда, невозвратном. И, если честно, совершенно неважном. Подумаешь, двор, в котором он провел детство, теперь кажется меньше в пять раз. Подумаешь, мужик, который наверняка знал Юру пацаном, теперь смотрит на него с отвращением. А чего он ожидал в конце-то концов? Что Шурик выбежит из своего подъезда и позовет его жечь костер за сараями? Что мама выглянет в окно и загонит домой обедать? Что соседский дядька в растянутой майке сунет в рот папиросу и расскажет очередную политическую байку? Всего этого больше нет. «Да и черт с ним», — подумал Юра. Но все равно — как-то тошно. Словно детство, воспоминания о котором он так бережно хранил, только что перечеркнули жирным черным маркером. Какая-то дурацкая получилась прогулка. Чувствуя себя растерянно, Юра вдруг понял: необходимо сейчас же оказаться в Володиных объятиях. Ведь только ради них он все еще оставался в Харькове: терпел гомофобию, мирился с творческим кризисом. В Ораниенбурге никто не посмотрит косо, а родные стены наверняка помогут оживить музыку в душе. Но там — одиночество, а тут — Володя: его опора, за которого Юра в любой момент может ухватиться. Он позвонил ему и сходу спросил: — Можно зайду в офис? — Конечно. Правда, у меня скоро совещание… Но если что-то срочное, могу перенести. — Я подожду. — Уверен? — с подозрением уточнил Володя, видимо, расслышав нервные нотки в Юрином голосе. — Уверен. — Ну ладно. Попрошу секретаря тебя встретить. Спустя полчаса, Юра поднялся в приемную. — Здравствуйте, — улыбнулась Лера. Сегодня она казалась какой-то блеклой, ее серый костюм сливался со скучными офисными жалюзи. — Добрый день, — вяло пробормотал Юра и запнулся. Он хотел сделать комплимент, но в голову не шло ничего, кроме сравнения с мышью. — Вы сегодня такая… нейтральная… — Спасибо, — произнесла Лера невозмутимо. — Владимир Львович скоро закончит, распорядился пригласить вас в свой кабинет. Проходите, — она открыла перед ним двери. — Хотите кофе или чая? Юра отрицательно покачал головой. — Мне нужно отлучиться на совещание, помочь с документами. Если все-таки захотите, кухня в конце коридора: там есть кофеварка, чайник, печенье. Чтобы скоротать время, он взял полистать какой-то справочник по проектированию. Пропускал текст и рассматривал картинки, но уже спустя двадцать минут начал откровенно зевать. Подумал: «Жаль, не согласился на кофе», — и вышел в опенспейс. Попискивали компьютеры, светились мониторы, но стулья пустовали, видимо, все работники ушли на собрание. Кухня нашлась довольно быстро, а в ней обнаружился тот самый заместитель — Брагинский: пиджак нараспашку, пуговица рубашки на животе вот-вот лопнет от напряжения. Облокотившись на подоконник, он жевал конфету и прихлебывал чай. — Добрый день, — кивнул ему Юра и направился к кофеварке. Брагинский сперва выгнул брови, затем нахмурился и пробасил: — И вам не хворать. Вернувшись в кабинет, Юра снова уселся в директорское кресло и, вспомнив, что после прошлого визита выяснил у Володи пароль, включил компьютер. Идеальный рабочий стол со стандартной заставкой, привычные ярлыки программ: почта, офис, ICQ, скайп. Череда файлов — все в алфавитном порядке, строго рассортированы. В общем, ничего интересного, кроме одного — в правом верхнем углу, почти незаметная, пристроилась папка с названием «Юрочка». Он с интересом кликнул по ней и в открывшемся окне увидел фотографии — некоторые общие, из отпуска, некоторые — присланные Юрой по ICQ еще раньше. В конце списка обнаружились иконки MP3-записей: его музыка. «Какой же ты у меня хороший, Шетцхен», — подумалось ему, и сладкая патока разлилась по сердцу. Ехидно усмехнувшись Юра клацнул мышкой по названию папки и, удалив одну букву, переименовал ее в «Юрчка». Он хотел было полистать снимки, но отвлекся на шум в приемной. Через секунду в кабинет вошел Володя. — Извини, что так долго. Не скучал? — А зачем бы я к тебе приходил? Скучал, конечно. — Подожди еще пару минут, я отдам Лере техзадание и крепко-крепко тебя обниму… Он стал копаться в разложенных на столе документах, но внезапно двери распахнулись, на пороге возник Брагинский и сходу пробасил: — Прикинь, Вов, пока все на совещании, у нас по пустому офису какой-то пидор шляется… — И только в этот момент он споткнулся взглядом о сидящего в кресле начальника Юру. — А, ой… Володя стоял к нему спиной, поэтому Брагинский не видел его лица. Зато видел Юра — словно в замедленной съемке Володя замер с какой-то бумагой в руках, его брови поползли вверх и тут же нахмурились. — Не хочешь ли ты извиниться, Дима? Немедленно, — негромко произнес он, поворачиваясь. Но Брагинский будто не услышал. Уставившись на Юру, он сложил руки на груди и склонил набок голову. Его взгляд жег кожу, и Юра, растерянный, совершенно не знал, что ему делать. Будь Брагинский обычным незнакомым мужиком, следовало бы защититься, ответить грубостью на грубость.  Но он — не случайный прохожий, а Володин самый ближайший коллега, пусть плохой, но все-таки заместитель. — Дима? — повторил Володя и зло выдохнул. Процедил медленно, но грозно: — Выйди отсюда! Брагинский сделал все наоборот — он вошел в кабинет и расселся на диване. Сверля взглядом то Юру, то Володю, задумчиво цокнул и вдруг произнес: — Ох, Лева, знал бы ты, какой паззл у меня сложился в голове прямо сейчас. «Лева?» — с непониманием подумал Юра. — Не впутывай в это отца, — сквозь зубы выдавил Володя. — Мне все стало ясно, Вов. И о тебе, и о смерти Левы, и даже о том пацане, который несколько лет торчал под окнами офиса — любовник твой, да? Вот, значит, какая ты гнида… Предал отца, довел до сердечного приступа, так теперь еще и сажаешь в его кресло непонятно кого? — Ты совсем берега попутал?! — гаркнул Володя таким свирепым и гневным тоном, какого Юра никогда от него не слышал. — Не смей давить на совесть и читать мне нотации! Брагинский, с насмешкой взглянув на Юру, спросил: — А разве я не прав? Его очевидно не волновало, что Юра прекрасно слышит все сыплющиеся на него оскорбления. Володя сжал кулаки и уже тише, явно пытаясь подавить в себе ярость, процедил: — Убирайся отсюда вон. Еще одно слово, и я тебя, нахер, уволю… Юру только сейчас догнало понимание: скандал происходит из-за него. Черт с ними, с обидами и оскорблениями. Володю только что обвинили в том, в чем он сам себя недавно винил — в смерти отца. Резко вскочив с кресла, Юра схватил ветровку и пулей вылетел из кабинета, успев услышать, как Брагинский говорит: — Нет, не уволишь. Я сам уйду. И Володя ему отвечает: — Отлично. Вали, пока не раскроил тебе морду! В приемной Юра скользнул взглядом по Лере, ставшей свидетелем бушевавшего за открытой дверью скандала. Ее лицо приобрело странное выражение: хмуро сведенные брови и сожаление в глазах. Но Юра забыл о ней, как только выбежал на лестницу, а затем — на улицу. Завернув в соседнюю арку, он уселся прямо на бордюр и стал шарить по карманам, ища сигареты. Когда наконец дрожащими пальцами удалось выбить из зажигалки огонек и закурить, появился Володя. Он сел на корточки перед Юрой, сжал его ладонь и поднес к губам, поцеловал пальцы. Но тот отдернул руку и, украдкой оглянувшись за спину, заметил в окнах лица выглядывающих во двор людей. — Там же твой офис, да? Все увидят… Володю била нервная дрожь, он не замечал, как до красноты и царапин расчесывает свои запястья, но все равно сказал: — Плевать, пусть знают. Они для меня никто. И если им что-то не нравится, могут уволиться. — Вдруг Володя поднял голову, посмотрел в окна и, повысив голос, сказал: — Все меня услышали, коллеги? — Это я виноват, — затараторил Юра. — Сидел бы и не высовывался, но нет же — приспичило за кофе на кухню сходить… — Юра, перестань. Здесь мой офис, я в нем хозяин. Ты имеешь полное право ходить где хочешь и делать что хочешь. А оскорблять тебя и обливать презрением я не позволю никому. — Володя выпрямился и, взяв Юру за руки, помог ему встать с бордюра и крепко прижал к себе. — Зато теперь я наконец смогу поставить на стол твою фотографию. И уволю Брагинского завтра же — заодно, будет урок всем остальным, пусть только попробуют что-то еще пикнуть. — От меня одни проблемы, — прошептал Юра ему в плечо. — Я порчу тебе жизнь. — А мне все чаще кажется, ты несчастен рядом со мной. — Неправда. Прямо сейчас я обнимаю единственное счастье, которое у меня есть. — Единственное? А как же музыка? Юра покачал головой. — Нет. В ней я совсем запутался. И в себе — тоже. В мыслях — постоянный хаос, и за последний месяц я ничего так и не написал. — Но ты же работаешь, даже по ночам… — И не продвинулся ни на йоту. Если честно, уже вздернуться хочется от собственного бессилия. Володя сжал его в объятиях. — Даже думать о таком не смей. Как помочь тебе выбраться из этого состояния? Тот горько улыбнулся. — Само пройдет. Всегда проходило. Мне просто нужно взять свои эмоции под контроль. А сейчас, пожалуйста, поехали домой. Они уже садились в машину, когда двери офиса распахнулись и на улицу выбежала Лера. — Владимир Львович, подождите… — дрожащим голосом протянула она. Не будь Юра настолько вымотанным, он даже удивился бы, куда делись ее невозмутимость и уверенность. — Лера, извините, но давайте отложим дела на завтра. — Да, конечно, но… — сказала она, нервно хрустя костяшками пальцев. — Сотрудники шепчутся. Нам нужно решить, как отвечать на неудобные вопросы о… о ситуации… — Мне плевать. Отвечайте, как хотите. Уверенность вмиг вернулась к Лере, она свела брови и грозно выдала: — Тогда, с вашего позволения, я предпочту говорить, что это не их собачье дело. — И еще раз хрустнув пальцами, развернулась и скрылась в офисе. Юра даже слабо улыбнулся, но после всю дорогу молчал и незряче таращился в окно. Мимо пролетали многоэтажки спальных районов, затем — поля и посадки, а он все думал: почему Володя, столько лет прожив в Харькове, не вызывает у людей такой ненависти, а Юра — спотыкается о нее на каждом шагу? Что его выдает? Одежда? Сережка? Да как будто он единственный в городе, кто носит пирсинг. С остервенением выкрутив из уха золотой гвоздик, Юра спрятал его в карман. — Что ты делаешь? — спросил Володя. — Да наплевать. Вот к чему в итоге привела его неординарность — Володе пришлось совершить очередной каминг-аут, к которому он не был готов. Как тогда — с Женей и Ирой. И как тогда — виноват Юра. «Что я думал еще пару часов назад: Володя — моя опора, за которую в любой момент можно ухватиться? Вот только, хватаясь, я каждый раз тяну его за собой все глубже в пропасть».