Симфония чёрной воды

Лето 1997 Произведение про первую любовь в «Ласточке» Юра на время забросил — родители прекратили помогать деньгами на жилье, а его накопления начали таять. И пока он спешно писал заказы, их с Йонасом квартира все больше превращалась в штаб ЛГБТ-организации. За последний год с головой погрузившись в активизм, Йонас едва ли не ежедневно кого-то приглашал: чаще небольшие компании самых близких или важных людей, но и шумные вечеринки с множеством народу стали регулярными. Юра чувствовал себя некомфортно. Теперь, чтобы пройти из спальни в кухню или гостиную, приходилось сперва проверять, есть ли кто-то дома, а если есть — переодеваться, ведь он не мог позволить себе предстать в трусах и халате перед посторонними. Одним душным августовским вечером очередная попойка пришлась на момент, когда Юра экстренно заканчивал саундтрек. Из-за жары ему работалось хуже обычного, так еще и отвлекали громкие голоса за дверью. Последние три часа он просидел в наушниках, но в итоге не выдержал и снял их — виски жутко вспотели и зачесались. Попытки сфокусироваться раз от раза проваливались — в гостиной о чем-то горячо спорили. Сцепив зубы, Юра возвращался к музыке, но когда в спальню ввалился нетрезвый Йонас, терпение лопнуло. — Прогони их всех немедленно! — воскликнул Юра. — Если я не закончу сегодня, заказчик мне голову оторвет. — Почему ты на меня кричишь? Выйди к нам на десять минут, отвлекись и развейся. Вообще-то я хотел попросить поделиться мнением насчет… — Мое мнение следующее: прекратите орать, — перебил Юра. — Писать просто невозможно — вас слышно на весь район. Йонас сел на кровать и в недоумении уставился на него. — Надень наушники. Ты же недавно купил отличные. Стараясь взять раздражение под контроль, Юра медленно выдохнул. — Йось, неужели ты не видишь, как мне тяжело? Я в тупике, не могу разделаться с элементарной мелодией, будто внутри что-то заблокировано, понимаешь? Похоже, придется звонить заказчику. — Зачем, пожаловаться? Какие же вы, люди искусства, ранимые и капризные. — Йонас устало покачал головой. — Кот, твои творческие проблемы никому не интересны. — Никому? — повторил Юра. Наверняка Йонас имел в виду заказчиков, но грудь кольнуло обидой. — Я прошу просто вести себя немного потише. И вообще, не пора ли снять отдельное помещение под собрания? — Я имею полное право приглашать гостей в свою квартиру. — Он поднялся и сердито взглянув сверху вниз, сложил руки на груди. Заговорил о правилах дома, которые не нарушает, и о соседях, которые не жалуются. Но Юру зациклило на фразе «свою квартиру». Окончательно взбесившись, он воскликнул: — Да не твоя она, а арендованная! Я плачу за нее половину и хочу спокойно работать.  Моя музыка требует тишины и сосредоточенности. — Да кому нужна твоя музыка? — бросил Йонас грубо. Юра вскочил с места, уставился ему в глаза с нескрываемой яростью, и тот мгновенно дал заднюю: — Прости, глупость сказал. Конечно, она нужна. Но и мне тоже трудно. Я борюсь за нас. — Он нежно взял Юру за руку. — Чтобы мы могли связать наши жизни, чтобы и общество, и государство признали нас семьей. Его слова охладили пыл, но обиду не прогнали. Ничего не ответив, Юра надел наушники и снова уселся за синтезатор. Закончив через два часа, он, вместо празднования победы над заказом, рухнул на кровать и укрылся одеялом с головой. Чувства внутри онемели, и даже голоса за дверью будто притихли. Вскоре Йонас вернулся. Лег рядом, обнял одеяло и свернувшегося под ним клубком Юру. — Эй, комок злости, побудь с нами. Мы поднимем тебе настроение. Но ни отдыхать, ни развлекаться не хотелось — он ощущал себя пустой оболочкой. — Вы ведь не оставите меня в покое, да? — Я не могу разогнать всех по домам сию минуту. Но твои претензии понятны. Попробую что-нибудь придумать… Юра обреченно вздохнул, но встал и поплелся в гостиную. В нее набилось столько народу, что не хватало воздуха. Йонас лавировал между гостями, останавливаясь то тут, то там — переброситься парой фраз. Но Юра не слушал. Сидя на диване, смотрел в одну точку, не замечая ничего вокруг, и даже не удивился, когда к нему подошла Анна. — Какой-то ты сам не свой, — сказала она, опускаясь рядом. — А ты проницательна, — усмехнулся Юра. — Просто устал. — Может, стоило бы отдохнуть в тишине, а не в столь шумном месте?  — А мне негде больше находиться… Да и какая разница? Сколько ни лежи в постели, состояние не улучшается. Анна нахмурилась. — И давно оно такое? Юра дернул плечами: — Полгода? Год? — он поймал себя на мысли, что не знает, какой нынче месяц. Даже перевел взгляд на окно, но увидел лишь ночную черноту и неуверенно уточнил: — Сейчас же август? — Юр, я беспокоюсь за тебя. — Да ничего. Хандра со всеми случается. — Хандра? — удивилась Анна. — Вот как ты ее называешь. Она бывала и со мной, но пришлось обращаться ко врачу. — Неужели существуют целители грусти и уныния? — попытался пошутить Юра, но Анна смотрела на него серьезно. — Существуют психологи. И психиатры. — Ну, я не настолько чокнутый… — Помощь нужна не только чокнутым, какой бы смысл ты ни вкладывал в это слово. — Ань. — Юра отмахнулся. — У меня просто подавленность. — Или не просто. — Звякнув тяжелыми серьгами, она покачала головой. — Но ты не узнаешь, пока не поговоришь с квалифицированным специалистом. Живо представилось, как «квалифицированный специалист» вытаскивает из него признания о личном. И Юра щедро делится ими, анализирует чувства и эмоции. Перед чужим человеком. Ну уж нет! — Я ни к чему тебя не склоняю, — сказала Анна мягко. — В конце концов, психиатры не лезут в голову слишком глубоко. Опрашивают, ставят диагноз и прописывают лекарства. — О, вот теперь стало интереснее… — протянул Юра заинтригованно. Анна выудила визитку из своей маленькой сумочки и улыбнулась: — Держи телефон моего доктора. Вдруг надумаешь. Когда Юра пересказал разговор Йонасу, тот тоже воодушевился. — Если таблетки помогут вернуть тебя-прежнего, почему нет? В понедельник, по дороге из клиники домой Юра купил в аптеке упаковку антидепрессантов. Разворачивая инструкцию и напрочь игнорируя длинный список побочных эффектов, он испытывал энтузиазм, ведь простое решение нашлось — по словам врача, первые признаки улучшения должны проявиться уже через пару недель приема препарата. Юра отнесся к лечению ответственно: пил таблетки в строго обозначенное время, соблюдал диету, завязал с алкоголем, заставлял себя ложиться спать ровно в десять. И ждал. Но никаких положительных изменений не наблюдалось, зато отрицательных — хоть отбавляй. Сознание мутилось, и чтобы работать, Юра с каждым разом прикладывал все больше усилий. Голову будто набили ватой, а после пробуждения она жутко болела. В зеркало без слез не взглянешь — лицо и шею обсыпало прыщами. А еще — напрочь пропало либидо. В последнее время у Юры и так не появлялось особого желания, но хотя бы раз в неделю секс все же случался. Пусть не такой горячий, как в начале отношений, да и раскачиваться приходилось долго, но Йонас хорошо знал Юрино тело и понимал, как его завести. Таблетки же отбили желание окончательно. Ночь за ночью, утро за утром Юра отказывал, ссылаясь на плохое самочувствие и побочные эффекты от препарата. — Тебе же обещали, что спустя пару недель улучшение наступит. Уже пора, — вздыхая, говорил Йонас. — Не обещали, а предполагали. И вообще у лекарств курс — полгода, а то и больше. Ожидание утомляло их обоих, а Юра все отчетливее понимал, что лечение не помогает. Чтобы не расстраивать Йонаса, он молчал и замыкался в себе. А тот, наоборот, давил с каждым днем сильнее: «Кот, ну хватит грустить. Посмотри какую-нибудь комедию, посмейся». «Пошли погуляем, развеешься, и настроение поднимется». «У тебя режим сна снова сбился. Восстанови, и сразу полегчает». «Съешь хоть что-нибудь. Не понимаю, почему так — целыми днями и крошки в рот не кладешь, но толстеешь». «Хватит себя жалеть». «Хватит спать». «Хватит ныть». — Хватит жить! — как-то раз не выдержал Юра. Но Йонас просто повторял обидные слова за самим же Юрой. Это он жаловался на лишний вес. Он уверял, что все пройдет, нужно лишь выспаться, отдохнуть или отвлечься. Он лелеял совершенно пустые надежды. Во время очередного длинного завтрака, пока Юра через силу жевал абсолютно безвкусный круассан, Йонас, строя планы на следующую неделю, вдруг поинтересовался: — Как будем отмечать 23 сентября? — Я совсем забыл, что у тебя скоро день рождения! — проглотив кусок пресного мякиша, воскликнул Юра. Вообще дни рождения они оба любили, и каждый год придумывали что-то новое: иногда ездили вдвоем в другие города на уик-энд, а если праздник выпадал на середину недели — снимали номер в каком-нибудь шикарном берлинском отеле; иногда устраивали тематические вечеринки с множеством гостей. — Как ты хочешь: весело со всеми или романтично вдвоем? — допытывался Йонас, вертя в пальцах карандаш. — Мне все равно, — сказал Юра. — Это же твой праздник, ты и выбирай. — Все равно? — В смысле, конечно нет, но… — осекся он, наткнувшись на недовольство во взгляде напротив. И, чтобы избежать очередной ссоры, Юра дал ответ, который хотел бы услышать Йонас: — Давай устроим тусовку. Необходимость делать выбор стала еще одним видом пыток для Юры. Приготовить угощения самим или предложить гостям принести свои? Пить легкий алкоголь или крепкий? Даже такие простые решения он принимал с трудом, ведь продолжал вообще ничего не хотеть. — Когда уже помогут эти чертовы таблетки? — спрашивал Юра прыщавого парня в зеркале. Но тот лишь задавался новым вопросом: — А помогут ли они вообще? В итоге день рождения Йонаса превратился в очередное собрание единомышленников. Гости обращали внимание только на именинника, и такое положение дел полностью устроило Юру. В середине вечера в одиночестве куря на балконе, он с унынием вспоминал прошлый год, когда казался совершенно другим человеком — и внешне, и внутренне. Видимо прежний Юра, по которому так скучал Йонас, действительно был другим: веселым и жизнерадостным. А нынешний стал полнейшим ничтожеством. Он бросил пить антидепрессанты — то, что изначально виделось легким путем решения проблемы, оказалось тупиком. Похоже, к тупику стремились и их отношения. Юра не мог сказать, когда именно среди множества Йонасовых единомышленников появился Адриан: темноволосый, изящный, с миндалевидными глазами и острыми скулами. Иногда он вел себя словно шумный подросток, но чаще, покачивая бокал вина в тонких пальцах, поддерживал серьезные разговоры. Йонас смотрел на Адриана не так, как смотрят на друзей или товарищей. И чем больше Юра наблюдал за ними, тем явственнее замечал: в компании Адриана Йонас меняется — улыбается шире, говорит мягче, смотрит с нежностью. А тот, заправляя длинные пряди за уши, стреляя сверкающим взглядом из-под полуопущенных ресниц, явно флиртует в ответ. Видя все это, Юра не делал ровным счетом ничего. Он, может, и хотел бы ощутить ревность, но в душе не дрогнула ни одна струна — в ней жила непоколебимая уверенность: даже по уши влюбившись в другого, Йонас не станет изменять. Ведь семья для него — священна, а Юра — и есть семья. Но в то же время, чувствуя себя полным ничтожеством, подсознательно он уже смирился с фактом измены и даже простил Йонаса за нее. Адриан — красивый, веселый, бойкий, а Юра превратился в унылое, безэмоциональное существо, чью привлекательность расплавили антидепрессанты. Йонас достоин лучшего. В конце концов, когда между ними в последний раз случалась близость? Но в какой-то момент внутри все же всколыхнулось чувство, правда не ревности или злости. А страха. Пришло осознание: от новых отношений Йонаса отделяет лишь несколько слов о расставании. И стоит их произнести — Юра останется один. Он проснулся посреди ночи в ужасе — показалось, что в центре спальни разверзлась пропасть, и в нее тут же хлынула черная вода. Боясь утонуть в темноте и холоде, Юра всем телом прижался к Йонасу и, безостановочно покрывая поцелуями плечи, ненавидя себя за слабость, прошептал: — Ты до сих пор меня любишь? Йонас повернулся к нему, удивленно посмотрел в глаза и погладил по щеке. — Что за странные вопросы, кот? Конечно, люблю. — Даже сейчас? Даже когда я такой? Йонас промолчал. Хотелось спросить еще: «Ты не бросишь меня? Пообещай, что не бросишь», но Юра боялся услышать ответ. Вместо этого он опустил руку вниз и прильнул к губам, а Йонас, верно интерпретировав его действия, томно вздохнул и крепче прижал Юру к себе. Желания заниматься сексом не было никакого, но Юра не знал другого способа удержать Йонаса. Имитируя страсть и притворяясь, что жмурится от удовольствия, он закрывал глаза и надеялся, что все закончится побыстрее. Но ни этот раз, ни последующие не помогли его удержать. Адриан продолжал ласково улыбаться Йонасу, тот рядом с ним светлел и искрился. А Юре становилось все очевиднее: вцепившись мертвой хваткой, он не дает любимому человеку свободно дышать, делает его несчастным. Значит, нужно набраться храбрости и исчезнуть. Нужно отпустить. Поэтому в ноябре, после очередной вечеринки убирая квартиру, Юра, как бы между делом, спросил: — Не думаешь, что нам с тобой стоит взять паузу? Йонас даже головы к нему не повернул — продолжая протирать полотенцем вымытую посуду, ответил вопросом на вопрос: — А почему ты об этом думаешь? — Мне кажется, она нам нужна. — Нам? — В первую очередь — тебе. Юра напрягся, а Йонас лишь пожал плечами. — Ладно. Как скажешь. К Юргену переедешь? Юра промолчал и ушел в комнату собирать вещи. Он рассчитывал на иную реакцию: думал, что Йонас попросит не принимать поспешных решений, попытается поговорить, объяснить, поспорить. Разозлится, в конце концов. А его равнодушие оказалось слишком неожиданным. Тугой узел обиды оплел и сдавил сердце. Впрочем, больно было не до такой степени, чтобы передумать и взять свои слова обратно. Застав его у себя на пороге с горой вещей и синтезатором, Юрген нахмурился и в который раз спросил: — Что опять случилось? Не виделись всего пару месяцев, а тебя не узнать… — Страшным стал? — ухмыльнулся Юра. — Да нет, просто… Проходи. Шагнув в прихожую, он и глазом моргнуть не успел, как очутился в бережных объятиях друга. Вдохнул аромат знакомого пряного парфюма — и будто переместился в другой более теплый и яркий мир, а закрыв глаза, почувствовал, как узел в груди постепенно ослабевает. Юрген не задавал никаких вопросов, лишь сказал: — Разложи и застели диван без меня. Я дома не один… Он даже не поинтересовался, долго ли Юра собрался у него оставаться, впрочем, тот и сам не знал. Видимо, пока не приведет жизнь в порядок и не найдет новую квартиру. Да, они с Йонасом «взяли паузу», но оба прекрасно понимали: это вовсе не пауза. Это конец. Странно, но Юра не испытывал никаких эмоций: ни грусти, ни горя, ни облегчения. Даже Юрген, увидев его за инструментом следующим утром, уточнил: — Может, тебе необходимо напиться или поплакаться в жилетку? На крайний случай хотя бы перемыть Йонасу кости? — Я в порядке, — ответил Юра. — Мне заказы нужно сдавать, накопилось много. — И невозмутимо принялся за них. Он оказался нетребовательным гостем и неплохим соседом. Спал в гостиной, работал там же — в наушниках, чтобы не шуметь. Кормил и выгуливал Пикса, прибирался, покупал продукты. Они с Юргеном, похожие по характеру, отлично сосуществовали друг с другом. С кем Юрген был в ночь переезда, оставалось загадкой, которую особо-то не хотелось разгадывать. Юра утратил интерес ко всему и просто кивал, когда Юрген, в очередной раз уезжая куда-то вечером, обещал вернуться к утру и оставлял квартиру в полном его распоряжении. Спустя две недели Юра, наконец, разобрался с долгами, но, не успел даже с облегчением выдохнуть, как к своему полнейшему ужасу услышал: — Раз ты теперь свободен, давай писать вместе? Меня не отпускает история твоей первой любви в пионерском лагере. Я кое-какие стихи накидал. Юра знал наверняка: ничего толкового у них не выйдет. Сколько лет он не сочинял для души? Года два? Три? Нескончаемая череда саундтреков вкупе с проблемными отношениями высосали все силы и исчерпали остатки таланта. Но Юрген выглядел так вдохновленно, да и столько для Юры сделал — тот просто не мог ему отказать. Закрывшись в кабинете, разложив на столе листы с набросками текстов и нот, Юрген велел: — Читай. Думай. Хочешь, сбегаю за ромом? Юра кивнул — устраивать мозговой штурм и формировать идеи под выпивку всегда веселее, тем более антидепрессанты он бросил, а значит, можно себя не ограничивать. Просматривая черновики, он поражался, насколько четко Юрген уловил его чувства. Обрывки воспоминаний, неясные отпечатки былых эмоций, которые когда-то вылились из пьяного Юры потоком, Юрген превратил в прекрасные стихи. Они иглами пронзали сердце и воскрешали в нем давно забытые образы. Но с работой в тот вечер не сложилось — Юрген вернулся из магазина не один. — Представляешь, случайно встретились у прилавка с фруктами, — извиняющимся тоном объяснил он, — на том же месте, где полгода назад познакомились. Судьба указывает, что сегодняшний день мы обязаны провести рядом… В общем, Юра — это моя девушка Софи. Софи — это мой соавтор — Юра. Такая внезапная смена планов очень даже обрадовала Юру, ведь необходимость погружаться в омут прошлого и продумывать музыку откладывалась. А Софи ему очень понравилась — внешне тихая и скромная, но с огромным внутренним миром, за вечер она рассказала сотню увлекательных историй. Юра с восторгом и белой завистью наблюдал за ней и Юргеном: гармоничные чуть ли ни в каждом движении и взгляде, они словно были продолжением друг друга. То, от чего Юра пытался убежать, ночью все равно его догнало. Сон не шел. Снова и снова прокручивая строчки из прекрасных стихов, он кутался в кокон из одеяла, пытаясь спрятаться от образов и звуков, заполняющих хмельную голову. В ней играла «Колыбельная», шумела ивовая листва и раздавались слова прощания. Володины глаза блестели слезами, дрожащие пальцы сжимали Юрины плечи. И как же хотелось оказаться в этих объятиях, но не там, в прошлом, а здесь — в настоящем. Не в восемьдесят шестом, а сейчас. «Неужели и правда прошло столько лет?» — думал Юра, проваливаясь в дрему, но внезапное осознание ударило по затылку и заставило проснуться. Он сел на диване, бормоча себе под нос: — Мы ведь обещали… Под ивой, в июне девяносто шестого… Год назад! Забыл… — И, со стоном плюхнувшись обратно, прикрыл лицо руками. — Я забыл! Но какая, вообще-то, разница: опоздал или нет? Ведь и Володя не пришел бы туда —  он еще в девяносто втором вычеркнул из своей жизни Юру, когда забрал письма, не оставив ни единой весточки. А теперь Юра ему и подавно не нужен. Да, когда-то их любовь действительно пылала ярче сверхновой, грозя сжечь пространство вокруг, и ничего важнее ее в мире не существовало. Но время беспощадно, оно гасит любой огонь, затирает острые углы, словно поток воды, медленно и незаметно обтачивающий камень. И то, что раньше казалось самым важным и огромным в мире, превращается в маленькое, тусклое и далекое. Появляются другие дела и заботы, на месте старых рождаются новые эмоции. Так случается со всеми, так случилось с Володей и Юркой. Однажды, на коротком отрезке жизни, узы возникших между ними чувств казались нерушимыми, а спустя одиннадцать лет, эти узы осыпались трухой. Давно не существовало «их» — вместе. Был отдельно Юра — двадцатисемилетний музыкант, живущий в Берлине, за тысячи километров от родины. И был Володя — тридцатилетний кто-то, неизвестно где. Но подсознание переубедить не настолько просто, как самого себя. Оно продолжало мечтать и, провалившись, наконец, в сон, Юра неведомым образом переместился во времени и в пространстве: из Берлина под Харьков. А Володя — пришел под иву. Пианино — то самое, из кинозала — стояло прямо у дерева с надписью «Ю+В» —  и как вообще оно тут очутилось? Володя небольшой саперской лопатой копал землю и не сразу заметил скрывающегося за густыми ветвями Юру. Сперва показалось: ничуть не изменился — все та же ровная спина в белой рубашке с коротким рукавом, синие шорты, кеды. Правда, красного галстука нет. Но вот Юра окликнул — и Володя обернулся. Дыхание сперло — изменился. Вроде бы стал выше, и волосы по-другому уложены, черты лица острее и строже, кожа — бледнее. А грустные серо-зеленые глаза за стеклами новых очков вмиг наполнились радостью. — Ты здесь, Юрочка! И не было ничего важнее момента, когда, отбросив в сторону рукоять лопаты, он устремился к нему и обнял. Не было ничего реальнее этого момента: тепла, запаха волос, вкуса губ… Юра проснулся, улыбаясь. «Еще мгновение, пожалуйста, еще маленькую секунду… не уходи…», — умолял он мысленно, цепляясь за тающую мечту. Но, открыв глаза, увидел гостиную Юргена и ночной Берлин за окном. Резко скинув одеяло, Юра опустил ноги на пол и вцепился пальцами в обивку дивана, сдерживая клокочущие в горле слезы. Впервые за долгие месяцы он чувствовал боль — всепоглощающую, заполняющую каждую клетку тела, каждый атом души. Ему бы порадоваться — ожила хоть какая-то эмоция. Но боль была невыносимой, она раздирала грудь. Юра не знал иного способа справиться с ней — встал и, надев наушники, уселся за синтезатор. Он не замечал, как утекают секунды, минуты и часы. Неудержимо тянуло обратно — в «Ласточку», под иву, к Володе, а музыка помогала вернуться в тот прекрасный сон, продлила их встречу: Юра смотрел на него, говорил с ним, касался, целовал.    Но вдруг чья-то рука легла на плечо. Фантазия рухнула, Юра дернулся, обернулся и осоловело посмотрел на Юргена. Тот жестами попросил снять наушники и нахмурился: — Ты вообще спал? — Да, немного. Наверное… А сколько времени? — Половина десятого. За окном уже и правда виднелось пасмурное утреннее небо. — Надеюсь, бессонница дала хорошие плоды, — улыбнулся Юрген. — Сейчас сварю кофе, а потом сыграешь. Да? Спустя двадцать минут, сидя за синтезатором рядом с Юрой, он пришел в полнейший восторг: — Ну просто… просто… я слов подобрать не могу! Ничего лучше этого ты еще никогда не писал. Разумеется, есть над чем подумать, но я уже слышу, как круто будет звучать итог. Даже не знаю, стоит ли превращать в песню настолько эмоциональную мелодию. Не лучше сделать… симфонию? Юра покачал головой. — Там должен звучать голос, ведь меня вдохновили твои стихи. — Хорошо, ладно… Разберемся. — Юрген, радуясь, заключил его в объятия. — Ты невероятный! Какое же везение, что такой друг достался именно мне, а не кому-то еще. Больше двух недель они работали с новым материалом, но музыке все равно чего-то не хватало. Никак не удавалось уловить, чего именно. Будто слово, которое знаешь, но не можешь вспомнить, вертится на языке, так и какой-то далекий полузабытый мотив щекотал кончики Юриных пальцев, а в мелодию не превращался. Понять бы, где он его слышал, найти бы недостающий кусочек пазла. Хотя бы узнать, что за инструмент там был. Не флейта ли? Занимаясь творчеством в паре с Юргеном, Юра искренне наслаждался, но один огромный жирный минус перечеркивал любые плюсы. С каждым днем все глубже бередя свои старые раны, он причинял себе боль. И знал: рано или поздно достигнет грани, за которой боль эта станет нестерпимой. Порой связь с реальностью обрывалась совершенно. Пока пальцы летали над клавишами, Володя сидел рядом: слушал, улыбаясь, позволял уложить голову себе на плечо и гладил по волосам. Фантазия подкупала, дразнила, затягивала, и приходилось прикладывать уйму усилий, чтобы не раствориться в ней полностью и не сойти с ума. И до чего же мучительно сжималось сердце, когда музыка затихала, и образ Володи таял в пространстве комнаты. Спустя две недели Юра, наконец, вспомнил мотив, который искал — мелодию, сочиненную еще во время учебы в консерватории, но из-за недостатка опыта так не ставшую полноценным произведением.  Кажется, теперь настал ее час. За всю жизнь Юра не выбросил ни одного черновика — старые забрал из Ораниенбурга и вместе с новыми бережно хранил в отдельной папке. Правда, теперь эта папка осталась лежать в квартире Йонаса, ведь, переезжая, Юра забрал лишь синтезатор, компьютер и сумку одежды — с остальным решил разобраться позже, но за прошедший месяц так и не разобрался. Необходимость заполучить черновики оказалась сильнее гордости или обиды. — Алло? — прозвучал в телефоне знакомый голос. — Привет. Извини, не хотел отвлекать. Мне нужно забрать кое-что по работе и еще, наверное, зимнее пальто… Я могу заскочить? — Конечно, кот, в любое время. Если что — у тебя есть ключи. Слушая короткие гудки, Юра так и замер с трубкой в руке. «Кот…» Интересно, Йонас его так по привычке назвал или… Или все еще полагал, что они вместе и на самом деле просто «взяли паузу»? Рассчитывая не застать никого дома, он поехал за черновиками в будний день ближе к обеду. Теребя в кармане связку ключей, нажал на звонок — за дверью раздались шаги. Юра тяжело вздохнул. А увидев на пороге заспанного Йонаса, ощутил, как в груди разлилось тепло. Неужели, соскучился? Отмахнувшись от этой мысли, Юра молча разулся и прошел вглубь квартиры, намереваясь быстро прошмыгнуть в спальню. Но вдруг застыл. В кухне сидел Адриан: одетый в домашнюю одежду и, мало того, — в Юрину любимую футболку. На столе были разложены булочки, сыр и колбаса, масло, джемы и прочие атрибуты долгого немецкого завтрака. В среду? — Привет, — сказал Адриан с улыбкой и предложил: — Присоединяйся. У нас тут куча еды. «У нас», — мысленно повторил Юра. — Нет, спасибо, я ненадолго. В спальне он увидел смятую постель. Во рту стало горько. «Нет, я не должен злиться или обижаться, Йонас имел на это полное право. Я же сам решил отойти в сторону и дать ему свободу, какой смысл теперь жалеть?», —   убеждал себя Юра, роясь в ящике стола. Найдя папку с черновиками, он заглянул в шкаф с верхней одеждой и вдруг услышал скрип открывающейся комнатной двери, а затем щелчок замка. — Я договорюсь с друзьями приехать на машине за вещами, — не оборачиваясь, сказал Юра. —  Когда тебе удобно? Йонас не ответил, но приблизился на пару шагов и встал позади. Еще мгновение — и он обнял Юру со спины, уткнулся носом в изгиб шеи и, глубоко вздохнув, прошептал: — Никогда. Не нужно ничего забирать, кот. Пожалуйста, останься. Стоило бы вырваться из его рук, но Юра, наоборот, расслабился и обмяк. Запрокинул голову и уперся затылком Йонасу в плечо, подставляя под поцелуи подбородок и щеку. — У тебя там Адриан… — пробормотал Юра, не предпринимая, впрочем, ни единой попытки его остановить, — вы же живете вместе. — Мы не живем… я не живу без тебя. Адриан — просто временное увлечение, которое завтра пройдет. Мне нужен ты… Пожалуйста, кот, вернись. Юра обернулся и крепко прижался к Йонасу, ощущая привычное и слишком необходимое тепло: настоящее, а не выдуманное. Мучительная боль ослабила хватку, а туманное марево образов прошлого развеялось, будто от порыва ветра. Йонас потянулся к его губам, и, отвечая на поцелуй, Юра мысленно умолял себя держаться за то, что существует здесь и сейчас, а не давно похоронено во времени: «Вот она —  твоя реальность, а Володя — лишь сон и плод воображения». — Хорошо, я вернусь, — прошептал он и почувствовал, как Йонас улыбнулся. — Сейчас поеду за вещами, меня не будет пару часов, а ты пока… — …все закончу с Адрианом. Я понял. — И сделай уборку, — Юра кивнул на смятую постель. А чуть позже, собирая провода от синтезатора в квартире Юргена, он не мог отвязаться от мысли: «Не зря ли я возвращаюсь?» Но ему хотелось просто плыть по течению, не беспокоясь ни о чем, не отвечая ни за что, даже за себя. Объяснения с Юргеном заняли еще час. — Точно не пропадешь? — Точно. Жди в гости каждую неделю. Слово даю — мы закончим «Ласточку» до конца будущего года. Похоже, Юрген не поверил, но все же пожелал удачи и отпустил. Дом встретил ослепительным солнечным светом и сквозняком — все окна нараспашку, а чистота такая, что блестели даже матовые поверхности. Однако, устанавливая синтезатор на стойку, Юра нашел на полу кусочек незнакомой упаковки от презервативов и с равнодушным видом протянул Йонасу. За ужином оба молчали. Тишина давила, и Юра торопился лечь в кровать. Йонас не сказал ни слова против и принес ту самую любимую домашнюю футболку — идеально выглаженную и благоухающую стиральным порошком. Но в постели не удалось ни уснуть, ни даже просто расслабиться, ведь здесь спал чужой человек, и с ним Йонас занимался любовью. Проворочавшись до трех ночи, Юра ушел в гостиную. — Почему ты здесь? — застав его утром на диване, удивился Йонас. — Мне неприятно лежать там, где спал Адриан, везде его пот, я брезгую, — просипел Юра, прячась от света под плед. — Но белье перестелено полностью… Юра тяжело вздохнул — и как объяснить Йонасу эту новую придурь? — Тогда, надо постирать подушку. И одеяло. И матрас тоже. А лучше — сжечь. — Так, может, и диван выбросим, раз Адриан на нем сидел? — Йонас устроился рядом, стащил с Юры плед и погладил пальцами щеку. — Кот, нельзя считать это изменой. Мы расстались. Даже инициатором был не я, а ты. — Знаю, — прошептал Юра. — Давай махнемся местами? — Давай. — Кивнул Йонас. — Спи у стены. Все вернулось на круги своя: работа, усталость, выгоревшая любовь, а еще вечеринки. И на каждой присутствовал Адриан. Подавленный, он бросал тяжелые взгляды на Йонаса и злые — на Юру. Тот его успешно игнорировал, пока в один из вечеров Адриан не сел рядом и, помолчав несколько минут, не спросил фальшиво равнодушным тоном: — И долго ты планируешь притворяться? — Притворяться? — не понял Юра. — Да, что весь такой несчастный, болеешь постоянно. Рано или поздно обман вскроется, и ты больше не сможешь манипулировать Йонасом, ведь он увидит твою истинную суть. Юра усмехнулся. — Уж он-то мою истинную суть видит прекрасно. Адриан ничего не ответил и резко встал, легонько задев плечом Юрино. Воздух вокруг наполнился ароматом фундука — парфюма брошенного любовника. До конца вечера Юра тупо пялился в стену и задыхался от этого запаха, такого навязчивого, будто вся одежда пропиталась им насквозь. Уже несколько недель обоняние, словно атрофированное, не функционировало — он не ощущал даже вкуса еды. Но цепкий душок Адриана преследовал повсюду: стоял в квартире, и особенно — в спальне, подобно очагу гамма-излучения его источала Юрина футболка, которую Адриан носил, и в которой, видимо, спал. Но даже избавившись от нее, вывести фундук не получилось. Чувствуя себя каким-то животным, чью территорию пометила враждебная особь, Юра как помешанный распылял любимую туалетную воду повсюду, но и она не перебивала въедливого запаха. Вскоре опротивел и Йонас. Интересы, привычки, черты, которые раньше нравились, начали раздражать, а физическая близость превратилась в насилие над собой. — Йось, не сегодня. И завтра не факт… — в очередной раз сбрасывая с талии настойчивую руку, просил Юра. — Кот, это из-за Адриана? — Нет. И не вздумай навязать себе чувство вины. Ты имел полное право. — Все же я ранил тебя. И, похоже, очень сильно… Йонаса крепко тряхнуло Юриным уходом. Он стал внимательнее и терпеливее, почти ничего не требовал. Наконец арендовал помещение для комьюнити-центра неподалеку от Александерплац и прекратил приводить домой знакомых. Пытаясь приободрить Юру, вносил в досуг разнообразие: приглашал в кино, театры и музеи, находил интересные экскурсии по городу и окрестностям, или просто звал прогуляться. Юра соглашался, ведь легче пойти, чем отказать, снова ссылаясь на усталость и отсутствие настроения. Он все гадал: надолго ли Йонасу хватит терпения не высказывать претензий на безэмоциональность и холодность? Хватило почти на полгода. Ругань по пустякам вернулась. Но если раньше в ответ Юра хоть как-то реагировал: раздражался, спорил или пытался помириться, то теперь, прячась за глухой стеной равнодушия, просто ждал, пока буря утихнет сама. Он даже перестал бояться расставания. «Пусть бросает. Все равно отношения не приносят ничего хорошего». Но, по правде говоря, именно Юра ничего в них не привносил. С каждым днем он все глубже проваливался в бездонную яму апатии и остановиться не мог — просто не находил в себе ни желания, ни сил затормозить. Ему было начхать на все, кроме раздражающего аромата фундука, из-за которого дом больше не казался домом. Не выдержав, Юра пожаловался Йонасу: — Я не могу здесь находиться. — Давай выберемся в отпуск? — предложил тот. — За пару недель соскучишься, а когда вернешься, сразу поймешь, насколько тебе дороги эти стены, и что ты среди них не чужой. Без особого энтузиазма Юра согласился — все одно: сидеть взаперти или где-то бродить. В конце мая они поехали в Литву, и посетили за неделю два небольших городка на берегу Балтийского моря, днем гуляя по узким старым улицам, музеям и паркам, а вечера проводя в барах. Больше всего Юре нравилось возвращаться в гостиницу — физическая усталость в сочетании с дозой алкоголя в крови помогали поскорее уснуть беспокойным сном. В последнем городе их путешествия — Вильнюсе — Юра увидел афишу спектакля Романа Виктюка «М. Баттерфляй» и предложил сходить. Йонас отнесся со скепсисом — представление шло на русском языке, он бы ни слова не понял, — но предложение принял, видимо, обрадованный, что Юра захотел чего-то сам. В итоге спектакль произвел неожиданный эффект. Покидая здание театра, Юра ощущал смутное беспокойство, но не понимал причины. Холодное и скользкое, словно щупальце глубоководного чудовища, чувство расползалось внутри, оплетая и сдавливая легкие. Лишь бы не дать ему добраться до сердца, Юра отправился в бар — поскорее опьянеть и отключиться. Но вино не спасло. Поздней ночью, лежа в кровати без сна, Юра повторял в голове одну и ту же фразу, прозвучавшую в постановке: «Теперь, когда открылась тайна его любви, ему не осталось ничего, кроме воспоминаний». Опознать суть чудовища внутри оказалось не так уж и сложно — опять образы прошлого и воспоминания о Володе. Но как сюжет про француза и китайского шпиона спровоцировал их? Может, повлияла русская речь, которую Юра не слышал много лет? Русский — не родной язык, но на нем он думал, на нем давал обещания и признавался в любви вожатому пятого отряда, на нем прощался, а потом — писал письма. Минуло почти два года с даты обещанной встречи под ивой —  два года мертва надежда увидеться снова. Значит, надо оплакать ее и отпустить. До утра Юра не сомкнул глаз. В полдевятого, разбитый и злой, сидел в кровати, пока Йонас паковал чемоданы. — Кот, одевайся. У нас самолет через три часа. — Не слишком ли рано? Нам придется долго торчать в аэропорту перед посадкой. — А если очередь на регистрацию большая? — Йонас явно сдерживался, чтобы не повысить голос. — Пойдем, мы успеем позавтракать. Юра постарался подняться, но голова ни в какую не отрывалась от подушки. После нескольких провальных попыток злость на свое бестолковое состояние, лень, апатию и хандру закипела внутри. Юра искренне не хотел срываться, но она переполнила душу и вылилась наружу. — Да отстань ты! — воскликнул он и упал обратно на кровать, понимая, что вышел из себя из-за пустяка. Следом за головой все тело стало просто неподъемным, хотелось застыть на месте и превратиться в каменное изваяние. Если бы Йонас не принялся трясти за плечи, вытаскивая из постели, Юра так и лежал бы тут, наплевав на последствия. — Йося, уйди, — простонал он и оттолкнул его, случайно ударив локтем в подбородок. — Сколько мне еще терпеть эти дурацкие выходки? Я не железный, Юра. Хватит, прекращай! — Я не знаю, как… — пробормотал тот, глядя в одну точку. — Или не хочешь знать? Может тебе просто нравится вить из меня веревки? Что произошло? Я даже не помню, каким ты был раньше. Был ли вообще? Неужели Юра, которого я полюбил в начале отношений, — лишь фальшивый образ, а то, кем ты являешься сейчас — твое истинное лицо? Юра молчал, продолжая смотреть в пустоту перед собой. — Клянусь, — прошипел Йонас сквозь зубы, — если через десять минут ты не соберешься, я улечу домой один. Добирайся потом самостоятельно. Эта угроза сработала. «Возиться с покупкой новых билетов и поиском маршрута сложнее, чем подняться с кровати сейчас», — рассудил Юра и встал. Весь путь до Берлина они не разговаривали: Йонас заметно злился, но, очевидно, не хотел продлевать ссору, а Юра ощущал себя совершенно потерянным. Зайдя в квартиру, Йонас принялся готовить ужин: молча вытащил из морозилки овощи, включил духовку, нажал таймер. Сжал пальцами край столешницы и рвано выдохнул. Под потолком словно скапливались грозовые тучи — еще немного, и разразится буря. Страх нового потрясения из-за неминуемого скандала болезненно стиснул сердце. Следовало немедленно сбежать отсюда и заглушить саднящую боль. Лучшего анальгетика, чем алкоголь, Юра не знал, поэтому прихватил один из парных бокалов для вина и ретировался из дома. Моцштрассе уже начинала сиять неоном в преддверии ночи, оранжевый диск закатного солнца медленно опускался за крыши старых зданий. Зайдя в магазин, Юра купил первую попавшуюся бутылку белого вина с отвинчивающейся крышкой и тубу лукового «Принглса». Устроившись на скамейке рядом с антикварной лавкой, выпил бокал и налил еще. Раздражающе яркие кислотные цвета стали резать глаза — скорее бы наступила уютная темнота. Но, кроме хаоса цвета, Юру окружил хаос жизни: мимо пролетали велосипедисты и сновали пешеходы, шумели посетители на летней веранде азиатского ресторанчика через дорогу. Вторгаясь в личное пространство, две девушки за крайним столиком удивленно поглядывали на него. Должно быть, представшая перед ними картина была действительно странной: какой-то парень, сидя в одиночестве посреди улицы, пьет вино из красивого свадебного бокала, двумя пальцами держа тонкую ножку, и хрустит чипсами, осыпаясь крошками, как свинья. В голове набатом били сказанные Йонасом слова: «То, кем ты являешься сейчас — твое истинное лицо». А что, если он прав? Вдруг это не временное расстройство, а необратимая патология, и Юра никогда не вернется в прежнее состояние? Ведь в текущее он пришел уже давно, и ничего не помогает, и лучше не становится. Да, внешне оно не проявляется, Юра функционирует нормально: работает, общается с людьми, выполняет ежедневную рутину, даже сексом иногда занимается, пусть и через силу. Проблема не снаружи, а внутри — там он весь искореженный и поломанный. И как же сильно и долго с ним мучался Йонас, сколько предпринял бесполезных попыток наладить отношения, и до сих пор не опускает рук. Ведь любит по-настоящему. — Любит ли? — прошептал Юра вслух, опустошая третий бокал. Любит. Улыбчивого студента консерватории, с восторгом глядящего на Берлин, неравнодушного пылкого Юру, который хватался за Йонаса и шел следом, надеясь, что он сможет спасти его от самого себя. Но того Юры давно нет. А спасать нынешнего уже бессмысленно. Он задавался вопросами: «И зачем я вернулся к Йонасу, зачем дал надежду? —  и сразу отвечал: — Из-за страха одиночества. Хотел найти место, приют, где безопасно и тепло. Я — эгоист. Решил присосаться к Йонасу пиявкой, и подпитываться чужими чувствами». Юра искренне пытался быть надежным и любящим партнером, отдавал последние крохи эмоций, накопленные с величайшим трудом, но получалось из рук вон плохо. Он страдал сам и заставил страдать Йонаса — таков итог их долгой и трудной истории. Допивая остатки вина, Юра выронил бокал из негнущихся пальцев, и осколки стекла разлетелись по асфальту, поблескивая всеми цветами радуги в отсветах неона. — Ну да, — кивнул Юра, поднимаясь со скамейки. — Это знак. Вернувшись домой, он обнаружил Йонаса на кухне. Тот тоже пил. Сев за стол напротив, Юра посмотрел ему в глаза и произнес с неожиданной твердостью: — Нам нужно расстаться. Сделав большой глоток и скривившись, Йонас просто кивнул. — Да, так будет лучше. Юра нащупал в кармане джинсов пачку сигарет и вышел на балкон. Выдыхая дым в ночное небо Берлина, он грустно улыбался. Надо же, а ведь когда-то внутри жила абсолютная уверенность, что их отношения с Йонасом невозможно разрушить. Что они — навсегда.