Симфония чёрной воды

2007 год, май В начале месяца Володю незапланированно сорвали в трехдневную командировку — на дальнем объекте в области произошла авария и требовалось срочное вмешательство начальника. — Не переживай, за три дня ничего страшного не случится, — заверил Юра. — Герда присмотрит за нами с Толей. Он сунул ему в руки сверток бутербродов и термос с чаем. Володя даже смутился. — Необязательно было, Юр, я бы остановился на заправке перекусить… — Бери! Приготовлено с любовью. Поцеловав его в щеку и дав обещание страшно соскучиться буквально спустя пару часов, Володя уехал. А Юра уже следующим утром осознал: что-то явно пошло не так. Он снова проснулся на диване у себя в кабинете, снова увидел несколько пустых бутылок на столе и полную пепельницу окурков. И снова события вчерашнего вечера мельтешили в голове смазанными отрывками. Юра помнил, как после ужина перекинулся парой фраз с Толей, а потом открыл кухонный шкафчик, и достал наконец коньяк. Всю предыдущую неделю Юра стойко держался, но теперь риски наговорить обидных вещей в пьяном бреду отсутствовали, ведь Володи дома нет. Коньяком дело не ограничилось. Видимо, он бегал в магазин за добавкой, иначе откуда взялись еще две пустые бутылки? Видимо, пытался сочинять и ругался с пианино — вон, под ним разбросаны ошметки нотной тетради. Но, в отличие от прошлого раза, когда Юра так же проснулся и ни черта не помнил, сегодня сил бороться ни с похмельем, ни с новой тягой к алкоголю не было. Он спустился вниз, уселся за стол, поймав настороженный взгляд стоящего у плиты Толи, заподозрил неладное: — Я вчера ничего не натворил? Тот дернул плечами, снимая яичницу со сковородки: — Ну вы поругались с кем-то в кабинете, а потом лежали на диване и подпевали клипам по телеку. И еще пытались уговорить Герду написать «Мастера и Маргариту» вместо вас… Юра вздохнул и уточнил: — Она не согласилась? Толя снисходительно улыбнулся и, поставив перед ним тарелку с завтраком и чашку кофе, ретировался к себе в комнату. А Юра принялся рыскать по шкафчикам надеясь найти там чего-нибудь спиртного. Возликовал, обнаружив среди масел и соусов флакон рижского бальзама, который, скорее всего, Володе подарили в качестве сувенира. На этикетке четко значилось: сорок пять градусов. Не раздумывая добавив в кофе щедрую порцию, Юра сделал глоток — шум в голове чуть поутих, — и он пошел собираться. Только перед выходом из дома заметил, что надел футболку наизнанку, тут же стянул ее и спросил у зеркала: — Может, вселенная посылает знак, и не стоит мне идти в магазин? Похмелился, и хватит. Я же не алкоголик, а так и до запоя недалеко… А спустя полчаса у алкогольного прилавка он твердо решил: «Нет, это последний раз. Завтра протрезвею и к приезду Володи буду выглядеть молодцом». День закончился, а следующий повторился, как под копирку. Юра не выполнил данных самому себе обещаний, и даже умудрился проспать Володин приезд. Разлепив опухшие веки, сквозь похмельную муть заметил темный силуэт в дверном проеме, а сфокусировавшись, узнал Володю. Ошарашенно осматривая бедлам, царящий в кабинете, тот даже не переступил порог, словно брезговал входить в такой гадюшник. Одновременно хмуро и грустно он взглянул Юре в глаза, а затем, ничего не сказав, развернулся и исчез. Юру окатило ледяной волной вины. Она сковала по рукам и ногам, не давая двигаться, удалось лишь зажмуриться, сгорая от стыда, и подумать: «Как же Володя, наверное, от меня устал…» Отвращение к себе оказалось сильнее похмелья. Юра заставил тело двигаться: встал, добрался до душа. Ужаснулся, увидев в отражении незнакомца: осунувшееся лицо, недельная щетина, глубокие тени под покрасневшими глазами, воронье гнездо вместо волос. Через сорок минут он спустился в кухню. Голова все еще раскалывалась, внутренности скручивало тошнотой, а горло превратилось в наждачку. Зато от него больше не воняло потом, только перегаром. — Прости меня, — сказал Юра негромко. Володя, поставив перед ним на стол стакан воды и несколько таблеток, кивнул: — Ты же знаешь, я всегда тебя прощу. — Я возьму себя в руки, обещаю. — Не оправдывайся, как маленький ребенок. Я же не ругаюсь. Но и чем помочь, не могу понять. — Если бы я сам понимал… — Не думал о том, чтобы вернуться в Германию? Вопрос пронзил Юру, словно удар молнии, он испуганно посмотрел на Володю. — Все-таки я тебе надоел? — Нет! Конечно нет… — Володя обнял его за плечи, прижал голову к своей груди, погладил по волосам. — Меньше всего на свете я хочу снова жить в разных городах, но мне кажется, твое состояние все хуже и хуже. То ли причина во мне, то ли в самом Харькове… Но ты уже давно не пишешь музыку, много пьешь и постоянно подавлен. Юра ухватился за его талию и, прижимаясь еще крепче, прошептал: — Причина точно не в тебе. Он продержался неделю. Семь дней по-честному не притрагивался к алкоголю и каждое утро садился за инструмент: торчал за ним по несколько часов, убеждая себя, что сочиненную чепуху не стоит сразу же выкидывать в мусорку. Семь дней Юра прилежно питался, в магазине окольными путями огибал винный отдел и старался к приходу Володи с работы прибираться и готовить ужин. Семь ночей спал с ним в спальне, а не в кабинете: долго пытался уснуть, но все же проваливался в поверхностную дремоту, сквозь которую просачивались странные пугающие образы. Семь раз они забывались после пробуждения, а на восьмой — нет. Все искрилось белым, словно зимой, но щеки обдувал теплый весенний ветер. Потребовалась пара минут, чтобы понять: это не снег, а лепестки абрикосового цветения. Вся земля была усеяна ими словно покрывалом, они кружили в воздухе, норовили попасть в рот и глаза. Юра шагал по дорожке: скрипели качели, девчонки пели песни, ребятня играла в рыцарей. Игнорируя хмурые взгляды мужика у гаража и пенсионеров, он прошел в дальний угол двора — и, словно в экран телевизора, заглянул в окна своей квартиры. Там маленький мальчик лет, может, семи, с недовольным лицом сидел на пуфике за черной громадиной пианино. — Юра, хватит капризничать, — говорила пожилая женщина, одетая в фиолетово-серое платье. — Еще два часа занятий, а гулять — потом. Никуда твой Шурик не денется. — Ему скоро на плавание, и до завтра на улицу он не выйдет, — обиженно канючил мальчик. — Ты никогда не станешь таким же великим музыкантом, как дедушка, если будешь непослушным, — повысила голос бабушка и уперла руки в бока. — У тебя на развлечения целая жизнь впереди, а сейчас — трать время с пользой. — Не хочу! — Юра с силой захлопнул крышку пианино и клавиши натужно взвыли все разом. Бабушка разозлилась: — Не смей! С инструментом нужно бережно обращаться. Увидь это твой дедушка, он бы тебе пальцы оторвал. — Как хорошо, что я уже никогда с ним не познакомлюсь! — крикнул Юра и насупился. От его слов бабушку будто током ударило, она замахнулась, явно намереваясь влепить внуку увесистый подзатыльник, но в последний момент опустила руку и снова повторила: — Не смей! Не говори подобных вещей, не оскорбляй память о дедушке. Она направилась к книжной полке, достала из верхнего шкафчика дряхлый картонный конверт и бережно извлекла оттуда грампластинку. Вставив ее в проигрыватель и настроив иголку, включила. Комнату тут же наполнила фортепианная музыка, а Юра замер. Эту реликвию в их семье берегли, словно зеницу ока, ведь сам факт ее существования иначе как чудом не назовешь. На ней сохранилось одно из концертных выступлений деда. Бабушка часто рассказывала, что в тридцатые годы музыку записывали странным способом — на диковинное устройство «рекордер». А маленький Юра всегда представлял его себе как пылесос: коробка со шлангом, который нужно подносить к роялю. Запись с концерта хранилась в одном из архивов Лейпцига — то ли на шеллаковой пластинке, то ли на медном мастер-диске. Юрин дальний родственник — двоюродный дядя по маминой линии — смог отыскать и перенести дедушкино выступление на винил, а затем отправил бабушке в Украину. Даже во сне Юра ощущал, насколько звучащая сейчас в комнате мелодия ценна. Она — единственное материальное доказательство того, что дедушка был музыкантом. Что он вообще был, ведь у бабушки не осталось даже фотографий. Пусть пластинка скрипела и прерывалась, да и длилась лишь пять минут, но все равно — мелодия вибрацией прошивала тело и, казалось, Юра ее не слышит, а скорее чувствует — низкую, гулкую. Безумно красивую, а еще невероятно сложную. Юра понимал: ему никогда такую не повторить. Он глубоко вдохнул и выкрикнутые минуту назад злые слова о дедушке, вместе с воздухом вернулись обратно в легкие и обожгли их. Юра виноват и должен искупить вину. Он обязан сидеть и заниматься днями напролет. Он обязан стать профессиональным музыкантом и научиться играть великое дедушкино произведение. Но вдруг в голову ворвалась иррациональная, алогичная для сна мысль: «Вообще-то, я никогда не слышал его, ведь бабушка никогда не включала мне ту пластинку», — и Юра проснулся. В груди давило, он минут пять слепо таращился в потолок спальни, вспоминая, где находится. Часы мигали цифрами «04:41», в сознании гудела и вибрировала музыка. Пытаясь задержать в памяти ее ноты, Юра резко скинул с себя одеяло, вскочил и устремился в кабинет. Но стоило сесть за пианино и занести руки над клавишами, как гул мелодии испарился, растаял, не оставив и следа. Юра закрыл лицо ладонями и прошептал: — Я ведь даже не знаю, чье произведение играл тогда дед… Почему решил, что способен его повторить? Но он все равно упрямо перебирал аккорды и октавы, силясь вытащить из памяти осколки услышанного во сне. Не Брамс, не Чайковский, не Шостакович… Но кто же? — Дед, подскажи мне, дай имя, — взмолился Юра, но ответом послужила удушающая тишина. «Размечтался, — насмешливо скрипнул внутренний голос. — Он не откликнется, ведь ты предал его наследие — бросил затею стать академическим музыкантом. И теперь не сможешь ничего: ни повторить такого мастерства, ни написать чего-то великого!» Палец дернулся и вместо «ля» Юра зажал «си» — фальшь резанула по ушам, и он с силой захлопнул крышку, придавив клавиши. Пианино натужно взвыло. — Не стать — значит, не стать, — прошипел Юра и, вскочив, открыл ящик стола. Схватив папку, в которой бережно хранил зерна будущих произведений, он распотрошил ее и бросил листы в мусорную корзину. «Вот теперь твоя музыка лежит там, где ей и место», — удовлетворенно произнес внутренний голос. Но ярость в груди продолжала клокотать. Юра знал: настанет момент, когда он пожалеет о содеянном, достанет черновики, вновь начнет корпеть над ними. И вновь сгорит дотла, отдав этому хламу остатки эмоций и сил. — Не я сгорю, а вы сгорите! Открыв балкон, Юра вынес на площадку корзину и взялся за зажигалку. Свернул трубочкой один из листов, подпалил его и бросил к остальным. А потом, ощущая неведомое ранее удовлетворение, стоял и смотрел, как языки пламени пожирают часы, дни и недели его трудов. — Что происходит? — раздался робкий вопрос за спиной. Юра вздрогнул, обернулся, увидел Володю. — Ты когда тут появился? — Минуту назад. Извини, не хотел пугать. Окно в спальне открыто, почувствовал запах гари… — Извини, не хотел будить. Я греюсь. — Он постарался натянуть на лицо улыбку — видимо, получилось криво. Володя с беспокойством сказал: — Ты не в порядке. Внутри будто лопнула последняя струна. — Да. Да, конечно, не в порядке! — выкрикнул Юра. — Потому что сочиняю ничтожный бред! Потому что я ничтожный, паршивый музыкант и никудышный композитор! Володя, и глазом не моргнув, ровным тоном произнес: — Неправда. Да, у тебя сейчас сложный период и ничего не получается из-за… — У меня никогда ничего не получается! — перебил Юра. — Всю жизнь я создаю второсортный шлак и мусор, достойный только сожжения! — Юр, для меня нет музыки, прекраснее твоей… Его слова должны были успокоить и поддержать, но наоборот саданули по сердцу ножом, и через открывшуюся брешь наружу потекла мерзость и грязь. — Да что ты можешь понимать, а? Человек, не отличающий даже Бетховена от Баха, простой слушатель, не осознающий ни глубины, ни объема того хаоса, который я пропускаю сквозь себя, пока пытаюсь упорядочить и заставить его звучать! Но ни ласка, ни забота не исчезли из Володиного голоса: — Как скажешь. Это действительно так. Юр, я не хочу ссориться. Ты рано встал, давай вернемся в кровать, выспимся, а потом спокойно поговорим… Но тот в ответ зло расхохотался. — Думаешь, посплю, и все пройдет? Конечно. Просто отдохни, Юра, просто не мельтеши здесь, не отсвечивай, ведь мешаешь, ведь с тобой сложно, ведь ты невыносим! — Пойми же, я лишь прошу тебя… — Перестань меня контролировать! Перестань лезть туда, куда тебя не зовут! Я сам разберусь! Я не… — Он осекся, наткнувшись на полный боли Володин взгляд, замолчал и, плюхнувшись обратно на пуфик, обмяк, словно кто-то перерезал нити, управляющие телом. — Мне остаться рядом или лучше уйти? — Уйди. Дай мне побыть одному. Не решаясь посмотреть на него, Юра услышал, как спустя несколько секунд дверь кабинета негромко захлопнулась. Добравшись до дивана, он упал лицом в подушку и с головой накрылся пледом. Хотелось бы разрыдаться — и выкинуть наружу все злые эмоции. Но даже намека на слезы не появлялось. Стоило бы спуститься к Володе, обнять и попросить прощения. Ведь Юра опять сделал ему больно. Опять разбудил среди ночи, и, терзаемый тревогой и обидой, тот теперь наверняка не может уснуть. Но Юра просто лежал — минуту, десять, час, два, мечтая лишь об одном: отключиться от мира, перестать в нем существовать и мучить своим существованием других. В кабинете постепенно светлело, снизу раздались первые утренние звуки: кипящего чайника, звона посуды. Чуть позже на улице зажужжала дверь гаража, заурчала мотором машина, хлопнули ворота. Володя уехал на работу. Кое-как Юра смог поднять себя на ноги, ненавидящим взглядом посмотрел на аппаратуру и вспомнил: способ погасить собственное сознание есть. И даже стыд перед Володей не остановил его от похода в магазин за ромом. Алкоголь помог уснуть поверхностным мутным сном, в который то и дело проникали неясные образы. Вечером он проснулся относительно протрезвевший, прислушался к голосам, доносящимся с первого этажа. Спрятал пустые бутылки от рома под стол, ожидая, что Володя вот-вот постучится и захочет поговорить. Но он так и не пришел. А Юра остался ночевать у себя. На следующий день все повторилось: Володя уехал, Юра, желая отключиться от мира, сходил в магазин, напился, уснул тревожным сном. Проснулся к вечеру, спрятал пустые бутылки. Несколько часов бесполезного бодрствования ожидал появления Володи. Настала ночь. Володя явился на третьи сутки — с тарелкой еды и вопросом: — Может, хоть сегодня переночуешь со мной? — Нет. — Почему? Он шагнул к нему ближе, а Юра отступил к окну, пытаясь скрыть исходящий от себя запах перегара. — Мне все еще хочется побыть одному. — Понял. Не побеспокою тебя столько, сколько нужно. Но, пожалуйста, не забывай про еду. А потом дни слились в один бесконечный повтор. С самого утра хаос мыслей прожигал череп. Пианино высилось пугающим белым призраком, синтезатор маячил черным осьминогом, раскинувшим щупальца-провода по полу. От взгляда на стопки дисков и книг начинало тошнить. Вот бы сбежать отсюда подальше. Но Юра понимал — куда ни денься, от себя не убежишь. И он шел в магазин — за легальным способом исчезнуть из реальности. Но к вечеру обязательно трезвел, лелея надежду, что Володя верит в легенду про «хочется побыть одному» и до сих пор не заподозрил его в пьянстве. В какой-то из дней — Юра уже перестал их считать, — в дверь деликатно постучали. Он лежал на диване: зажав в губах дымящий окурок, вертел в пальцах засаленный пояс грязного халата. Вздохнув, приготовился иметь дело с Володей, но в кабинет заглянул Толя: — Юр, извините, я воспользуюсь вашим компом? У меня операционка слетела, пытаюсь переустановить, а надо срочно посмотреть проходные баллы на бюджет… Он, казалось, совершенно не удивился ни царящему тут беспорядку, ни висящей в воздухе сигаретно-спиртовой вони. — Да, конечно. Чтобы не мешать, Юра решил пока сходить в магазин — у него как раз закончилась выпивка. А вернувшись спустя сорок минут, увидел Толю, вооруженного веником: он сгребал из-под стола и аппаратуры мусор, параллельно складывая в пакеты пустые бутылки. — Ну зачем ты? Я и сам способен... — Не переживайте, — улыбнулся Толя снисходительно и абсолютно искренне. — Мне не привыкать. И так обескураживала его улыбка — аж стало тошно. Действительно, Толе не привыкать — он всю жизнь убирает бутылки за алкашом. — Напоминаю тебе отца, да? Толя хмыкнул. — Есть немного. Внутренние демоны у вас разные, только справляетесь с ними вы одинаково. — Звеня пакетами, он направился к выходу из кабинета, но на пороге обернулся и спросил: — Если вам так плохо тут, почему не уедете? Вы же можете. Юра удивленно взглянул на него. — Тут? Нет, я просто… — объяснить не получилось, и Толя, пожав плечами, ушел. Ну вот, сперва Володя, а теперь и он озвучили эту мысль. Но неужели они не понимают? Дело не в месте, не в людях или окружающем пространстве. Проблема внутри самого Юры.

***

Очередным ничем не примечательным утром, едва разлепив глаза, Юра обнаружил рядом, на подлокотнике дивана, небольшую обитую синим бархатом коробочку. Открыв, нашел внутри записку и шикарный золотой браслет — крупные плоские звенья изящно переплетались между собой, идеально ложась на запястье. На изнанке центрального звена стояла выгравированная надпись: «Навсегда». Искренне не понимая, по какому поводу подарок, Юра прочел в записке: «С днем рождения! В холодильнике ждет торт и шампанское», — и схватился за голову: — Боже, неужели уже семнадцатое мая? За последнюю неделю Юра не обмолвился с Володей ни единым словом, но тот все равно позаботился о подарке, и, судя по весу браслета, бешено дорогом. Еще и гравировку заказал. И утром не стал будить для поздравления, а тихонько пробрался в кабинет и положил коробочку. Разумеется, он не мог не заметить окружающего бедлама: разбросанных по всему полу осколков стекла и ошметков бумаги — вчера, опять придя в бешенство от нелепости сочиненного отрывка, Юра порвал ноты и швырнул бутылку в стену. Вот вся легенда и рухнула. Впрочем, вряд ли Володя в нее верил, ведь невозможно было не почувствовать запаха спирта, пропитавшего весь второй этаж, да и Толя наверняка не держал в секрете вечные походы Юры в магазин. Но даже зная обо всем, Володя не ругался и не просил прекратить. Почему? Впервые за прошедшие дни сфокусировавшись не на своей боли, а на чужой, Юра подумал: «Что же я за монстр такой? Мне, конечно, плохо, но каково ему? А если он снова руки в кипяток сует, а если у него снова панические атаки? А я валяюсь тут, словно половая тряпка…» Он отважился взять телефон и набрать Володю, ожидая услышать холод на другом конце, но в трубке прозвучало обеспокоенное: — Ты в порядке? — Да. Позвонил поблагодарить за подарок и поздравление. Прости меня, Володь… Я ужасный эгоист: ушел в себя, совершенно забыв о твоих чувствах. Я искренне хочу со всем покончить, но не понимаю, как остановиться. Да, извинения и оправдания кажутся пустым трепом, но… — Это не пустой треп, — перебил Володя. — Я же вижу — тебе плохо. И ничуть не виню. Юр, скажи… ты просил меня на время отстраниться, а теперь звонишь. Твое состояние хоть немного улучшилось? Оставив вопрос без ответа, Юра невпопад сказал: — Браслет очень красивый. Но стоит, наверное, как крыло самолета. — Цена не имеет значения. Хочешь отметить день рождения, сходить в ресторан или приготовить пару салатов дома? Если, конечно, у тебя есть силы. Собираясь отказаться, Юра открыл дверь балкона и наткнулся на свое отражение в мутном стекле — и без того помятый вид усугубляли колом стоящие волосы и недельная щетина. Решив, что приход гостей вынудит его привести себя в порядок, Юра предложил: — Давай Машу с Димой позовем? И Полину тоже. — Хорошо. Позвоню и узнаю, свободны ли они сегодня. В любом случае я приеду с работы пораньше. — Устроим гриль во дворе? — Понял, куплю мяса. Сперва Юре даже удалось сымитировать нормальное утро: он сходил в душ, побрился и причесался, приготовил простенький обед — правда, совершенно безвкусный. Ровно в три гостиная ожила: Володя принес несколько пакетов из супермаркета. Вместе с ним пришли Маша с Димой и Полина. Дима как обычно сразу бросился к Толе — тот, сидящий в наушниках, подпрыгнул на стуле сперва от испуга, затем — от счастья. Маша отправилась хлопотать на кухне, взяв Полину под локоть. А та искренне возмущалась: — Ну у нас и именинник! Внезапный, как хаски в кустах сирени — даже нарядиться времени не дал… — Причем выглядела она вполне нарядно: в длинном облегающем платье с питоновым принтом. Хотелось улыбнуться, но для радости словно не хватало запала, и на лице отразилась лишь кривая гримаса. Отправив Володю заниматься обустройством террасы, Юра взялся за приготовление шашлыков. Найдя нож поострее, он легонько провел им по куску свинины, и тот моментально разрезался. Искренне восхитившись, Юра воскликнул: — Ничего себе — острое лезвие! Маша подмигнула: — Как говорится, тот, у кого в доме наточены ножи, — по-настоящему хороший хозяин. Но Юра уже не слушал. Бредовая мысль поглотила все внимание: «Раз это лезвие режет мясо, как масло, что будет, если провести им по руке?» — О чем задумался? — спросила Полина. Юра внутренне содрогнулся: «Действительно — о чем?» Нервно бросив шашлык в кастрюлю, он направился к мангалу и сосредоточился на шампурах. Вдруг за спиной раздалось осторожное: — Можно тебя обнять? — Конечно, почему ты спрашиваешь? Володины руки легли сперва на плечи, потом спустились к талии и сомкнулись там. Юра откинулся спиной на его грудь, начал расслабляться и только сейчас ощутил, как напряжен был последние несколько часов, пытаясь держаться в тонусе. Володя погладил пальцами тыльную сторону Юриной ладони и поднес его запястье к глазам. Браслет заблестел: золото отражало блики майского солнца. — А я сомневался, стоит ли выбирать такие крупные звенья. Но в итоге не прогадал. — Да. Сидит идеально. — А еще подходит к твоей сережке. Может, наденешь ее снова? Юра кивнул. Найдя в карманах весенней куртки золотой гвоздик, он нацепил его и вернулся на террасу. Дима с Толей снова гоняли по двору счастливую Герду. Маша с Полиной уже уселись за сервированный стол и, пригласив Володю, открыли вино. Юра же чувствовал себя гостем на собственном празднике, старался поддерживать беседу, но смеялся наигранно. Правда, похоже, никто не замечал фальши. Весь вечер он запрещал себе даже смотреть на алкоголь. Упрямо пил вишневый сок и прикрывал рукой стакан каждый раз, когда Полина норовила подлить туда спиртного. На закате Володя отправился за тортом на кухню, как вдруг Маша хлопнула себя по лбу. — А подарки? Поля, мы забыли про подарки! Она умчалась в прихожую и принесла два пакета. Забрав один из них — узкий и продолговатый, Полина вручила его Юре со словами: — Вот. Везла из Португалии, не зная, кому подарить. Но ты, я уверена, оценишь: настоящий портвейн из Порту. Моряки такой пили. Только поосторожнее с ним, он довольно крепкий. Юра выудил пузатую бутылку темного стекла и хмыкнул: — Неплохо… В этот момент с небольшим тортом в руках вышел Володя. — Вот тут три свечи, а тут — семь, — пояснил он, зажигая их. — Извини, что не тридцать семь. Такого количества торт не выдержит. — Мне бы самому тридцать семь выдержать, — мрачно заметил Юра, имея в виду возраст. Только он собрался задуть пламя, Маша воскликнула: — Желание загадай! — А, точно… «Пусть у меня найдутся силы все прекратить», — зажмурившись, подумал он. Свечи погасли, а с ними и остатки Юриного интереса к происходящему вокруг. Он безучастно смотрел, как Володя нарезает торт, попутно убирая с верхушки разноцветный воск, успевший накапать на цветочные узоры; как вернувшиеся парни втроем с собакой сметают со стола остатки еды. И как Маша достает из подарочного пакета коробку с бантиком. — А это тебе от нас с мальчиками! Юра обнаружил внутри две чашки с нарисованными на них смешными мордочками рыжих котов: один — деловой в очках, второй — взъерошенный, с бешеным взглядом. — Прямо твоя и Володьки копия. — Маша хихикнула. — Разве парные чашки не идеальный подарок? Вы же теперь семья… Стоило бы поблагодарить ее и похвалить за очередной шаг к толерантности, но Юра замер, сверля нарисованных котов ненавидящим взглядом. Схватил бутылку портвейна, налил его в одну из чашек и сделал большой глоток. Горло тут же загорелось, словно обожженное. — Юр, с тобой все хорошо? — обеспокоенно спросила Полина. — Угу, — равнодушно пробормотал тот. — Просто я думаю, что луковые «Принглс» не подходят к белому вину. — Что? — Ничего, — бросил он и оглянулся: серый дом, серый двор, серые, обеспокоенные лица собравшихся. Мир поблек, и в нем только одно оставалось ярким — вино, красное, как кровь, только оно озаряло мир цветом. Юра встал, схватил оба подарка и отправился прочь с участка. Как был, в домашних тапках и штанах, открыл ворота и побрел куда-то, не разбирая пути. Привычным маршрутом вдоль домов, заборов и клумб он добрался до магазина, но прошел мимо. Вскоре поселок закончился, вокруг замелькали подсолнуховые и пшеничные поля. Юра остановился, лишь когда его ослепили фары — впереди за деревьями шумела трасса. Усевшись на лавочку автобусной остановки, он провожал взглядом мчащие туда-сюда авто, прихлебывал портвейн, а мыслями витал далеко — и в пространстве, и во времени. Спустя сколько-то минут или часов, рядом присел Володя и тихо пожаловался: — Я тебя обыскался. — Извини. Опять заставил нервничать. — Юра посмотрел на него, и грудь сковало грустью, больше похожей на скорбь. Но по кому была скорбь — непонятно. — Ты спокойно сидел и вдруг подорвался прямо в домашней одежде, и с чашкой и бутылкой в руках усвистал в неизвестном направлении. Не знай я тебя, решил бы, будто ты сбрендил. Юра пожал плечами: — Может, я и правда сбрендил. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Не проси объяснить, что происходит. У меня нет ответа. — Тогда расскажи, как ты себя чувствуешь. — Так, словно все в мире утратило значение. Вообще все: музыка, чувства, вещи, еда, сон. Я смотрю в зеркало и вижу там страшилище. Головой понимаю, что нужно исправиться, но внутренне сопротивляюсь: зачем, ведь, если я приведу внешность в порядок, ничего не изменится. Вот сегодня привел — лучше не стало. Я постоянно вымотан и не понимаю почему. Постоянно виню себя, ненавижу, ругаю, и не могу остановиться. Вокруг сплошная темнота. Я думаю: «Смотри, рядом не кто-нибудь, а твой Володя», но бестолку. Последние двадцать лет я стремился к тебе, я мечтал о тебе, понимаешь? Да, пусть иногда забывал, но хранил любовь в сердце, а теперь, когда мы, наконец, воссоединились, я поступаю, как последняя мразь… Володя обнял его, прижал Юрину голову к своему плечу. — Передо мной ты ни в чем не виноват. Они просидели в тишине минут пять. Юра тяжело дышал Володе в грудь: то ли пытался подавить рыдания, то ли, наоборот, выдавить их из себя. — Происходящее с тобой напоминает какой-то сбой, подобно моей бессоннице и тревоге. Не стоит ли пропить курс лекарств? — Не поможет. Я уже пробовал, они не работают. — Значит, их неправильно подобрали, и надо искать другие. Мне тоже подошли далеко не первые попавшиеся снотворные. — Но ты впал от них в зависимость. — Ну… меж двух зол я выбрал меньшее, зато, начал спать. А потом слез с таблеток. Давай я позвоню Игорю и узнаю насчет тебя?.. — Не смей! — отпрянув от него, воскликнул Юра. — Не надо ему звонить и тем более говорить обо мне. — И снова прижавшись к Володе, упрямо добавил: — Я сам со всем справлюсь. — Как скажешь. Но мне совершенно не нравится, что справляешься ты с помощью алкоголя. — Я брошу, — твердо заявил Юра. Володя ничего не ответил, но весьма показательно вздохнул. — Не поверил? Вот смотри, — и Юра вылил из чашки на землю остатки вина. — А ко мне в постель вернешься? — Вернусь. Он посмотрел Володе в глаза, ожидая увидеть в них разочарование или осуждение. Но там плескалось лишь море грусти и еще большее море любви.

***

Юра изо всех сил старался жить нормальной жизнью. Пытался вспомнить, каково это — быть счастливым рядом с Володей. Но его чувства словно погружались в темную мутную воду, их затягивало илом, опутывало нитками водорослей, они умирали, оставляя в душе лишь пустоту. Юра знал: он любит Володю, и постоянно напоминал себе об этом, но день ото дня все больше забывал, как ощущается любовь. Сперва он винил похмелье — то ли Полинин портвейн оказался чересчур крепким, то ли для ослабленного двухнедельным запоем организма вино превратилось в яд, но пару суток Юра чувствовал чудовищное недомогание: тряслись руки и болела голова. Существовал один способ избавиться от него: стакан рома. Но Юра держался. Когда за Володей по утрам закрывались двери, а уничтожающие душу мысли начинали мучить опять, Юра повторял словно мантру: «Не занимайся саморазрушением хотя бы ради Володи. Ведь ты обещал ему, а он поверил. Не предавай, крепись. Пожалуйста…» Через какое-то время похмелье отпустило, но лучше Юра себя не почувствовал. Пианино и синтезатор больше не казались притаившимися в углах монстрами, не пугали, а просто вызывали глухую ненависть и отвращение. И желание сбежать. Юра перестал пытаться усесться за инструмент и работать, целыми днями лишь убивал время в ожидании ночи, ведь только во сне получалось на несколько часов отключаться от тусклого, словно затянутого в грязный полиэтилен мира. Однажды он даже решил помыть панорамные окна — стереть грязь с полиэтилена, и в компании Толи до блеска надраил стекла. Но мир остался таким же мутным. От Юры никто не требовал выполнения бытовых дел. Но он брался за уборку и готовку, чтобы порадовать Володю хотя бы малым — чистотой дома и горячим ужином. К тому же, резать мясо острыми ножами было легко и приятно. Вскоре Юра придумал новый способ ухода от реальности. Включая на фоне сериалы или ток-шоу, он часами играл у себя на телефоне в змейку и раскладывал пасьянс, отвлекаясь лишь на еду и походы в туалет. Занимаясь ерундой, впустую прожигая драгоценные недели, данные ему на написание сопровождения к спектаклю, Юра ненавидел себя, но не находил сил что-либо изменить. Те крохи энергии, которые удавалось накопить за день, он тратил вечером на Володю, улыбаясь и притворяясь бодрым. Актер из Юры вышел никудышный. Но Володя не задавал вопросов. Наверное, тоже надеялся переждать это паршивое состояние. Но сколько же ждать? Уже и лето наступило. Правда, Юра не заметил, когда: прошедший месяц слился для него в один бесконечно долгий день сурка. А к Володе тем временем вернулась мучительная бессонница — он снова начал пить слабые снотворные, но они не помогали. Чуть ли не каждую ночь он ворочался и, бывало, до самого утра лежал с открытыми глазами, а собираясь на работу, выглядел совершенно разбитым, рассеянным и уставшим. Юра понимал — надо с ним поговорить. И что сказать? Снова лезть с советами вроде: «Найди нормального психиатра, который назначит правильное лечение»? Но это лицемерно, ведь сам Юра наотрез отказывался обращаться к врачу. И он лишь беспомощно наблюдал, как по фундаменту их отношений, одна за другой идут трещины, пускай пока риска обрушения и не появилось. А вот Володя пытался предпринять хоть что-то. Накануне очередных выходных он предложил за ужином: — Проезжал мимо Успенского собора. Там завтра концерт симфонического оркестра — играют Чайковского. Не хочешь послушать? — А что играют? — спросил Юра нарочито бодрым тоном. — Не помню. Если нужно, я позвоню и узнаю, но какая разница? Я подумал — мы давно никуда не ходили вдвоем, почему бы не пригласить тебя на свидание? Тем более — на концерт в филармонию, где ты когда-то выступал. Вдруг атмосфера того зала и прослушивание живой музыки вдохновят на новые идеи? Идти или нет — все равно. Вряд ли Чайковский хоть чем-то поможет. С тех пор, как получил заказ на «Мастера и Маргариту», Юра переслушал столько записей разных композиторов, что сбился со счету. И Чайковского в том числе. Но классики не могли подсказать ничего нового. В великих произведениях Юра видел лишь давно заученные наизусть одни и те же ноты, гаммы, аккорды, методики — пережитки прошлого. Жизненный опыт показывал: все это нужно лишь кучке снобов-ценителей да сообществу академических музыкантов, а большинство людей слушает произведения Баха, Рахманинова, Моцарта, Чайковского и других в лучшем случае в виде ремиксов и каверов. Умельцы перекладывают звучание оркестров на современный лад, добавляют электроники, элементов джаза и рока, тем самым продлевая классике жизнь, словно дряхлому старику, давно впавшему в кому, — подводя трубки с искусственным вскармливанием и капельницы с лекарствами. Но сходить с Володей на свидание, пожалуй, следовало — последнее время их совместные вечера стали не только однообразными, но слишком тихими и даже холодными. Володя целовал его в щеку, а дальше они молча ужинали, молча ложились смотреть кино, которое обычно Юра не досматривал до конца, проваливаясь в дремоту, потом шли в спальню. И уже с трудом припоминалось, когда между ними в постели было хоть что-то. Решив хотя бы так скрасить блекнущие отношения, Юра пожал плечами и согласился. — Отлично, — улыбнулся Володя. — Только давай встретимся уже у филармонии? Завтра мне нужно в офис. — А почему в субботу? Какие-то проблемы? — Немного. Доделывал за Брагинским заказ для секретного уголка в «Новой Ласточке». В понедельник принимаем, а у меня дебет с кредитом не сходится. Весь день буду куковать в пустом офисе и исправлять свои косяки. Юра вздохнул. Допускать банальные ошибки — очень нетипично для Володи, но, учитывая его рассеянность и усталость в последние недели — неудивительно. — Я куплю билеты, — сказал тот. — Концерт, кажется, в шесть. Значит, встретимся в половину у входа. Все следующее утро и часть дня Юра провалялся на диване, уговаривая себя хоть немного порадоваться скорому свиданию. Но необходимость выходить из дома наоборот удручала все сильнее с каждой минутой, и он, решительно поднявшись на ноги, из-под палки начал собираться. Крутился перед зеркалом часа полтора — ни одна рубашка не нравилась, то чересчур пестрая, то чересчур полосатая или клетчатая. Пришлось вытащить из Володиного шкафа обычную черную сорочку с манжетами под запонки. Примерив ее, Юра удовлетворенно хмыкнул — сидела свободно, но не ужасно. С ней идеально смотрелись бы серые брюки, но и они показались слишком светлыми. А вот такие же черные — в самый раз. Подобрав носки в цвет, он спустился в прихожую, сунул ноги в черные же ботинки и, глянув на себя в зеркало, усмехнулся. — Словно на похороны собрался. — Скептически оглядев заросшее трехдневной щетиной лицо, Юра вытащил из уха золотой гвоздик и снял с запястья браслет, который надел десятью минутами ранее: — Так точно не привлеку лишнего внимания. Уже выехав в такси на окружную дорогу, он достал телефон и, посмотрев на часы, нахмурился — боясь опоздать к назначенному времени, Юра вышел из дома слишком рано. «И где мне теперь тыняться? В офис идти, путаться у Володи под ногами? Хотя, вряд ли он будет против». Возле филармонии висела афиша сегодняшнего концерта — «Шестая симфония Чайковского», его любимая. Надо же… Сворачивая в ведущий к офису переулок, он попытался вспомнить ноты симфонии и мысленно проиграть хотя бы начало. Но пусть Юра слушал ее сотню, если не тысячу раз, сейчас в голове не возникло даже отголоска. Может, оно и к лучшему? Может, не следует вовсе идти туда, чтобы не ранить и без того пострадавшее самолюбие столкновением с работой великого композитора? Хмурясь, он притормозил у двери офиса и, порывшись в карманах, достал пачку сигарет. Оглянулся по сторонам, пытаясь выяснить, разрешено ли здесь курить, не обнаружил запрещающих знаков, но на всякий случай шагнул за угол дома. Юра спросил себя: «Не зря ли я заявился без предупреждения? Если Володя не один, а с коллегами? Тогда я снова что-нибудь испорчу, показавшись им на глаза». Он достал телефон и набрал его номер, но не дозвонился — в трубке раздавались длинные гудки. Юра хотел перезвонить еще раз, но его отвлек громкий лязг металлической двери. Он вздрогнул, обернулся на звук и увидел Володю. Оказавшись на улице, тот постучал в окно одной из припаркованных машин, из нее тут же вылез невысокий блондин. Лицо смутно знакомое. «Наверное, один из сотрудников, которого я мельком заметил в прошлый раз в офисе…» Но блондин открыл рот, и стало понятно — встреча носит явно не рабочий характер. Юра находился на расстоянии пары метров, до него доносилось каждое слово. — Я очень рад увидеться снова, зай. Убедился, наконец, что я тебе действительно нужен? — Я связался с тобой по другой причине… — холодно начал Володя. — Вова, брось отрицать очевидное! Мы оба знаем — люди не меняются за полгода: ты не изменился. И мои чувства — тоже. Я соскучился, зай. Юра без труда сложил дважды два и понял, кто этот блондин. И лицо показалось знакомым неспроста — они встречались у бара в гей-клубе. Володя немедленно подтвердил догадку, назвав собеседника по имени: — Заей жену называй, Игорь. — Я в процессе развода. — Поздравляю. Давай закончим побыстрее, я спешу. Игорь обиженно протянул: — Неужели не поговоришь со мной минутку? Как твой Юра поживает? Судя по всему, сбывается мое пророчество… — Какое еще пророчество? Игорь легкомысленно пожал плечами. — Он тебя бросит. Вов, чатиться в Интернете и жить вместе — вещи слишком разные, а в реальности с тобой бывает так сложно — не каждый выдержит. Кто-то из вас уже не выдерживает, раз снова понадобились таблетки… — Откуда ты знаешь, что Юра в Харькове? — Птичка на хвосте принесла… — Игорь передал Володе какую-то бумажку. Юра не мог больше продолжать слушать — ярость закипела внутри и он пулей вылетел из-за угла, встал между ними, сделал глубокий вдох. Сдерживаясь из последних сил, протянул Игорю левую руку. — Добрый вечер! Очень приятно, Юрий. На этом выдержка иссякла. В одно мгновение он сжал правую руку в кулак и замахнулся, но Володя схватил его за талию и стремительно оттащил назад. Кулак пролетел мимо цели, а Юра крикнул: — Не лезь в наши отношения, сука! Тебя туда не приглашали. Примирительно выставив перед собой ладони, Игорь зашагал спиной к машине, негромко бормоча: — Я понял, понял… — Отпусти, я ему вмажу! Юра попытался вырваться из Володиной хватки, но Игорь уже нашел в кармане ключи и пикнул сигнализацией. Садясь за руль, он бросил: — Вова, держи свою болонку на привязи. Бешенство на такой стадии неизлечимо. Когда его авто, шурша колесами, скрылось за поворотом, Юра резко обмяк и, сверля взглядом асфальт, спросил: — Что все это значит, Володь? — Почему ты здесь? — Какая разница? — повернувшись, он посмотрел Володе в глаза. — Во времени запутался, хотел заглянуть в офис, а ты с Игорем встречи назначаешь у меня за спиной. Если я тебе не нужен, скажи прямо. — Юра, о чем ты? — еле слышно выдохнул тот и показал бумажку. — Рецепт. — Я же запретил тебе звонить ему и просить лекарства для меня! — Не для тебя… Мне требуются сильные снотворные. Я пытался бороться, но уже около месяца нормально не сплю. Спесь, злость и обида мигом схлынули. Юра ощутил себя полнейшим дураком, посмешищем, чудовищем: раз Володе снова нужны мощные таблетки, значит, он возвращается к тому, с чего начал. А если так пойдет и дальше, не за горами новые панические атаки и приступы селфхарма. И виноват во всем Юра. Володя негромко спросил: — Давай никуда не пойдем? Тот покачал головой: — Нет уж. Их вечер и так испорчен, но торчать в напряженном молчании дома хуже, чем в шуме и хаосе чужой музыки. К тому же, Юра ощутил странное желание — услышать Шестую симфонию, но не ради наслаждения, а в качестве наказания: пусть выпотрошит душу, пусть спровоцирует боль. Юра ее заслужил. Володя кивнул и они направились к филармонии. — Извини. Зря я вспылил… — пробормотал Юра по дороге. — Все нормально. «У тебя всегда все нормально: чего бы я ни говорил и ни делал. Бесконечное море терпения. Главное, чтобы таблетки были всегда под рукой». Оказалось, Чайковского действительно играли в том же органном зале, где в сентябре дирижировал Юра. До начала концерта оставалось минут двадцать, зрители только собирались. Усевшись в центре второго ряда, он вспомнил, как будучи школьником, приходил сюда слушать отчетные концерты выпускников консерватории и мечтал однажды выступить на этой сцене. И вот — мечта сбылась. А теперь… Прошло меньше года, и она вновь отдалилась от него, но еще сильнее, чем в юности: и вовсе превратилась в сон, в горячечный бред. Разве мог Юра стоять там — у дирижерского пульта, с палочкой в руке, перед оркестром, управляя почти сотней людей? Наверное, он-прошлый мог, но нынешний — сломленный и разбитый — едва ли. Неужели ему больше нет пути на сцену? Неужели он никогда не станет прежним? Зрители постепенно заполняли зал, музыканты настраивались. Юра, будто ничего между ними с Володей не случилось, спросил: — А где ты сидел в сентябре, пока не сбежал с моего концерта? Тот неловко улыбнулся. — Вон там. — И, обернувшись, указал на крайнее кресло в десятом ряду. — Других билетов не оставалось. Но сегодня я купил самые лучшие. Спустя пару минут погас свет. Завыли первые духовые, медленно и тягуче мрак звука пополз меж рядов по и без того темному помещению, норовя ухватить за щиколотки, утянуть за собой. Но вдруг скрипка взлетела вверх лучом прожектора, развеяла ночь, забрезжила надеждой вдали… Зная симфонию наизусть, Юра все равно в нее провалился. Патетическая. Лучшее из созданного Петром Ильичом. Он вложил в нее боль и отчаяние, горечь и беспомощность, ненависть, злобу, обиду и презрение к миру. Но еще: веру и искренность, ликование и смирение, а главное — любовь. Чайковский умер вскоре после ее премьеры, и симфония, ставшая венцом его творчества, стала и венком на могиле. Вот что значит быть великим композитором. Оставить после себя такой след, который невозможно ни стереть подошвами времени, ни залить бетоном лет. Ведь он — настоящий и живой, рано или поздно выбьется наружу, просочится сквозь землю, проломит любой камень и ворвется в человеческие души. Устроит там хаос, сожмет легкие в стальные тиски и не отпустит пока не закончится кислород. Но в последнее мгновение ослабит хватку и даст сделать вдох, чтобы заново научить ценить окружающее. Нет, Юра глубоко заблуждался: классика не мертва. Она — вечна. Вот только ему никогда не стать великим композитором, никогда не создать ничего подобного. Глупо мечтать о воскрешении чувств в чужих душах, если он и в собственной разобраться не в состоянии. Бездарь. Паразит. Убожество. Единственное, на что хватало его таланта — красть чужие эмоции и мысли, лепить из них какофонию. Впрочем, сейчас Юра не способен даже на это. Может, пришло время сдаться и бросить? Зачем пытаться делать искусственное дыхание трупу? Юра и так слишком много лет потратил на бесполезную возню. Вдруг на колени легла темная ткань — Володя снял пиджак и тайком сжал под ним Юрину руку. Лишь тогда тот заметил, что симфония близится к завершению, по щекам текут слезы, а в груди клокочет едва сдерживаемая истерика. — Хочешь уйти? — прошептал Володя на ухо. Юра покачал головой — он должен дослушать. Дойти по следам музыки до конца нотной тетради. Дойти до конца. Но вот финальный аккорд плетью ударил по нервам, и он тут же вскочил и бросился прочь из зала. На улице, судорожно порывшись в карманах, обнаружил пустую пачку сигарет. Хлопнув тяжелыми дверями, взволнованный Володя подошел к нему. «Только не спрашивай, что со мной. Я не вынесу жалости», — про себя взмолился Юра, но Володя, кажется, прочел эту мысль по глазам и, схватив его под локоть, молча потянул за собой — сквозь двор вывел на соседнюю улицу. Через минуту они очутились у офиса. Володя открыл его ключом, кивнул охраннику на вахте. В кабинете усадил Юру на диван и опустился рядом. Крепко обняв, прижал его голову к своему плечу и, гладя по волосам, зашептал в висок что-то успокаивающее. Юра не разбирал слов — он плакал навзрыд. А когда, наконец, успокоился, Володя, нервно щелкая ручкой, которую взял со стола, спросил: — Как нам быть? — Он сильно сутулился — на его спину снова давил тяжеленный груз. — Я не знаю. — Что тебя так мучает? — Все то же, — отмахнулся Юра и повторил в сотый раз: — Мелочи. Мои проблемы яйца выеденного не стоят, а я… — Ты набросился на Игоря, взахлеб рыдал после симфонии Чайковского… Это не мелочи, Юра. Если «ничего не стоящие» проблемы доводят тебя до истерики… Юра тяжело вздохнул и признался, каждым словом будто забивая гвозди в крышку собственного гроба: — Моя проблема в том, Володь, что никакой я не композитор. Решение им стать было большой ошибкой. На каждом этапе своей жизни я делал неправильный выбор и в итоге пришел в точку невозврата. Не следовало вообще лезть в музыку… — Володя собрался ему возразить, уже открыл рот, но Юра отрезал: — Не пытайся меня переубедить. Я не впервые делаю этот вывод, и в настолько хреновом состоянии нахожусь тоже не в первый раз. Такое уже случалось в прошлом, но вместо того, чтобы бросить композиторство, я наоборот только углублялся в него. И остановиться не смог. Вот теперь и расплачиваюсь. — Все сказанное противоречит здравому смыслу. Ты дышишь музыкой, Юра. Да, я не профессионал, не разбираюсь в ней, не могу отличить Бетховена от Баха. Но у меня есть мнение и право его высказать. Сколько угодно критикуй свои произведения, но они нравятся другим. А ты их пишешь. И делать это может только композитор. Юра пожал плечами: — Дешевую попсу тоже кто-то сочиняет, и она кому-то нравится. Но судьба у нее одинаковая: позвучать месяц-другой из каждого утюга и кануть в Лету. Кажется, Володя начал терять терпение — он отшвырнул ручку и заговорил громче: — Ты сочиняешь не дешевую попсу. И не надо обесценивать саундтреки к сериалам и рекламе. Я своими глазами видел, как много ты вкладывал в них. Юра нервно хохотнул. — А результат-то паршивый. — Черт подери, Юра! Тебе не просто так дали «Мастера и Маргариту»! Тот усмехнулся. — А знаешь, сколько я написал к спектаклю? «Мотив города», и тот не закончен. То есть ни одного готового произведения. Ровно ноль. Зеро. Пустота. Ни-че-го! — Но ты столько работал… — Я делал вид, что работаю, лишь бы не заставлять тебя переживать. — Он стал смеяться громче, всплеснул руками. — Представляешь? Много лет мечтал получить действительно важный заказ — глубокий, сложный, в котором есть где развернуться и раскрыть потенциал. А оказалось, что раскрывать-то нечего! Я споткнулся о Булгакова, упал и переломал все кости. Теперь я труп! — Юру продолжал разбирать смех. — Труп композитора! Вот так номер, скажи?! — По-моему, у тебя снова начинается истерика… Поискать успокоительное? — Да, хорошая идея. Я не в себе, — ответил Юра, продолжая хихикать. Володя принес ему дурно пахнущую травками воду, тот выпил и растянулся поперек дивана. Лекарство не помогло успокоиться, только нагнало сонливости. — Юра… Такими темпами ты буквально сойдешь с ума. И я — вместе с тобой. — Зато представляешь, как нам будет весело вдвоем! — Но у тебя ведь нет боязни мозгоправов — обратись к психологу. Ты знакомил меня с женщиной из комьюнити-центра… Ангела, да? — А много нового она мне расскажет? «У тебя депрессия, Юра»? Я в курсе, уже слышал. «Прими свое состояние и прости себя, Юра. Отдохни и возьми под контроль эмоции, Юра». Так я пытался, но лучше не стало. — Но что-то же нужно делать! — Давай продадим к чертям собачьим всю аппаратуру и инструменты, а деньги отправим на благотворительность? Кажется, это лучший вклад, который я могу сделать в искусство. Володя одарил его убийственным взглядом, но ничего не сказал. Юра зевнул. После истерики в груди словно зияла дыра, он ощущал лишь опустошение и усталость. — А я знал: тебе не понравится мое истинное лицо… Ожидая ответа вроде: «Неправда, ты мне дорог любой» или Володиной коронной фразы: «Все нормально, все в порядке», Юра удивился, услышав вопрос: — А тебе самому оно нравится? — Прозвучало холодно и грубо. — И ты хочешь меня изменить, да? — еле слышно выдохнул он. — Что? — Ничего. Я понимаю, как достал тебя, Володь. Я и самого себя невероятно достал. — поднявшись с дивана, Юра направился к выходу из кабинета. — Уже поздно, поехали домой. Завтра поищу контакты клиники и запишусь на прием к психиатру. Не уверен, поможет ли, но хотя бы попытаюсь.