Симфония чёрной воды

1998 год, май Они расстались без ругани и истерик. Йонас собрал вещи и переехал, хотя Юра даже не успел попросить об этом. Отношения держали его на плаву, но теперь, лишившись стимулов и получив полную свободу, он порой сутками не вставал с кровати, забывая даже поесть. Потребность выходить на кухню или, того хуже, в магазин, вызывала раздражение. Почему человеку постоянно нужно закидывать в желудок? Покупать продукты, готовить их, двигать челюстью, пережевывая? Какая-то бесполезная трата сил и времени. Впрочем, бесполезной тратой времени стало решительно все — в том числе и работа. Каждый день повторял предыдущий. Юра просыпался ближе к двенадцати совершенно разбитый, с гудящей от долгого похмельного сна головой. Полчаса уговаривал себя встать — иногда получалось, иногда он снова вырубался. А в следующий момент обнаруживал свое тело на диване в гостиной: телевизор бормотал каким-нибудь бессмысленным ток-шоу, которое Юра смотрел лишь с целью заглушить невыносимую тишину. Кости и мышцы ныли без движения, а рука сама тянулась к стакану. Заедая алкоголь безвкусными чипсами, шоколадками и прочим мусором, он ощущал, как внутри нарастает злость на собственную лень и беспомощность, но ничего с этим не делал. Засыпая, Юра клялся завтра же разорвать порочный круг хандры и пьянства: не пить вечером, чтобы наутро подняться пораньше и со свежей головой, помыть посуду, прибраться в квартире. И обязательно найти силы сесть за синтезатор. Но вот солнце всходило опять, и ничего не менялось. В середине мая внезапно позвонил Йонас: — Просто хотел узнать, все ли в порядке. Как твое самочувствие? — Отлично, — с наигранной бодростью в голосе ответил Юра. — Я рад. Если надо приехать, помочь с чем-то… — Тогда обязательно тебе позвоню. Положив трубку, он, удивленный собственным поведением, прислушался — не мелькает ли где-то в отдаленном уголке души тоска по Йонасу? Нет, глухо. Тогда почему он соврал о своем состоянии? Ответ нашелся в зеркале. Оттуда на Юру смотрел небритый сорокалетний мужик: в грязной одежде, с мешками под глазами, засаленными волосами. Узнать в этом чудище себя оказалось непростой задачей. Пусть Юра и не считал себя писаным красавцем, но следить за внешностью и следовать моде старался всегда. Однако теперь его гардероб состоял сплошь из черного и серого, и даже простые синие джинсы казались слишком яркими — их цвет будто жег сетчатку глаз. Конечно, стыдно признаваться Йонасу, что превратился в подобное существо. Да, за шесть лет он знал Юру разным, но настолько разбитым — еще нет. Поднявшаяся внутри волна злости на увиденное в отражении, спровоцировала прилив энтузиазма. «Тебе же еще тридцати нет, ты просто не можешь выглядеть так!» — подумал Юра и отправился в душ, а затем — отмывать квартиру. Пока пылесосил, вспомнил вдруг: ему ведь и правда вот-вот исполнится двадцать восемь. Он бросился к телефону и обзвонил друзей: позвал на день рождения Юргена с Софи, Анну и еще несколько знакомых. Хорошенько подумав, пригласил и Йонаса тоже. Дал распоряжение гостям принести салатов и снеков, а сам заказал гору пиццы — чек вышел внушительный, а еще предстояло потратиться на алкоголь. Но пусть накопления быстро таяли, Юра не унывал: теперь-то он точно придет в норму и сядет за работу. Поэтому утром семнадцатого мая импульсивно сделал подарок самому себе — заглянул в первый попавшийся пирсинг-салон и, проколов ухо, купил золотую сережку-гвоздик. Дом наполнился народом. Анна, одетая в тонкое бархатное платье, словно пифия, прикрывая голову вуалью, заняла табурет и разложила на столе Таро. Хмурый Йонас стоял у окна и общался с Юргеном. Юра удивился такому повороту событий и хотел было присоединиться к разговору, но ощутил вдруг, что едва держится на ногах. Вообще, первые пару часов вечеринки ему неплохо удавалось изображать из себя здорового человека: он улыбался, шутил с друзьями и даже старался контролировать количество выпитых коктейлей. Но силы кончились, и, чувствуя, как спину ломит от усталости, Юра уселся на диван — и вздрогнул, когда непонятно откуда взявшийся рядом Юрген спросил: — Почему ты не рассказал мне про Адриана? — А что он? — Юра непонимающе уставился на друга. — Он — ничего. А ты тяжело переживаешь ту измену и молчишь, как партизан. Я не спец в подобном, но мог бы поддержать… — Йонас думает, будто у меня состояние такое из-за Адриана? — Ну, да... — неуверенно протянул Юрген. Юра хмыкнул. — Раз ему проще принять ложь, чем правду, пусть думает дальше. — Какую правду? — Я и сам не знаю… Из Юры не удалось больше вытянуть ни слова объяснений, Юрген сдался, оставил его в покое. Попросил разрешения включить синтезатор и сыграл пару своих песен. Звуки собственного инструмента наполнили квартиру, Юру охватило отчаяние — он так скучал по музыке. Аккорды, будто мазки кисти художника раскрашивали посеревший мир, прорезали глубину в плоской картине перед глазами, насыщали каждый вздох смыслом. Когда-то Юра и сам был художником, а сейчас у него нет ни кистей, ни красок, ни рук. Погрузившись в мрачные мысли, он не заметил, когда рядом сел Йонас и, внимательно посмотрев ему в лицо, спросил: — У тебя точно все в порядке? Выглядишь грустным. Пришлось выдавить улыбку. — Ты же в курсе, это мое стандартное выражение лица. Казалось странным вот так просто сидеть рядом с человеком, который долгие годы был для Юры всем, но одномоментно стал никем. Не осталось ничего: ни трепета, ни желания очутиться в его объятиях. Лишь ощущение необъяснимого родства. — Как с работой дела? Справляешься? — Конечно. Недавно получил большой заказ на сопровождение к новому сериалу… детектив в антураже средневековой Англии… — Юра не понимал, зачем не просто врет, а еще и оплетает свою ложь подробностями, но продолжал: — В июне жду первый гонорар. Йонас хмыкнул. Непонятная эмоция мелькнула в его глазах, когда он сказал: — Вижу, ты не жалеешь о решении расстаться. Юра потупил взгляд и, не найдя нормального ответа, произнес: — Думаю, оно пошло на пользу нам обоим. Согласись, нелегко было выносить все мои причуды. Йонас дернул плечами и собирался уже встать, но вдруг сказал: — Кстати, мои родители передавали тебе поздравления. Юра вздохнул. Родители. Со своими он почти не общался: мама так и связывалась с ним только по праздникам, чтобы дежурно пожелать счастья и здоровья, отец вообще отказывался говорить. И даже сегодня они до сих пор не звонили. Йонас отправился поболтать с друзьями из гей-комьюнити, а Юра следующие полтора часа просидел на диване. Он не заметил, когда разошлись почти все гости, хотя к нему подходили попрощаться, просто в какой-то момент обнаружил себя в прихожей, целующим в щеку Софи и жмущим руку Юргену. Двери захлопнулись, Юра обернулся и увидел Анну. Она, склонив голову набок, таинственно улыбнулась и спросила: — Могу я переночевать у тебя? А то, представляешь, засиделась и опоздала на последний поезд. «Мне все равно», — чуть не выдал Юра, но, чтобы не показаться грубым, сказал: — Оставайся. Он лег на диван и, укутавшись в плед, отвернулся. — Помочь прибраться? — Как хочешь, — прошептал Юра. — Я могу и сам… потом. Его разбудил раньше обычного звон посуды и запах выпечки. Анна готовила завтрак, причем из продуктов, которые Юра не покупал. — Ты в магазин сходила? — сонно прохрипел он. — Доброе утро. — Анна улыбнулась. — Ничего, если я тут немного похозяйничаю? — Нет, но… Не стоило… — Оглянувшись по сторонам, он не увидел в квартире ни следа вчерашней вечеринки. — Не переживай, я просто люблю готовить. Иди сюда, садись. Анна поставила на стол яичницу с поджаренными сосисками, теплые булочки, масло, сыр и колбасу, а в довершение — блюдца со сладкими соусами. — Я не голоден, — ответил Юра и, накрывшись пледом с головой, снова заснул. Но вечером Анна таки заставила его поесть, включив DVD с глупым комедийным боевиком. Она осталась еще на одну ночь, а утром все повторилось — полный стол еды, и полное отсутствие аппетита у Юры. Но Анна не донимала расспросами или советами, просто находилась рядом, готовая по одному слову накормить и составить компанию в просмотре очередной чуши по телевизору. На третий вечер в Юре, наконец, ожила хоть какая-то эмоция — радость из-за присутствия Анны. — Ого! — воскликнул он, увидев испеченные к очередному завтраку пончики: пышные, теплые, ароматные. Рот мгновенно наполнился слюной, а в животе заурчало. Она была просто потрясающим кулинаром. Юра набросился на вкуснейшую выпечку и не мог остановиться: даже переев, он снова и снова брал пончики и намазывал каждый то клубничным джемом, то шоколадным муссом. Ближе к обеду, готовя большую кастрюлю чечевичного супа и спагетти с фрикадельками, Анна предупредила: — Утром мне придется уехать от тебя. Пора на работу… — Как жаль, — искренне сказал Юра. — С тобой очень уютно. Выйдя на балкон покурить, он втянул носом пыльный весенний воздух Берлина и осознал вдруг, что дышится ему гораздо легче, чем раньше. Да, отпускать Анну жаль, но она уже и так очень помогла. Иногда он мысленно называл ее феей, ведь рядом с ней оживал как по волшебству. Хотя ничего особенного Анна не делала: просто не мешала, ничего не предлагала, не спрашивала о личном. Но заботилась. Собираясь ложиться спать, Юра спросил ее: — Ань, почему ты все это делаешь? — Потому что я тоже попадала в ситуацию, когда мне нужен был человек рядом — поддерживающий и ничего не требующий взамен. Прощаясь на пороге квартиры, Анна накинула кружевной плащ на плечи и протянула: — Я бы с удовольствием погостила у тебя еще денек-два. Если хочешь, приеду на выходных. — Конечно, — ответил Юра, крепко обнимая ее на прощание. Оставшись один, он запретил себе впадать в уныние, досмотрел сериал про кошек, который они начали с Анной, пообедал остатками супа, а вечером по-честному не притронулся к алкоголю. Вот только без выпивки стало скучно. Юра косился на стоящий в углу синтезатор, даже приблизился к нему, но так и не смог прикоснуться к клавишам. Еще немного, и в ход пошла бы бутылка коньяка, поэтому он отправился спать в девять вечера. Проснулся рано, правда, непонятно зачем. Заставляя тело двигаться, Юра преодолевал сопротивление окружающего пространства, словно не воздухом наполненное, а водой. Призрачные прутья водорослей хватали его за ноги, тянули вниз, пытаясь уложить в кровать или на диван к телевизору. Но он упрямился. Греб руками по этой воде, не понимая, куда плывет, зная лишь: если остановится — утонет. Неделя показалась бесконечной, а на выходных к нему, как и обещала, заглянула Анна. — Недавно наведывалась в комьюнити-центр, который открыл Йонас, — осторожно сказала она, доставая из духовки вишневый пирог. — Замечательное место, давай заглянем туда как-нибудь? — А что там интересного? — Много людей, общение. Я вступила в волонтерское движение — провожу консультации для трансгендерных людей. И еще познакомилась с хорошим психоаналитиком. Записалась к ней на прием. А ты не хочешь? — Знаешь же, таблетки мне не помогают, — протянул Юра с досадой. — Поэтому, терапия со специалистом необходима. У тебя депрессия, Юра, но она излечима. Нужно терпение и время… — Ань, — перебил Юра. — Я просто расстался с парнем и грущу. Само пройдет. — Да не грустишь ты! И ничего само не пройдет. — Впервые на его памяти Анна воскликнула раздраженно. — Слушай, это не лень или плохое настроение, это серьезная болезнь… — Все, хватит, — недовольно сказал Юра, но тут же смягчил тон: — Я подумаю, ладно? — Хорошо. — Анна мягко улыбнулась. — Не буду на тебя давить. На следующих выходных она приехать не смогла. Зато к Юре неожиданно заглянули Юрген с Софи. Замявшись на пороге квартиры, Софи с неловкостью поинтересовалась: — Мы не помешали? Я просила Юргена позвонить заранее, но он заверил, что у вас теперь принято заявляться без предупреждения. Тот загадочно улыбнулся и, отодвинув Юру в сторону, прошел в кухню с двумя пакетами продуктов из супермаркета. Софи достала из тканевой сумки несколько контейнеров — с овощным рагу, котлетами и блинчиками. Наблюдая за их суетой, Юра хмурился. — Зачем это все? Но Юрген похлопал его по плечу и улыбнулся: — У всех в жизни случаются тяжелые периоды. Но для того и нужны друзья, правда? — Смотрю, без Анны тут не обошлось? — догадался Юра. — Ладно. Раз пришли, останьтесь хотя бы на бокальчик… чая. Пару часов они болтали на отстраненные темы, но уходя, Юрген аккуратно сказал: — Знаешь, у меня случаются дни, когда я совершенно не чувствую музыку, она уходит, и возникает ощущение, будто не вернется никогда. Думаю, такое знакомо каждому творцу. И это состояние — абсолютно нормально. Юра напрягся, боясь признаться, что за последний месяц ни разу не коснулся клавиш. Но Юрген, словно прочитав его мысли, продолжил: — Главное — не винить себя, а наоборот — разрешить расслабиться и дать передышку голове. — Спасибо, — сдавленно сказал Юра. — Мы еще на неделе заскочим. — Софи чмокнула его в щеку перед тем, как уйти. Визит друзей и порадовал, и расстроил одновременно. Неужели он правда выглядит настолько жалким и никчемным? Неужели Юрина творческая импотенция сильно бросается в глаза? Опять возникло ощущение собственной ничтожности, но он уверенно направился к синтезатору, мысленно ругаясь: «Иди ты к черту, долбанный нытик. Хватит сопли размазывать!» И у него получилось. Мелкими шажками Юра выбирался из ямы, в которую свалился. Бывали дни лучше, бывали хуже. Он взялся за заказы — сдавал их медленнее, чем обычно, но гордился даже такими успехами. А иногда не получалось вообще ничего, руки сами тянулись за бутылкой — и тогда Юра одевался и шел на улицу, чтобы отвлечься. Включая в плеере первую попавшуюся песню, сосредотачивался на ней и считал пройденное расстояние. «Сегодня сделаю пять кругов по парку, а завтра пойду пешком до соседней станции метро», — и так, ставя небольшие, но достижимые цели во всем, он потихоньку привыкал к произошедшим изменениям: внутри и вокруг. Учился сосуществовать с одиночеством, привыкал к новой версии себя. Друзья стали чаще наведываться в гости или звать Юру на кофе и пирожные. — Третий заказ подряд сдал без единой правки, — похвастался он уже осенью. — Поэтому штоллен за мой счет. — Горжусь тобой! — искренне обрадовалась Софи, а Юрген одобрительно кивнул. В их любимой кофейне сегодня был аншлаг — с трудом нашелся свободный столик в центре зала. Едва не касаясь Юриного носа своим, Юрген спросил: — А кроме заказов что-то пишется? Для души? — Несмотря на царящий вокруг шум, вопрос прозвучал тихо и аккуратно. — Пачка черновиков, — отмахнулся Юра и едва не сшиб капучино Софи. — Не бог весть каких, конечно, но я стараюсь, смотрю в сторону моей, — он показал пальцами кавычки, — «великой цели». — Надо не смотреть, а идти к ней, — улыбнулась Софи. Не сговариваясь, Юра и Юрген взглянули друга на друга — и произошла та самая магия, так прочно связывающая их творчество. Не было необходимости озвучивать мысль, которая одновременно пришла в голову обоим — они все поняли без слов и синхронно кивнули. — Но я до следующего года занят альбомом… — с сожалением протянул Юрген. — Зато я свободен, подхвачу. — Эй, не пора ли мне начать ревновать? — Софи в шутку нахмурилась. — Общаться с помощью телепатии, конечно, здорово, но можно ввести в курс дела простых смертных? Юрген взял ее за руку и объяснил: — Он возвращается к нашей общей симфонии. — Если это все еще симфония, — хмыкнул Юра. — Уж не знаю, во что ты ее превратил, пока я хандрил. — Так забери мои наработки и правь на свое усмотрение. В последний раз Юра слышал их год назад и успел напрочь забыть, зато теперь смог оценить со стороны. Знакомые мелодии и стихи Юргена заставили сердце биться быстрее, но вид стопки разрозненных черновиков приводил в ужас — руки не поднимались взяться за них. Нужен был толчок — вдохновение, которое прочными нитями привязало бы Юру к инструменту так крепко, чтобы никакая хандра, болезнь или кризис не оторвали. В прошлый раз этим вдохновением стали полные любви, горя и надежды воспоминания о Володе. Но тогда Юра еще испытывал хоть какие-то эмоции, теперь же он сросся с пустотой. Уже подумывая бросить затею писать симфонию с Юргеном, Юра принялся собирать ноты обратно в папку, но вдруг пожелтевший от старости лист вылетел из пальцев и медленно, словно танцуя, опустился на пол. «Фа-диез, ля-диез, фа….» И будто наяву раздался скрип ступеней кинозала. И мягкий, чуть ниже стандартного баритона, голос шепнул на ухо: «Ты хочешь быть для меня не простым, а особенным… другом?» А за окном тесной Берлинской квартиры засияло летнее солнце — бросая яркие блики на рябь речной воды, играя тенями ивовых веток. Юра осознал: что-то внутри изменилось или — сломалось окончательно. Раньше мысли о Володе причиняли боль, погружение в воспоминания отрывало от реальности, угрожая ее разрушить. Но теперь вся жизнь и так рухнула: Йонаса рядом нет, а Юру окружает кромешная тьма. Терять нечего, бояться — тоже. А значит, он имеет полное право, наконец, забыться и возвратиться в прошлое — хотя бы в мечтах. Там жили солнечные зайчики. Пробиваясь сквозь покров времени, они звали Юру за собой. И он шел — понимая, что двигается в обратном направлении, что увязает в трясине фантазий. Но больше не мог отказаться от них. В нижнем ящике стола Юра отыскал ворох старых писем Володи. А перечитывая их, воскрешал в памяти каждый миг проведенного вместе месяца, каждое мгновение четырех лет переписки — и пытался найти доказательства собственной ошибки. Действительно ли Володя предал его и забыл? Или Юра сам себя убедил в этом? Да, Володя сжег мосты, но зачем-то же приезжал в Харьков — тот самый Володя, вечно встревоженный и напуганный, вечно стремящийся оградить Юру от своей «порочной» любви. Вот он и добился цели — когда исчез. А точно ли Володя не приехал в «Ласточку» спустя десять лет? Или и в этом тоже Юра себя убедил — потому что, заигравшись во взрослую жизнь, сам же нарушил обещание встретиться? А вспомнил о нем слишком поздно. Но вспомнил же… Неужели спустя столько лет отголоски тех чувств живы лишь в Юриной душе? Все же Володя взаимно любил его — сильно, искренне, по-настоящему — любовью, которую невозможно подделать или преувеличить. И невозможно забыть. Зная, что опоздал на два с лишним года, что даже Володя не станет вечность ждать под ивой, он начал искать путь в «Ласточку» — Юра был обязан ее найти. В погоне за информацией о затерянном в лесах Харьковской области пионерском лагере, он прочесывал немногочисленные форумы в зарождающемся интернете и создавал собственные темы с вопросами. Изучал географические и транспортные карты, тщетно пытаясь обнаружить на них деревню Горетовка, 410-й пригородный маршрут или любую другую мелочь, способную подсказать верное направление. Но интернет молчал, Юрина память — тоже. Все, что в ней осталось, — зеленеющие леса, виднеющиеся из окна автобуса, потрескавшийся асфальт дороги, запах грибной сырости на стоянке и хриплый от волнения голос вожатого пятого отряда. Не найдя ответа на форумах, Юра впервые за последние два года сам позвонил домой. «Ты помнишь, где находилась “Ласточка”?» — спросил он у поднявшего трубку отца, но услышал лишь тишину и сбросил вызов. Родители, похоже, удивились — спустя две минуты телефон разразился трелью, и мама на ломанном немецком — язык давался ей с большим трудом — попросила Юру к телефону. — Это я, мам, — сказал тот. — Надо же. Ты никогда не подходишь первым. Уж думала, всю жизнь буду говорить с Йонасом. — О, ты знаешь его имя? — удивился Юра. — Не волнуйся, «всю жизнь» не получится, мы расстались. — Правда? — воскликнула она так радостно, словно узнала о выигрыше в лотерею. Ее тон выбил из головы мысли о лагере, Юра едва сдержался, чтобы не нагрубить. Но мать, видимо, догадалась о неуместности своей реакции и затараторила: — Ты неожиданно позвонил. У тебя ничего не случилось? Юра слышал, как отец зло бурчит неподалеку от телефона — конкретных фраз разобрать не удалось, но четко прозвучало слово «СПИД». Мама спросила: — У тебя со здоровьем все нормально? И Юре сразу стала понятна суть отцовской тирады. Захотелось на них накричать, но, набрав полную грудь воздуха, и, словно мантру мысленно проговаривая слова Йонаса: «Дай им время. Они желают тебе добра» — на выдохе он спросил: — Беспокоитесь обо мне? — Конечно, сынок. И очень скучаем — даже папа скучает, хоть и не признается. Приезжай на выходные! — Приеду, — пообещал Юра, догадываясь, что пожалеет. Но интуиция говорила: именно дома он отыщет дорогу в «Ласточку». Стоило увидеть очень похудевшую мать, скользнуть взглядом мимо испещренного морщинами лица отца, и сердце защемило от жалости: как же они постарели. И всё вокруг — тоже: мебель потерлась, обои потускнели, даже вид из окна — стела концлагеря Заксенхаузен, вечное напоминание о пережитом в городе ужасе, потемнела. — Ты правда расстался с ним? — уточнила мама, наливая суп в тарелку со сколами. — Правда. Но поводов для радости нет. Йонас был постоянным партнером, мы шесть лет жили как семья. Тишину кухни разорвал резкий скрип ножек стула по паркету — отец встал и вышел из-за стола. Мать тут же окрикнула: — Илья, сядь на место! — И, обернувшись к Юре, сказала: — Сынок, я очень сочувствую. Тебе, наверное, тяжело. Отец повиновался, но продолжил молчать, хмуро жуя винегрет. — Мне, наверное, тяжело, да, — повторил Юра, доедая невероятно вкусный рассольник. — Можно добавку? Мама улыбнулась: — Конечно! А грустить, Юрочка, правильно — даже в таких обстоятельствах. Да, Илья? Тот, скривившись, зыркнул на нее исподлобья, но кивнул. — Зато теперь, — продолжала мать, — у тебя появилась возможность, наконец, встать на правильный путь. — Какой еще «правильный»? — поинтересовался Юра, хотя, разумеется, понял. Звучало оскорбительно, но он не чувствовал ни обиды, ни злости. Юра не чувствовал вообще ничего, и даже жалость к старикам умолкла. — Женщину найти. — И не подумаю. Мне не нужна женщина. Впрочем, и мужчина тоже. Я ищу «Ласточку» — пионерский лагерь, куда вы меня отправляли. Тебе путевки от завода выдавали. Ты помнишь, где она? — Кажется, в Змиевском районе, на Северском Донце. Точнее не скажу. Мы ездили к вам только в родительский день на автобусе: утром от проходной до ворот лагеря, а вечером — обратно. — Ясно. Спасибо — сказал Юра, имея в виду все: и информацию, и суп, и попытку изобразить семью. На прощание мама обняла его. А отец, пока Юра одевался, стоял в прихожей — получается, провожал. Удалось даже улыбнуться ему. Вернувшись домой и беспробудно проспав целые сутки, Юра начал искать людей: проверил знакомых из лагеря, чьи имена вспомнил: вожатых и сотрудников, ребят из старших и младших отрядов. Пытался найти даже Вишневского — сына номенклатурщика, которого яро ненавидел, но и здесь — ничего. Когда Юра впервые вбил в поисковик «Владимир Давыдов», пальцы задрожали. Пропуская сотни страничек о племяннике Чайковского, известных актерах и поэтах, он с надеждой открывал результаты с упоминанием юристов, дипломатов и предпринимателей, но совпадений по фото, отчеству и дате рождения не нашлось. Мысли полнились вопросами: где же он, каким стал? А фантазия рисовала Юре солнечные пляжи Калифорнии, плотную застройку Нью-Йорка и бесконечные дороги Аризоны в окружении каньонов и пустынь — Володя хотел уехать в Америку. Наверняка он там. Живет прекрасную жизнь, носит шорты и гавайскую рубашку в пальмах, а может быть, костюм-тройку и деловой портфель. Любит ли Володя музыку? Что вообще он любит? Кого любит? Вспоминает ли шестнадцатилетнего оболтуса в криво повязанном пионерском галстуке? Тоскует ли по нему и по их чувствам? Мозг услужливо предлагал ответы, прокладывал дорожки в несбыточное будущее, в котором они непременно встретятся. И неизвестно, куда бы эти дорожки завели Юру, не ворвись в бурный поток мечтаний трель дверного звонка. Стоило увидеть на пороге Йонаса и реальность треснула, рассыпалась по полу осколками. Юра едва узнал его — всю жизнь Йонас осветлял волосы, а теперь перевоплотился в брюнета — чертовски сильно похожего на Володю. «А ведь шесть лет назад он понравился тебе именно поэтому» — услужливо подсказал внутренний голос. — Привет, — удивленно выдавил Юра. — Чем обязан? — Я пришел забрать почту… и еще пригласить на праздник — комьюнити-центру скоро исполняется год. — Йонас неуверенно улыбнулся и протянул пестрый конверт. Юра вздернул бровь. — А на самом деле? — Могу зайти? — выдохнул Йонас, а ступив в прихожую, осмотрелся. — Проверяешь, не запустил ли я квартиру? — Да, — признался тот. — Анна говорит, ты опять замкнулся, из дома не выходишь, на звонки отвечаешь редко. Юра действительно в последнее время перестал снимать трубку — очень увлекся поисками. Но чувствовал он себя лучше некуда. — Мы волнуемся, Юр. Я волнуюсь, — сказал Йонас, глядя ему в глаза. — Все в порядке, я занят музыкой. Симфонией с Юргеном, — приврал Юра. На самом деле он уже больше двух месяцев не прикасался к черновикам. — Ладно. Мне теперь спокойнее. И у тебя чисто, и ты выглядишь хорошо. Правда хорошо, Юр. — Тогда… — протянул тот, кивком указывая на дверь. — Да, мне пора, — согласился Йонас и на прощание обнял. Юра не оттолкнул, но, стоило очутиться в кольце сильных рук, тело отреагировало на родное уютное тепло и знакомый запах. Да, он тосковал по дружбе и чистой невинной любви, которая была у него с Володей, но кроме этих чувств очень недоставало и другой близости — не столь романтичной. Похоже, Йонас ощутил то же самое и прошептал: — Хочешь, останусь до утра? Его дыхание прошлось по Юриной шее мурашками. Секунда — все тело приятно защипало от них. — Только если не дольше, — ответил он и поежился от прикосновения горячих губ, зажавших гвоздик серьги. Ночью, смертельно устав физически, Юра все равно не мог уснуть. Мешали прикосновения Йонаса — казалось, они оставили на теле огненные следы, он ощущал каждое: рук — на талии и бедрах, губ — на плече и между лопаток. Юра гладил темные волосы Йонаса, но не ради ласки, а сравнивая. Володины помнились другими на ощупь — мягкими. Как же странно: лежать в объятиях одной части прошлого, душой согреваясь от другой. Но Володя и Йонас не просто части прошлого, они — сущности из разных миров: фантастического — освещенного солнцем и музыкой, и реального — где мрак и немота давно превратились в черную и плотную, словно нефть, воду. Но эти измерения так похожи: будто остров и его отражение в зеркальной глади озера. Одинаковый рисунок, но сверху — воздух, музыка и свет, а снизу — вода, тишина и тьма. Сверху легко дышать, а снизу легко утонуть. И, уткнувшись лицом в спину Йонаса, представляя, что это — Володина спина, Юра понял: не Йонас с Володей живут в разных мирах, а он сам балансирует между ними, как канатоходец, рискуя в любой момент упасть. И если упадет, то в одном — сгорит, а в другом — утонет. И прямо сейчас его канат шатается и трещит. Еще никогда Юра настолько четко не осознавал хрупкости своего состояния: одна вспышка света или одно проявление тьмы, и он свалится. И никто не сможет его подхватить и помочь удержаться — Юра фатально одинок. Даже находясь в отношениях, он всегда чувствовал себя отдельным и изолированным. — Проведать тебя на выходных? — будто прочитав эти мысли, спросил Йонас за завтраком. — Не нужно, — отмахнулся Юра. При свете утра он искал в Йонасе сходство с Володей. Но в памяти остались лишь общие черты: ровный нос, острые, словно рубленые скулы и серо-зеленые глаза за стеклами очков. Все, за исключением очков и зелени глаз, нашлось и в Йонасе. Не потому ли Юра был способен его любить? — Не хочешь провести время вместе? — Йонас, мы расстались. — Я помню. Имею в виду просто — как друг. — Друг? Особенный, да?— усмехнулся Юра. — С привилегиями? Но Йонас пропустил эту фразу. — Давай съездим куда-нибудь? — Давай. В Харьков, — нелепо пошутил Юра. И вдруг снизошло озарение — а ведь действительно, чтобы найти «Ласточку» нужно просто поехать в Харьков. Выпроводив Йонаса, он включил компьютер, открыл карту Харьковской области. И, разглядывая схему родных мест будто с высоты птичьего полета, почувствовал — его невыносимо тянет туда. Но не успел Юра набросать план поездки, как зазвонил телефон. — Здравствуй, сын, — сказал отец. Внезапно нахлынувшая тревога выбила все мысли о Харькове, и Юра с тяжелым сердцем прошептал: — Привет, пап. Он уже знал: случилось что-то плохое.