Симфония чёрной воды

2007 год, июнь Пусть мысль снова сесть на таблетки претила ему, Юра следующим же утром вооружился телефонным справочником и открыл ноутбук — узнать, в каких клиниках можно найти хорошего, дружественного к ЛГБТ психиатра. Начал набирать запрос в поисковике, но в глаза бросилась вкладка электронной почты со значком нескольких непрочитанных писем — Юра больше двух недель не выходил на связь со Штефаном. Последнее начиналось со слов: «Надеюсь, ваши дела в порядке. Вы проигнорировали уже третье сообщение…» Необходимость объясняться давила так, что раскалывалась голова. Захотелось захлопнуть крышку и больше никогда не подходить к компьютеру. Но, встретив незнакомое имя в тексте, Юра все же дочитал письмо до конца. «Боюсь, новости не самые приятные для вас, но не стану тянуть. Мы хотим пригласить к работе над спектаклем второго композитора. Пауль — выпускник консерватории, очень талантливый с огромным потенциалом. Он заинтересовался постановкой и прислал портфолио. Наша команда в восторге от его набросков — Пауль отлично почувствовал тему спектакля. Разумеется, не все работы идеальны — наверняка вы и сами знаете, какими бывают молодость и энтузиазм при отсутствии опыта. А ваш опыт огромен, но определенно есть трудности, из-за которых срываются сроки. Господин Конев, не против ли вы взять Пауля в качестве соавтора и написать сопровождение вместе с ним? Уверен, из вас получится отличный тандем». Юра бегал взглядом по написанному Штефаном, не в состоянии понять, как реагировать на новости. В мыслях то звучало паническое: «Меня хотят снять со спектакля! Замена уже найдена!» То пробивался голос логики: «Стоит сперва разобраться в ситуации, а выводы делать потом». Ответив Штефану и почти мгновенно получив на почту ссылку для скачивания материалов Пауля, Юра послушал их и пришел в ужас: они действительно хороши и очень талантливы. Вот только музыка Пауля разительно отличалась от всего, над чем месяцами трудился Юра, и соединять их наработки — как смешивать воду и масло. Следовало выбрать чей-то один материал и доделывать его. Но если Штефану так сильно понравились произведения Пауля, куда деть созданное Юрой? Выбросить и сжечь вместе с недавними черновиками? Да, любовную линию он не сдвинул с мертвой точки, но «Мотив города», над которым бился неделями, изучив сотни произведений и десятки книг, действительно достоин стать главной темой «Мастера и Маргариты». В совершенной растерянности он вышел на кухню, напрочь забыв о планах искать психиатра. — Мне кажется, или ты расстроен? — спросил Володя, сунув ему в руки чашку кофе. — Я просто задумчивый, — отмахнулся Юра, стыдясь признать, что к нему приставили соавтора. — Понятно. — Володя кивнул. — Утром звонила Маша, спрашивала, могут ли они с Димой заскочить сегодня в гости. Как думаешь? — Пусть приезжают. Правда, я хотел поработать. Обидишься, если не присоединюсь к вам? — Нет, конечно. Юра не собирался даже приближаться к пианино, но соврал, ведь попросту не хотел никого видеть — ему с лихвой хватало нападок внутреннего голоса: «А чего ты ожидал с таким безалаберным отношением: ни новых наработок, ни банальных ответов на письма? Заменить тебя — правильное решение. Пока не поздно берись за ум, иначе Штефан отдаст этому Паулю “Мастера и Маргариту” полностью». Но никакие доводы не действовали. Юра просто лежал. Спустя пару часов из гостиной донеслись разговоры — видимо, приехали Маша с Димой. Но сил не нашлось даже спустить и поздороваться. Клонило в сон. Юра закрыл глаза и очутился в длинном изогнутом коридоре пятого этажа Палаца железнодорожников, куда в юности ходил на дополнительные занятия к репетитору. Под ногами мелькал бурый линолеум в пятнах краски, по правую руку — подоконники, нагруженные цветочными горшками, по левую — череда кабинетов. Он точно знал, куда ему: в класс фортепиано, и, обнаружив нужную дверь, не глядя отворил ее и шагнул внутрь. Но испуганно замер: никакого класса там не было, сразу за порогом зиял обрыв, а на дне покоилось каменное крошево и обломки деревянных перекрытий, словно кусок здания просто отвалился. С высоты открывался чудесный вид на город: вокзал, кондитерская фабрика. Юра посмотрел вперед и узнал крышу своего дома среди множества других. Но вдруг оглянулся — сзади послышался шум, пол коридора заливала грязная вода. Течение усиливалось, кеды промокли, еще немного — и бурный поток снесет с ног. Юра застыл на краю пропасти перед чудовищным выбором: ждать, пока стихия опрокинет его вниз или решиться прыгнуть самостоятельно. Подошвы соскользнули, Юра попытался зацепиться за торчащий из стены кусок арматуры, но не успел. Вихрь воздуха взметнул руки вверх, сердце забилось в эйфории свободного полета. Он проснулся. Горло сковал страх, ребра дрожали от тахикардии, хотелось пить. С трудом вдохнув, Юра поднялся и, пошатываясь, вышел из кабинета. Но, дойдя до лестницы, не смог спуститься на первый этаж и медленно сполз по стене, на середине пути осев на ступеньку. Отсюда прекрасно просматривалась половина дивана в гостиной. Маша, уложив голову Диме на плечо, уставилась в лежащий на его коленях ноутбук, Толя прижимался к Диме с другой стороны, Володя устроился в кресле. Они живо болтали, не замечая Юру. Маша, ткнув пальцем в экран, воскликнула: — Какая громадина! Небось, аудиторий там столько, что пол-лекции пропустишь, пока найдешь нужную! — Жаль, говорящих портретов на стенах не висит, — улыбнулся Толя. Шутку его оценил только Дима. Юра — тоже, но виду не подал. — Подождите-ка, мальчики. Так вам же в Киеве квартиру снимать придется? — Маша невидящим взглядом уставилась в пространство перед собой. — То есть, вы вместе жить будете? Вдвоем?! Володя засмеялся. — Не волнуйся, их в общежитие поселят, как иногородних. Та охнула: — В общежитие?! К тараканам? — Ну и? Кто тараканов не видал — студенчества не нюхал. — А вы жили в общаге, дядь Володь? — спросил Дима. — Нет, но я часто наведывался к однокурсникам. — Его голос приобрел мечтательные нотки. — Устраивали посиделки за портвейном и гитарой до глубокой ночи… — Ой да ну! — возразила Маша. — Как вспомнишь, жуть берет: коридоры прокурены, в окнах щели, отопления нет, вода ледяная. А кухни, а туалеты? Грибок в душе. Кошмар! Ну-ка, сына, поищи фотографии общежития вашего КПИ. Дима постучал клавиатурой, пощелкал мышкой. — Вот! Говорю же — кошмар! — пискнула Маша. Дальше Юра не слушал — с трудом поднялся на ноги и вернулся в кабинет. «Я среди них лишний — думал он, пока пил воду из-под крана в ванной. — А Володе без меня даже легче. Сейчас он улыбается и шутит, а со мной постоянно расстраивается». В голову набатом ударили недавно сказанные Толей слова, которым Юра не придал особого значения: «Если вам так плохо тут, почему не уедете? Вы же можете». А Юре не здесь плохо, ему плохо везде. Он остался в Харькове, чтобы сделать Володину жизнь лучше: любить его, строить вместе общее будущее. Но все покатилось к чертям. Не лучше ли ему исчезнуть? В Ораниенбурге ждет то же разложение, но там он не причинит никому неудобств. Ближе к вечеру в кабинет постучался Володя. Юра схватил с полки первую попавшуюся книжку и открыл на случайной странице, делая вид, будто сосредоточен на чем-то полезном. — Поужинаешь с нами? — Я занят. Давай чуть позже? На Володином лице не промелькнуло и тени той улыбки, которую Юра видел днем. — Не слышал сегодня музыки из кабинета… — Я работал в наушниках. А сейчас хочу поискать кое-что в… — пытаясь найти подсказку для своей лжи, он взглянул на обложку, но Володя закончил за него: — …в Толином учебнике по алгебре. — Приблизившись, он сел рядом и забрал книгу у Юры из рук. — Хороший мой, я переживаю... Володя погладил его щеку, провел большим пальцем по переносице. Юра ткнулся в теплую ладонь, словно кот, скучающий по ласке. — Я справлюсь, — пообещал он. — Мне не впервой. — Когда именно с тобой происходило то же самое? Хотелось ответить: «Всегда. Спроси лучше, когда такого не происходило», но Юра не озвучил всей правды. — В Германии. Я расстался с Йонасом и совсем посыпался. Но сейчас нет серьезных причин хандрить. Значит, скоро пройдет. — Жаль, в столь сложный период меня не было рядом. — Да, жаль. Я пытался «Ласточку» отыскать, планировал в Харьков съездить, но мать заболела, и планы рухнули. — В каком году? — Девяносто девятом, кажется… — В то время я бизнес во всю развивал. — Володя вдруг склонился над ним и, прижавшись лбом к Юриному лбу, шепнул в губы: — А закрой глаза и представь: фирма должна заключить контракт на поставку какой-нибудь немецкой стройтехники, и меня командируют в Берлин. Я весь из себя, деловой — в пиджаке, очках, с портфелем — жду такси в центре города, и вижу тебя… — Интересно, с чего бы мне из Ораниенбурга в Берлин переться вздумалось? — пробурчал Юра. — Ах да, если девяносто девятый, то я в консерватории занятия веду. Ну, допустим, возвращаюсь домой… и? — Значит, ты тоже деловой, в пиджаке? Преподаватель… — Да ты меня попросту не узнаешь! — ухмыльнулся Юра. — Я прохожу мимо, а ты садишься в такси и мчишь в гостиницу. — Неправда. Я замечаю тебя и подбегаю… — А потом? — Крепко обнимаю. — А потом? — Приглашаю поужинать в ресторан. Ты без умолку болтаешь, а я не могу налюбоваться. И поверить в происходящее. Юре вспомнилось, как мучили его воспоминания о Володе в те годы: он видел его в других людях, мечтал повстречать — пусть даже во сне. И теперь, поддавшись фантазии, представил эту встречу. «Случись она, я бы решил, что действительно сошел с ума» — понял Юра, но вслух сказал: — А после ужина, мы, конечно, идем в номер? — Только если ты хочешь… «Тогда я бы очень хотел», — пронеслось в мыслях. А в реальности, отвечая на пылкий Володин поцелуй, Юра не испытывал ничего: ни один мускул в теле не дрогнул, сердце не сбило ритма. Любимые губы спустились по подбородку к шее, оставили мокрый след на ключицах. Родные руки развязали пояс халата и нежно погладили живот. А Юра, превратившись в каменное изваяние, широко распахнутыми глазами смотрел в потолок и ловил себя на давно забытом ощущении скуки — просто ждал, когда все закончится. — Володь, постой, — попросил он. — Внизу Маша с парнями, мне как-то неловко… Лучше потом. Тот расцепил объятия и, виновато взглянув на Юру, кивнул. — Да, ты прав. Я немного забылся. — Он поднялся на ноги и, одернув футболку, прокашлялся. — Перекусим, и повезу их домой. Не теряй, вернусь через пару часов. Дверь за ним закрылась. Юра с досадой вздохнул, и, словно пытаясь спрятаться от мира, уткнулся лицом в спинку дивана. Он только что слышал, как на улице открылся гараж, как завелся мотор машины, а через несколько секунд очнулся — Юру кто-то тряс за плечо. — Что происходит? — прозвучал голос Володи. — Я уже минут сорок не могу тебя растормошить. — В смысле минут сорок? Ты уже вернулся? — прохрипел Юра, с трудом повернув ставшую каменной голову. Володя нависал над ним, изучая обеспокоенным взглядом. — Ты опять пьян? Тело будто парализовало — даже глаза держать открытыми было сложно. Юра скривился от ноющей боли в висках. — Нет, я просто хочу спать. — Он снова отвернулся и сказал: — Оставь меня в покое. И выключи свет. Показалось, Юра проспал вечность. Но, проснувшись, увидел на часах«03:14». Сердце бешено колотилось, горло душил страх. В комнате стояла темень, за окном — тоже. Он нащупал кнопку выключателя и зажег ночник. Никого. Тогда чего же Юра так испугался? Видимо, приснился очередной кошмар. В подсознании мелькали обрывки каких-то видений: бабушкино фиолетовое платье, призрачная дедушкина музыка на шуршащей пластинке, разрушенный класс фортепиано, затопленный коридор. С трудом руководя собственным телом, Юра направился в кухню. В гостиной горел торшер и беззвучно работал телевизор. Рядом, прислоненная к стене, стояла репродукция «Острова мертвых» — видимо, Сергей передал картину, пока Юра был в отключке. Володя сидел в кресле — сперва почудилось, спит. Но, стоило проскользнуть к раковине и набрать стакан воды, Юра почувствовал прикосновение к плечам и обернулся: Володя вглядывался в его лицо молча — грустно, взволнованно, а его руки ощутимо дрожали. — Что с тобой произошло? Я думал, мне придется вызывать скорую, ты как будто в кому впал… — прошептал он, не давая обнять, держа на расстоянии. Юру не успел отпустить страх из кошмара, а поведение Володи напугало еще больше. Он проигнорировал вопрос. — Четыре утра. Почему ты не в постели? — Как я могу спать после увиденного? — От меня одни проблемы… — вздохнул Юра. — Не лучше ли мне исчезнуть и не доводить тебя до… — Не шути так… — А я и не шучу. Володь, посмотри правде в глаза: ты не спишь из-за невроза. Подумай объективно: зачем я такой нужен? Избавься от меня, пока не поздно. — Я всю жизнь только и делаю, что думаю объективно, и ничего хорошего из этого не выходит. А с тобой я счастлив. — Не ври себе: со мной ты несчастен. — Так не всегда было. — Но теперь так всегда будет. Не стоило нам вообще начинать отношения. Я к ним не приспособлен, я их вечно ломаю. — Мы справимся, обещаю… Юра лишь кивнул, не в силах больше приводить никакие доводы, нежно убрал Володины руки и пошел в направлении спальни.

***

Первое, что бросилось в глаза, когда он проснулся, — лежащий на прикроватной тумбочке золотой браслет. Юра покрутил его в руках, прочитал выгравированную изнутри надпись. — М-да, кажется, наше «навсегда» рискует стать не таким уж и вечным… — протянул он и с трудом поднял тело с кровати. На кухне Володя привычно варил кофе и готовил завтрак, а сидящий за столом Толя поднял взгляд от учебника и поздоровался. Юра кивнул, молча налил себе кофе и прислушался к их разговору. — Долго ты собираешься ходить по книжному рынку? — спросил Володя, не поворачиваясь от плиты. — Часа за полтора справлюсь. Но потом я хотел к Марии Сергеевне в гости зайти. — Хорошо, набери меня, когда закончишь. Посмотрим, смогу ли я подхватить тебя по дороге домой, а если нет — вызовем такси. Володя выглядел хмуро и уныло: то и дело зевал, даже белки глаз покраснели от недосыпа. Он словно двигался на автопилоте: поставил перед Юрой тарелку подгоревшей яичницы и промахнулся мимо стакана, наливая сок. Через полчаса они с Толей вышли из дома и, сев в машину, уехали. Юра взглянул на дату в телефоне — понедельник, одиннадцатое июня. Надо же, пролетело полторы недели лета, сроки для «Мастера и Маргариты» поджимают, а у него ни черта не готово. Еще и этот Пауль, которого сунули в соавторы... Нет, нужно срочно приводить себя в порядок и садиться за работу: есть силы или нет — плевать. Стоя в душевой кабине под прохладными струями воды, он все крутил в голове сегодняшнюю дату. Одиннадцатое июня, одиннадцатое… Почему же число такое знакомое? Осенило его, лишь когда он вышел на балкон покурить и устремил взгляд вдаль — туда, где за вершинами деревьев урчали тракторы, пилы и дрели. Именно в этот день двадцать один год назад они с Володей впервые увидели друг друга в лагере. «Может, сходить в "‎Ласточку"‎? Прогуляться, воздухом подышать? — мелькнула мысль, но Юра тут же себя одернул: — Нет. Ты же собрался сесть за спектакль!» Решив сварить еще кофе, он спустился в гостиную и услышал вдруг, как открывается входная дверь. На пороге стоял Толя — взволнованный и нервный. — Вы быстро вернулись… — протянул Юра, прикидывая, сколько прошло времени. Получалось, они и до города не успели доехать. — Ты что-то забыл? А где Володя? — Юр, вы, главное, не волнуйтесь. Произошла небольшая авария… — Авария?! — воскликнул Юра, моментально придя в ужас. — Володя жив и цел! — затараторил Толя: — Он просто то ли задремал, то ли задумался, не справился с управлением и съехал в кювет. Меня отправил домой на такси, а сам остался там, ждет эвакуатор. Юра ухватился рукой за стол. Кофе закипел и сбежал из турки, но он этого не заметил. Выскочил на улицу — непонятно зачем и что собираясь делать. Мчаться к Володе? Так он даже не знает, куда. Для начала стоило бы хоть переодеть домашний халат… нет, для начала — надо ему позвонить! Когда длинные гудки сменились вкрадчивым «алло», Юра тут же воскликнул: — Ты в порядке? Я сейчас приеду… — Юра, успокойся. Нет необходимости никуда ехать, эвакуатор уже прибыл, забирает машину. Я сам разберусь, — голос его звучал безэмоционально — видимо, от усталости и шока. — Ты ушибся? Поранился? Нужно в больницу? — Не паникуй. Все нормально, правда. И машина цела. Сейчас зарегистрирую ДТП и доберусь до офиса. — Какой офис, Володь? Лучше возьми выходной, выспись… — Посмотрим. Ладно, Юр, кладу трубку, надо документы для ГАИ заполнить. Юра сбросил вызов. Его трясло. Он уселся прямо на крыльцо террасы и закрыл лицо ладонями. В голове набатом стучало: «Это я виноват, это я виноват. Из-за меня Володя не спит, из-за меня снова пьет сильные снотворные, от которых мутится сознание. Сегодня он просто съехал в кювет, можно сказать, повезло. А если бы вылетел на встречку, а если бы погиб или стал причиной чьей-то смерти? И где гарантии, что такого не случится завтра?» Усилием воли уняв дрожь, Юра поднялся на ноги и уверенным шагом направился наверх — в кабинет, там уселся за ноутбук и открыл сайт авиаперелетов. Наконец, впервые за последние несколько месяцев он четко знал, как ему следует поступить.

***

Закончив паковать чемодан, Юра оглянулся по сторонам. Вот, на прикроватной тумбочке их с Володей фотография, которую они сделали в Берлине в канун Нового года. Казалось, с тех пор прошло не пять месяцев, а целая жизнь. Вот — кровать со смятым постельным бельем — Юра так и не удосужился ее заправить. Она хранила их запахи. А вот — открытая дверца шкафа. Без пестрых рубашек и светлых брюк его наполнение превратилось в черно-серый градиент. Юра подумал было о том, чтобы забрать себе одну Володину рубашку, но отмел эту идею. Не нужно. Порой, вещи могут хранить слишком много боли. Пусть сейчас чувства омертвели — он не ощущал ни сожаления, ни печали, — но лишний раз рисковать и оставлять напоминание о несбывшемся, не стоило. Но попрощаться все же нужно. Для начала — с «Ласточкой». Тем более, в такой день. На улице небо затягивало тучами, ветки деревьев раскачивались под мощными порывами ветра — казалось, вот-вот начнется гроза. Юра отправился длинной дорогой — к главному входу в лагерь. Ступив на деревянный мостик, перекинутый через речку, заметил, как у самой воды взлетела и умчалась прочь стайка ласточек. Послышался далекий раскат грома, поднявшийся с земли вихрь растрепал волосы, бросил пыль в лицо. Юра стер ее и пошел вперед. «Ласточка» больше не выглядела мертвой. Наоборот — позеленела, расцвела. Вот только ничего родного в ней не осталось. Здесь теперь совершенно другой ландшафт. Вместо проржавевшего забора — современная зеленая сетка, вместо каменного крошева аллеи пионеров-героев — ровнехонький асфальт. Справа — высоченные синие листы, закрывающие громадину недостроенного корпуса. Слева — аккуратный домик с панорамными окнами — здание будущей администрации с ресепшеном. И больше ни следа старого: нет ни столовой, ни кортов со спортплощадкой, ни корпусов, ни кинозала. Все снесено, вывезено на свалку, засыпано бурой землей, сквозь которую вот-вот проклюнется свежий газон. Слишком много хранила в себе эта местность в прошлом: счастье, умещенное в три недели, боль, растянувшуюся на долгие годы. Но, оглядывая фундаменты будущих коттеджей, ресторанного комплекса, беседок для гриля и бассейнов, Юра шагал по новенькой дорожке, не ощущая и отголоска тех эмоций, которые когда-то проживал здесь. Вдруг вдали мелькнуло нечто знакомое. Подойдя ближе, Юра увидел отцветшие кусты сирени. Совсем молодые и маленькие, они росли не там, где раньше. В паре метров вверх по тропинке стоял необычный домик. Маленький, старомодный, явно выбивающийся по стилю: ярко-желтый, с окрашенной в белую краску верандой и небольшими окнами в частом переплете. Юра сразу узнал корпус пятого отряда — словно украденный из другого времени. — Неужели Володя восстановил тебя? — прошептал он, вспоминая квадрат пустого пространства на чертежах и строгое: «Даже не думай ходить туда… это сюрприз». — Вон оно что… Володя построил особый, правда, не очень-то и секретный, уголок памяти о «Ласточке». Оградил его невысоким заборчиком, посадил по периметру цветы. Юра открыл калитку, поднялся по ступенькам — они скрипнули прямо как в юности. Вопреки ожиданиям, внутри не оказалось ни длинного коридора, ни комнатушек с кучей кроватей — вдоль стен высились стопки картонных коробок и несколько витринных стеллажей, будто для музейных экспонатов. У корпуса появился задний двор. Выйдя туда, Юра увидел несколько отреставрированных статуй пионеров-героев из белоснежного гипса во главе с Зиной Портновой. Ей приделали сломанную ногу, а плечи укрыли бело-голубым знаменем с черной ласточкой по центру — флагом лагеря. Взгляд зацепился за еще один до боли знакомый предмет — посреди заросшей одуванчиками клумбы стояла та самая карусель. Очищенная от ржавчины и выкрашенная яркой краской в прежние цвета. Сердце сжалось — сколько ни убеждай Володю не жалеть старую рухлядь, он не решился выбросить на свалку абсолютно все. В кармане зажужжал мобильник и взволнованный голос из трубки спросил: — Юра, ты где? Почему в комнате стоит собранный чемодан? — Я в «Ласточке», в секретном уголке. Приходи ко мне. Вместо ответа, Володя молча сбросил вызов. Юра ступил прямо в клумбу, раздавив несколько желтых цветочных шляпок, уселся на карусель, попытался оттолкнуться от земли, чтобы покрутиться, но услышал привычный ржавый скрип — и не сдвинулся с места. Вот так-то. Сколько ни пытайся замаскировать новой краской старые трещины, сколько ни реставрируй, если механизм прогнил и сломался, то внутреннее уродство рано или поздно вылезет наружу. И пусть лучше рано — чтобы не успеть совершить еще больше ошибок, не причинить еще больше боли. Принятое Юрой решение — жестокое. Уезжать от Володи и оставаться в одиночестве — страшно. Но куда страшнее мучить его, продолжая тянуть за собой в пропасть. Лишать сна, спокойствия и, как показало сегодняшнее происшествие, — безопасности. Володя появился очень быстро — и пятнадцати минут не прошло, — сходу спросил: — Ты собрался обратно в Германию? — Да. — Надолго?.. В смысле, я помню, ты не обещал жить здесь всегда. Просто скажи, когда мы еще… — Володя, я уезжаю насовсем. Мне нужно исчезнуть из твоей жизни. Тот вопросительно уставился на Юру. Но чем дольше Юра молчал, тем больше понимания появлялось на лице Володи. — Я не отпущу тебя насовсем, — ровным тоном произнес он. Странно стоять среди ярких декораций прошлого и видеть Володю — настоящего: одетого в черное взрослого, серьезного мужчину. Вот только глаза его вдруг наполнились той же болью, которую Юра уже видел двадцать лет назад — во взгляде юного комсомольца в красном галстуке, машущего рукой вслед уезжающему автобусу. — Знаю, — кивнул Юра. — Поэтому ухожу сам. Володь, ну неужели не видишь: я отравляю твою жизнь? Сегодня ты попал в аварию и чудом не разбился, а завтра… — Я попал в аварию из-за снотворного. Выпил вчера две таблетки вместо одной в надежде выспаться. — А почему ты вообще начал их пить? Из-за меня. Это я довожу тебя до неврозов, приступов тревоги и бессонницы. Я не даю нормально дышать! Как постоянный раздражитель, существую на фоне, не приношу пользы, зато забираю у тебя силы, время и эмоции. Наши отношения превратились в вечную муку — по моей вине. Но жизнь не должна быть такой. Володя подошел ближе, присел рядом на корточки, взял Юру за руку — кажется, ему нечем было парировать. — Ты правда хочешь расстаться? — Не хочу. Но надо. Володя замер, его глаза остекленели. — Вот и случилось то, чего я боялся, — еле слышно выдохнул он. — Мне просто необходимо побыть одному. Пойми, я в глубочайшей депрессии, но прошу лишь покоя. Не пытайся вытаскивать из нее, не борись за меня, а позволь пережить это состояние — там, где ничего не давит и люди на улице не смотрят с отвращением. — Значит, я так и не смог создать для тебя дом… Но, Юр, если нужно время, давай просто возьмем паузу? — Нет. Нельзя оставлять возможность отменить решение и вернуться. Я хочу закончить все здесь. — Он обхватил его лицо ладонями, нежно погладил щеки. — Прости. Знаю, тебе больно. Мне тоже — очень. Я правда люблю тебя, Володь. Но если останусь — причиню гораздо больше боли, чем сейчас. — Неужели мы шли друг к другу двадцать лет, чтобы разрушить эти отношения в один миг? — Разве тебя устраивает происходящее: между нами, со мной? Я сам себя раздражаю. Смотрюсь в зеркало и хочу его нахрен разбить. Ненавижу того, кем я стал. — Но ты ничего не сделал, чтобы выбраться из этого состояния. Юра тяжело вздохнул, оглянулся по сторонам и сказал: — Посмотри трезво: наши отношения держатся только на общем прошлом, которое обоим очень дорого. Но мы повзрослели, Володь, и изменились настолько, что попросту не можем быть парой. Мы разные, между нами — пропасть. Сколько ни цепляйся друг за друга, с маниакальным упорством пытаясь вернуть чувства из юности — по факту мы сидим в этой гребаной «Ласточке» — такие, какие есть. Я — музыкант-неудачник, зацикленный на травмах алкоголик, упивающийся саморазрушением. Ты — невротик с тревожностью, бессонницей, паническими атаками и тягой к селфхарму. Рано или поздно кто-то из нас сломается, и пусть первым буду я. Позволь мне уберечь тебя от себя. Володя с минуту молча смотрел на него, не моргая. Затем прикрыл глаза и покачал головой, словно не веря в происходящее, в сказанные Юрой слова. — Я столько лет о тебе мечтал… Уже не надеясь, нашел, а теперь должен добровольно отпустить? Должен согласиться потерять? Мне снится дурной сон? Неужели это — реальность? — Мы не потеряем друг друга, я же не предлагаю перестать общаться. Володь, ты есть и будешь для меня самым дорогим… другом… — Юра сжал его пальцы. — Предлагаешь остаться друзьями? Вот так просто? Забыть, делая вид, что между нами никогда ничего не было? — Володя тут же отдернул руку и то ли улыбнулся, то ли поморщился от боли. — Помнишь, я говорил в «Ласточке», мол пойду на все лишь бы сделать любимого человека счастливым? Тогда, по собственной глупости, я до последнего оберегал тебя от своих чувств, чтобы ни в коем случае не навредить. И теперь, спустя двадцать один год, все то же самое пытаешься сделать ты. Что ж, раз таково твое решение… Он не договорил: развернулся и направился к выходу с территории бывшей «Ласточки». Шагая следом, Юра смотрел ему в спину, согнутую будто под тяжестью невидимого груза. Опустив голову, сунув руки в карманы и ни разу не обернувшись, Володя дошел до самого дома. А открывая двери, спросил: — Когда у тебя рейс? — Сегодня в девять с копейками. Он кивнул и больше не проронил ни слова, уединившись в спальне. Юра не решался заглянуть к нему до самого вечера. Около шести Володя, продолжая молчать, выкатил оттуда чемодан и, взяв ключи от машины, собрался на улицу, но Юра остановил его. — Не надо отвозить меня в аэропорт, я вызову такси. Не хочу долгих сцен прощания, и… ну, ты понимаешь. Володя снова кивнул и снова ничего не сказал, оставив Юру в одиночестве. Дожидаясь машину на крыльце, тот выкурил три сигареты подряд. Когда тишину двора прервал шорох шин за забором, Герда выбежала провожать, а следом появился и Володя. Окинул Юру странным взглядом — безэмоциональным, словно каменным. — Ты, пожалуйста, не переживай, ладно? — затараторил Юра, — со мной все будет в порядке. Как приеду, сразу же засяду за сопровождение к спектаклю, попаду, наконец, на репетиции. Придется целыми днями торчать за пианино, но я не встану, пока не закончу. И пить брошу, честное слово, и к психиатру обязательно запишусь. Водитель, успевший погрузить чемодан в багажник и усесться за руль, высунулся в окно и прикрикнул: — Мы едем или за простой платим? — Да-да, минуту, — бросил Юра и, повернувшись к Володе, нервно погладил его предплечье и спустился пальцами к тыльной стороне ладони. — Не молчи, пожалуйста. Я начинаю бояться за тебя. Пообещай, что ничего собой не сделаешь. — Обещаю, — наконец, ответил тот хрипло и глухо. — Прощай, Юрочка. Прощай.