Симфония чёрной воды

1999 год, зима — У мамы диагностировали рак, — прозвучал в трубке сухой голос отца, а Юру окатило волной ужаса. Он задавал вопрос за вопросом: не ошибка ли это, когда узнали, какая стадия? Отец отвечал ровным тоном: не ошибка, узнали позавчера, стадия — последняя. Мама страдала от болей в легких несколько лет, но во время последнего приступа пришлось вызывать скорую. — Она сейчас в больнице? — дрожа всем телом, уточнил Юра. — Уже дома. Просит тебя приехать. По пути до Ораниенбурга он еще пытался надеяться. В конце концов, для начала следует поговорить с врачами. Мама лежала в кровати осунувшаяся: какая-то бледная тень себя прежней. Но Юра видел ее совсем недавно, неужели за пару месяцев можно измениться настолько? Он сел на край постели, стиснул ее пальцы. — Все будет хорошо, мам… Не будет. Это Юра понял в тот же день, когда поехал в больницу. Хмурый доктор в толстых очках с профессиональным равнодушием перебирая листы анализов сказал примерно следующее: мелкоклеточный рак легких четвертой стадии, неоперабельный, метастазы повсюду. И неважно, что мама за жизнь не выкурила ни единой сигареты, зато с двадцати лет работала на вредном производстве, а после часто болела. Симптомы проявились поздно, обращайся она ко врачам чаще, диагноз поставили бы раньше. Но мама даже теперь отказалась от госпитализации и потребовала вернуть ее домой. Прогноз — неутешительный: от силы год. Пробовать химиотерапию — можно, но шанс на ремиссию мизерный. Юра не помнил, как вернулся, просто обнаружил себя в кухне, стоя напротив отца. Но тем не менее, сказал твердо: — Мне плевать на твои претензии, завтра я переезжаю сюда и останусь с мамой до конца. А нам с тобой придется сосуществовать вместе. Отец, смерив его холодным взглядом, скривил губы и пожал плечами. Несмотря на ежедневную готовность мамы встретить смерть именно сегодня, она протянула еще два года. Юра задвинул на второй план все свои желания и внутренние проблемы. Ни о каком творчестве для души и поисках «Ласточки» больше не шло и речи. Он существовал вокруг мамы и ее потребностей. Жизнь вроде бы не стояла на месте, но протекала мимо. Порой подавленные эмоции проявлялись, и Юра осознавал их, хотя лучше бы, наверное, этого вовсе не делал. Злил отец, отношения с которым превратились в театр одного зрителя. Сценой была мамина комната, в которой они старательно отыгрывали семью: улыбались друг другу, разговаривали и обещали ей, что все наладится. Но, выходя за кулисы — за дверь ее спальни, — становились чужими людьми, не желая даже встречаться взглядами. Юрина комната располагалась на втором этаже, и, прежде чем спуститься на первый, он прислушивался: не доносится ли из гостиной или кухни шум — не хотел лишний раз пересекаться с отцом. Бывало, тот по полдня торчал перед телевизором, и тогда Юра тенью проскальзывал мимо, быстро накладывал себе еду и уходил с тарелкой наверх. А еще отец стал куда-то уезжать по ночам — впрочем, Юра старался не строить никаких предположений. Выматывала работа. Но без нее он бы взвыл. «Великое произведение» оставалось мечтой, черновики совместной симфонии вернулись к Юргену, а Юра вернулся к саундтрекам для рекламы. Ища способ сдавать заказы вовремя и писать их продуктивно, придумал график. Насильно выбрасывая себя из кровати в половину восьмого, как бы сложно это ни давалось, он тратил час на завтрак, душ, а затем садился за синтезатор и не вставал до двух дня. Затем еще час выделял на приготовление обеда, после снова садился за работу и заканчивал в восемь, а то и в девять вечера. Брал ужин к себе в комнату и запивал его по меньшей мере тремя стаканами рома. Иногда — больше. Иногда — напивался до беспамятства. Другого способа убежать от реальности он не знал. А по утрам, даже если беспощадно мучило похмелье, Юра поднимал себя в полвосьмого, и все начиналось заново. Мама живо интересовалась его успехами, но когда узнала про рекламу, едва не расплакалась. — Бабушка мечтала, чтобы ты стал великим академическим пианистом. Но сбылся ее самый страшный кошмар — талантливый внук не лучше уличного музыканта. Юра, вдобавок страдая от чудовищной головной боли после бутылки рома, взбесился: — Мама, когда-нибудь я напишу что-то по-настоящему хорошее, просто мне нужно время! — Оно нужно всем. Зачем ты тратил его не на те вещи и не на тех людей? Одумайся, иначе будешь, как я, вроде еще молодой, но без будущего. Обидно, но мама права. Особенно теперь, глядя на нее, Юра четко понимал, что легкомысленно распоряжаться самым ценным ресурсом — жизнью, не следует. Он начал искать более масштабные заказы. Вскоре получил задачу сделать саундтрек для малобюджетного сериала и написал его довольно быстро. Когда сериал вышел, они посмотрели его вместе. — Так уже лучше, — улыбнулась мама. — Но твое место не в титрах, а на сцене. — Я ищу. Юра и правда не сидел без дела. Обращался к знакомым и незнакомым, рассылал портфолио, писал для фильмов, мечтал о великом, но получал отказы. После выхода вполне успешного по меркам ТВ кино, в октябре с ним связался бывший одногруппник из консерватории и совершенно неожиданно предложил место преподавателя — на полставки три раза в неделю. — Это точно не моя стезя, — советуясь с мамой, признался Юра. — Но, кроме денег, ставка дает возможность для карьерного роста. Сынок, я так давно не слышала, как ты играешь что-то настоящее, а не… — она кивнула на телевизор. — Ты все равно не пойдешь в консерваторию и ничего не услышишь. — Зато буду знать. В последние несколько месяцев Юра и сам старался не выходить из дома — не желая оказываться среди незнакомых людей. А чувство долга и непонятной вины перед матерью не давало этому желанию появиться. Но сейчас, когда она сама подтолкнула его, когда возник реальный шанс пусть на несколько часов, но вырываться из тесных, пропахших лекарствами и ожиданием смерти стен, Юра не стал его упускать. От волнения едва выдержал собеседование, а к первому рабочему дню готовился неделю. Зато, наконец, стало приятно смотреть на себя в зеркало. Побрившись впервые за много месяцев, теперь он выглядел заметно посвежевшим. Коричневая грязная кофта сменилась светлым приталенным пиджаком, и Юра выяснил, что постройнел. А отросшие ниже мочки уха волосы, собранные в подобие хвостика отлично ему шли. Именно таким, возрожденным, он вернулся в консерваторию. И ожидал чего угодно, любых неудач, любых конфликтов с завистливыми коллегами или капризными студентами, но не того, что один из учеников после первого же занятия начнет с ним флиртовать. Внешне парень был не в его вкусе: слишком худой, молодой и взбалмошный. Но постепенно отказывать ему становилось все труднее, ведь уже полгода ночами на Юру накатывала тоска по теплу и объятиям. В другой ситуации он смирился бы с одиночеством, но, ощущая в каждом уголке дома присутствие смерти, вечерами испытывал невыносимое желание прижаться к чьей-нибудь теплой спине. На каждом занятии Юра чувствовал себя под расстрелом голубых глаз — и порой это ему нравилось. Но он держался до последнего. Даже когда, оставшись наедине в пустой аудитории, парень едва не повалил его на рояль, Юра аккуратно отстранился. — Я не стану начинать новые отношения. У меня нет сил посвящать себя другому человеку. — Не обманывайся, ты же хочешь, — тот опустил руку на ремень Юриных брюк. — Я хочу любить только музыку. Так безопаснее… Но парень не сдался. Он ждал Юру после занятий и приглашал на свидания. А когда, получив очередное терпеливое «нет», положил на стол коробочку с подарком, Юра взбесился. — Ты понимаешь, что подобное можно расценить как подкуп или хуже — совращение?! — Но кто и кого совращает? — Не знаю. Неважно. Это какое-то безумие! Сходи на Моцштрассе и успокойся. — Разве я многого прошу? — Меня уволят. Или я уволюсь сам. Впервые мысль уйти из консерватории посетила Юру задолго до разговора со студентом. Все-таки преподавание — не просто передача знаний, а, скорее, страсть и призвание, которые у него отсутствовали. И тянуло его не к людям, а в замкнутое пространство кабинета. Но после в сердцах брошенных слов, Юра понял: уволиться попросту необходимо. Забрав документы, он рассчитывал никогда больше не встретиться со своим бешеным студентом. Но как бы не так. Взбудораженное приставаниями воображение будто издевалось над ним. Перед глазами мелькали образы мужчин: то студента, то Йонаса, то Володи. А когда в ночные фантазии ворвался незнакомец, случайно увиденный на улице, стало очевидно — с этим пора кончать. Он отправился на Моцштрассе и в первом же клубе встретился взглядами со студентом. Минута — и Юра прижал его к стене. После того вечера они больше не виделись. В феврале двухтысячного мама совсем ослабла. Четырежды в день ей кололи максимальные дозы обезболивающего. Большую часть суток она спала, а в недолгие часы бодрствования, в основном, бредила. Но однажды, придя в сознание, коснулась Юриного запястья холодными пальцами и сказала: — Родители снились. Мама несла меня-маленькую, завернутую в одеяло, к немецкому блокпосту на краю заснеженного поля. А за забором стоял темный силуэт. Папа. Он ждал нас. И все еще ждет. Чувствуя подкатывающий к горлу ком, Юра молча поправил ей подушку. — Прости меня, сынок, я не смогла смириться с тем, какой ты… — Сейчас это неважно, мам. — Да… Ты рядом — важно это, а не пол твоего любимого человека. Я ведь даже ни разу не видела его, хотя на знакомство было целых шесть лет. Нет, я должна попросить прощения. Прости. И отца прости. Он хороший человек, ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Юра, понимая — маме сейчас не нужна правда. Она улыбнулась. — Расскажи об успехах в музыке. — Взял заказ написать симфонию. — снова соврал он. — Жаль, мне уже не побывать на твоем концерте. Хотя… я еще увижу его, — она возвела глаза к потолку, — оттуда. И бабушка с дедушкой тоже увидят. И станут гордиться тобой. Юра выдавил улыбку. — Так и случится, обязательно. — У меня есть последняя просьба… — Мам, не надо… Но она помотала головой и, с хрипом вздохнув, попросила: — Найди, где похоронен дедушка. В шкафу в коробке лежат документы, которые удалось собрать. Надо звонить в Дахау. Я пыталась, но не смогла — боялась узнать, как он умер там. — Хорошо, — пообещал Юра. — Я найду. — Сыграй мне, пожалуйста, что-нибудь. Помнишь, пластинку с записью игры дедушки? — Да. Но разве мы забрали ее из Харькова? — Забрали. Она в коробках в кладовке. Какое произведение на ней записано? — Я никогда ее не… — начал было Юра и осекся. Раньше, лишь бы не расстраивать мать, он лгал вынужденно, но сейчас захотелось солгать, чтобы порадовать. — Рахманинов, «Второй фортепианный концерт», — произнес он первое пришедшее в голову название, не боясь разоблачения, ведь она не знала, что концерт идет сорок минут, а длительность шеллаковой пластинки — с которой делали перезапись на винил — всего пять. — Вторая часть, очень светлая. — Хорошо. Не хочу мрака, впереди и так темно. Юра кивнул, поднялся и оставил двери своей и материной комнат нараспашку. Раньше, во время звучания лиричной второй части, Юре казалось, будто его всего озаряет рассветное солнце, а теплый весенний ветер разгоняет холодную ночную дымку, и мир вокруг оживает. Но теперь набежали тяжелые сизые тучи, красные треугольники на стеле Заксенхаузена почернели, а она превратилась в перечеркивающий небо штрих. Как бы старательно Юра ни отводил взгляд от окна, он физически чувствовал ее там. С этого дня стела стала вечным напоминанием о данном матери обещании — узнать судьбу пропавшего в баварском концлагере деда.

***

За прошедшую зиму он возненавидел Ораниенбург и все в нем: каждый заиндевелый кустик, каждого мерзнущего голубя, стены родительского дома, но главное — голые деревья, не способные спрятать жуткий монумент бывшего концлагеря. И теперь, лежа в кровати, хотелось задернуть шторы и закрыться от него. Юра протянул руку, но тяжелая ткань не сдвинулась с места. Он устало вздохнул от досады и закашлялся от едкого, стиснувшего горло, запаха лекарств. А стела продолжала чернеть, и единственное на что хватило сил — по-детски спрятаться под одеялом и уснуть. Его разбудил стук в дверь. — Ты там живой вообще? — спросил отец. — Сутки не выходишь из комнаты. — Я сплю, — пробурчал Юра, уткнувшись взглядом в полосатые обои. Тело отказывалось двигаться, он не хотел ни есть, ни пить, — только спать. Он был совсем один. Рядом лишь умирающая мать и отец, которого уже даже ненавидеть не получалось — нечем: сердце окаменело, чувства сгорели. Оставалось только плыть в полудреме, наблюдая, как ночная тьма окрашивает пол комнаты в черный, будто потоком болотной воды. «Вставай, помоги с похоронами», — приснился голос отца. А затем кто-то потряс Юру за плечо, и он осознал, что эти слова прозвучали в реальности. Мама умерла весной двухтысячного. Вопреки ожиданиям, его не разбило горем, а напротив — Юра, сосредоточившись на задачах, самостоятельно решил все дела и справился с проблемами. Дорога от кладбища до дома прошла в полном, давно ставшем привычным, молчании, а вечером, минуя родительскую спальню по пути в кухню, Юра увидел, как отец, роясь в шкафу, раскладывает вещи по чемоданам. — Далеко собираешься? — Да, — коротко бросил тот, продолжая рассматривать свитера. Ждать более развернутого ответа было бессмысленно, и Юра высказал давно назревающие подозрения: — Куда? К другой женщине? — Тебе-то какая разница? — Отец с яростью бросил очередную шмотку в чемодан и раздраженно цыкнул: — Вообще-то, я хотел переехать еще два года назад. Но ради твоей матери пришлось все отложить. — Не строй из себя жертву! Мама еще остыть не успела, а ты уже… И давно? Ездил трахаться пока она умирала или до болезни тоже? — Не тебе, извращенцу, мне нотации читать! — А… ну да, — протянул Юра. — Ну и иди ты к черту! Он развернулся и направился вниз, а отец крикнул ему вдогонку: — Зато мы, наконец, можем перестать притворяться будто нам не плевать друг на друга, чему я крайне рад. На следующий же день переоформив арендный договор, они не сказали друг другу больше ни слова и разъехались по разным сторонам. Так Юра окончательно потерял семью. Он оказался в пустом родительском доме в компании лишь всепоглощающего чувства вины — за то, что после смерти матери ощутил не только скорбь, но и облегчение. Ведь теперь пропала необходимость прятаться в своей комнате, ухаживать, пичкать мать таблетками, делать уколы. Но главное — больше не приходилось видеть ее страдания и знать, как ей больно. Вторым поводом для самобичевания стал услышанный на похоронах разговор. Две материны подруги шептались, и Юра уловил обрывок фразы: «...тоже рак легких. Но ее вылечили, и из больницы уже выписали». Он не знал подробностей, и понимал: симптомы и стадии бывают разные, но голос логики заглушался виной: Юра ничего не сделал, не попытался спасти мать. Просто поверил врачу и смирился. Не консультировался с другими клиниками, не искал способов, даже не уговаривал ее лечь в стационар. Пусть это ничем не помогло бы, зато совесть мучила бы меньше. Но Юра — просто ленивый слабак. Но какой смысл себя ненавидеть? Единственное, что теперь можно сделать — выполнить данное матери обещание и узнать судьбу деда. А для начала необходимо перекроить собственную реальность — и ни в коем случае не дать ей возможности омрачать и рушить внутренний мир — светлый мир музыки. Возможно, стоило бы поискать, куда переехать из Ораниенбурга, но зачем, если целый дом оказался в Юрином распоряжении? И прежде всего он решил обустроить себе комфортный рабочий кабинет. А чтобы не справляться с такой задачей в одиночку — разбором родительских вещей, ремонтом и перестановкой мебели, — Юра позвал друзей. Несмотря на полную его отстраненность в минувшие два года, на помощь Анна и Юрген с Софи пришли незамедлительно. Но тем не менее, слушая новости из их жизней, Юра чувствовал, как сильно отдалился от них. Анна погрузилась в волонтерство с головой и забросила музыку. Юрген с Софи сосредоточились на создании семьи и в пару к Пиксу взяли собаку породы хаски. — Бугурт — самый дикий пес на свете, — с нежной улыбкой жаловалась Софи, таща к мусорным бакам пакет со старым постельным бельем. — Грызет все, до чего дотягивается! Он бы даже эти простыни сожрал. А ты не хочешь, кстати, тоже завести питомца? — Да какой мне питомец? — усмехнулся Юра и добавил тихо, чтобы Анна не услышала: — Я, порой, за самим собой уследить не в состоянии… После уборки они вчетвером, чертыхаясь, попытались стащить старое пианино на первый этаж, но в итоге сдались. — Легче новое купить… — протянул Юрген, дуя на пальцы, которые ему прижало крышкой. — Видимо, да, — вздохнул Юра, пожимая ноющими от усталости плечами. — Но сперва денег поднакоплю. Пусть большинство родительских вещей не выкинули, а сложили в кладовку, дом все равно преобразился: теперь казался просторнее и светлее. А после трехдневного марафона непрерывного проветривания, в нем стало легче дышать. Не только физически, но и морально. Юра все больше изолировался от мира. Да, порой он сбегал из Ораниенбурга: в гости к Анне или Юргену. Порой — встречался со знакомыми где-нибудь в баре. Иногда такие встречи даже приводили в чью-то постель, но всегда — к одноразовому теплу и обманчивому, пьяному ощущению нужности. Утром, даже если его просили остаться, Юра отказывался, испытывая необходимость снова погрузиться в мутное озеро одиночества, завернуться в свой уютный, ставший привычным, кокон. А там, потерянный и запутавшийся, он продолжал бороться с внутренними демонами, веря, что однажды отыщет дорогу к прежнему себе. К себе — стабильному. К Юре, который умел получать удовольствие от жизни, не бросаясь из крайности в крайность, который любил по-настоящему, не сгорая. К Юре, которому подчинялось капризное вдохновение, а не владело им. Вот только чем дальше, тем отчетливее он понимал: такого Юры никогда не было. Осенью две тысячи третьего, во время очередных посиделок под ром, грейпфрут и мелодичный вой Бугурта, Юрген напомнил о брошенном совместном проекте. Юра кивнул и вытащил на свет старые запылившиеся черновики. Но отныне совместную симфонию он воспринимал, как очередной виток работы. Композиция, претендовавшая в прошлом стать главным произведением Юриной жизни теперь приравнялась к повседневной рутине: рекламным заказам и саундтрекам для сериалов. Он выделил для нее строго отведенные часы в своем графике, не горел, а просто сочинял, записывал, сводил семплы, делал аранжировку. И позволял Юргену обращаться с симфонией вольно: вертеть, крутить, менять куски местами. Юра постоянно, изо дня в день, балансировал между светом и тьмой, больше всего боясь упасть. Он побывал по обе стороны, и ему не хотелось возвращаться: ни во мрак, обездвиживающий тело, ни к свету, который сперва манит обманчивыми образами, а затем разрывает душу несбыточностью. Поэтому общий с Юргеном проект мало чем напоминал Юрину изначальную задумку и уж тем более — историю любви к Володе. Но получившийся в итоге экспериментальный альбом-симфония звучал захватывающе, и на финальной читке Юра даже признал: — И все же, эта музыка прекрасна. — Как тебе идея поехать с ней по Европе с гастролями? Сделаем небольшое турне, не прибыли ради, а так — для души. Глядя в горящие восторгом глаза друга, Юра искренне улыбнулся. — Только если мы включим в него Харьков.