Симфония чёрной воды

2007 год, июнь Шумя двигателями, самолет поднимался в небо. На высоте — там, где не было воздуха, — дышалось легче: больше никакой ответственности за других людей. Сейчас, глядя на застланную облаками землю, Юра даже за собственную жизнь не отвечал. Ему бы радоваться, но сердце захлестнуло волной ужаса — он разрушил сказку, о которой мечтал многие годы, он действительно поставил точку в отношениях с Володей. И пути назад нет. «Я — мерзавец. Я причинил ему страшную боль, бросил. И выбрал себя», — подумал Юра. На смену ужасу пришла вина, способная утопить. Он попытался заглушить ее музыкой и, надев наушники, включил первую попавшуюся композицию — «Остров мертвых» Рахманинова. Но, прикрыв глаза, вопреки ожиданиям, не оказался внутри одноименной картины перед фигурой в саване, а увидел вдруг первую встречу Маргариты и Мастера: старую московскую улочку и даму с букетом желтых мимоз. Мгновение — и образ окрасился цветом, стал ярче и четче: промозглая серость исчезла, дома тут же согрели оранжевые лучи заката. Юра будто переместился туда и в одном из распахнутых окон услышал треск патефона и плачь виолончели. «Вот чего не хватает любовной линии. Виолончелей». Эта идея увлекла не на шутку: за несколько часов полета он придумал и записал два варианта лейтмотива любовной линии. Самолет приземлился, и Юра прямо из аэропорта — невыспавшийся после ночной пересадки, с чемоданом в руках, — отправился на репетицию, знакомиться со Штефаном и представлять свои черновики. Они договаривались встретиться сегодня после обеда, но вдохновленный идеей Юра передумал заезжать домой и прибыл в фойе театра в девять утра. — Наверное я слишком рано, — сказал он извиняющимся тоном, пожимая Штефану руку. Тот в ответ лишь широко улыбнулся: — Подобное рвение я всегда приветствую! Идемте. Шагая следом, Юра с любопытством разглядывал его: высокий, навскидку лет пятидесяти, с аккуратной бородкой, длинными седыми волосами и дружелюбными карими глазами. За недолгий путь по задворкам театра, Штефан успел рассказать о пяти спектаклях, которые поставил в последние десять лет. Он оказался поклонником творчества Булгакова и всю жизнь мечтал взяться именно за «Мастера и Маргариту». — Этот спектакль должен стать венцом моей режиссерской карьеры, в связи с чем я очень внимательно слежу за каждым нюансом. Критикую фоны, не даю спать актерам, достаю звукооператоров. Ну и лезу и в музыкальное сопровождение, конечно, — уж простите меня, — Штефан весело подмигнул, но тут же печально вздохнул. — Никак не разберемся с любовной линией… — У меня есть два новых, просто отличных варианта, — поспешил успокоить Юра. Наконец, они оказались в темном прохладном зале и, преодолев ряды зрительских кресел, остановились у сцены. Там собралось с десяток человек. Штефан представил Юре драматурга, декоратора и костюмера. В последнюю очередь, скромно переминаясь с ноги на ногу, к ним подошел молодой голубоглазый брюнет в полосатой, похожей на тельняшку, тонкой кофте. Его вьющиеся волосы торчали во все стороны, точно как Юрины в молодости. — А это, собственно, Пауль, — представил Штефан. Тот сразу воспрял духом и, глядя на Юру с неподдельным восторгом, сказал: — Кажется, мы с вами уже были знакомы. Вы меня не помните? Юра задумчиво нахмурился: — Нет… Пауль на секунду поник, но тут же широко улыбнулся: — Ну и не важно… Очень рад встречи с вами! Даже не представляете, как я горжусь возможностью работать вместе. Юра улыбнулся, но улыбка держалась на его лице недолго. — Есть небольшие изменения в сроках готовности музыкального сопровождения, — вздохнул Штефан. — Закончить необходимо на две недели раньше, чем изначально планировалось. Юра напрягся, но кивнул. — Ладно, уложимся. — И насчет «Мотива города»... — протянул Штефан и выдержал паузу, видимо, подбирая правильные слова. — Он прекрасен, но, пожалуй, такой стиль нам не совсем подходит. Вы пишете нечто очень масштабное, ваши чудесные произведения сами рассказывают историю, они достойны звучать в опере. Но мы ставим современный спектакль. Нужна музыка попроще. — Задать настроение, — поддакнул Пауль. У Юры едва земля не ушла из-под ног: — Вы предлагаете отказаться от «Мотива города» полностью? — не поверил он. — Нет-нет, ни в коем случае! Там дело нескольких правок, — заверил Штефан. — Мы с Паулем уже обсудили — он покажет, что нужно изменить. Тот просиял, а Юра сказал раздраженно: — Хорошо, посмотрим. Насчет любовной линии — готовы сейчас послушать? — Конечно! Бросив чемодан на пол и открыв его, Юра принялся рыться в вещах. Под чужими взглядами стало неловко, а он никак не находил нотную тетрадь. Уже и репродукцию «Острова мертвых» в сторону отшвырнул, и одежду перебрал — ничего. Только спустя пять минут тщетного копания в вещах Юра понял, что нужные наброски лежат в рюкзаке, ведь в самолете никак не удалось бы спрятать их в багаж. Его провели к пианино, и, пока Юра играл, мобильник в кармане брюк безостановочно вибрировал новыми и новыми СМС. Видимо, писал Володя, за всю ночь и утро не получивший ни одного сообщения. — Ну как? — спросил Юра, закончив. — Партия сочинена для виолончели, на клавишах звучит немного иначе… Штефан, сосредоточенный и хмурый, сказал только одно слово: — Патетика. — Но мы можем упростить. Да, Юра? Как думаете, у нас же получится? — с едва ли не щенячьим восторгом в голосе, зачастил Пауль. — Похоже я неверно понял, что от меня требовалось. Попробую исправить, — сказал Юра, скрипнув зубами. И проскрипел ими весь путь до Ораниенбурга. Почему он так злился? Штефан оказался на редкость приятным в общении, а в теплую атмосферу, царящую в театре, тянуло возвращаться вновь и вновь. Стиль музыки не подошел? Это тоже случалось с Юрой не впервой, к правкам и переделкам ему не привыкать. Оставалась только одна легитимная причина для недовольства — Пауль. Вроде не конкурент, а соавтор, но до чего тошно делить работу с ним. И все же раньше Юра писал в соавторстве, и ничего. «Вот именно: ничего. Ничего не осталось от моих задумок, когда мы с Юргеном закончили симфонию, — думал он, шагая по знакомой улице Ораниенбурга и гремя колесами чемодана. — В итоге я не буду понимать, где в произведении мое, а где — чужое. Получится абстрактное “наше”. Все повторяется». Юра отпер дверь дома и его сразу обдало затхлостью. Тут всегда так пахло: застоявшейся водой, отцовскими старыми книгами, мамиными лекарствами. И другими странными ароматами — призрачными, будто ароматами воспоминаний и миражей. Порой Юра улавливал на лестничном пролете легкий запах сладких женских духов — старческих, удушающих. Бабкиных. А иногда у себя в кабинете чуял в воздухе гарь крепкого табака — определенно не от своих сигарет. Откуда он мог знать, что это дедушкины папиросы? Да ниоткуда. Но он знал. Даже после переоформления арендных документов, Юра не почувствовал себя в Ораниенбургском доме полноправным хозяином, ведь продолжал делить его с призраками. Но сейчас, несмотря на воцарившееся здесь полное запустение, лелеял надежду обрести умиротворение в привычной обстановке. Не разувшись с дороги, он бросил чемодан в прихожей и прошел в гостиную. Улегся на диван, устроил затылок на подлокотнике, и вязкое оцепенение сразу же опутало тело. Двигаться не хотелось, навалилась сонливость, но Юра не смыкал глаз. Смотрел в потолок, а сон ему все равно снился. Черная, как нефть, вода просачивалась сквозь щель под дверью. Закрыв собой пол, она поднималась выше и выше, а только преодолела уровень подоконника, как с улицы в окна хлынул еще более мощный поток. Комната вокруг почернела, гнилостный смрад болота наполнил пространство. Юра тонул и ничего не делал: вода покрыла сначала ноги, затем бедра, затем грудь. Лишь когда в кармане завибрировал телефон, он дернулся и мотнул головой — морок отступил. Проигнорировав очередное СМС, Юра взглянул на часы — шесть вечера, а спать хотелось, словно уже глубокая ночь. Он поднялся с дивана, намереваясь еще поработать, но все, на что его хватило, — открыть чемодан и достать несессер с умывальными принадлежностями. Зачем-то взяв в руки «Остров мертвых», Юра с трудом оторвал взгляд от изображения воды — такой же черной, как в недавнем мороке. — И зачем я тебя привез? — спросил он фигуру в саване, ставя картину на тв-тумбу. Бросив остальные вещи валяться на полу, он отложил уборку до завтра, как и поход в магазин. А пока заказал пиццу — безвкусную, словно пережеванная резина. Хотелось запить ее пивом, но Юра запретил себе вообще помнить о существовании алкоголя. Добравшись до спальни, он лег и укрылся одеялом с головой, ощущая рядом непривычные холод и пустоту. А ведь пусто было не только в кровати — в доме тоже не было ни единой живой души. «Только мертвые» — услужливо подсказал внутренний голос. Сердце забилось сильно и часто, стало трудно дышать. Юра один — по-настоящему, действительно один, в темноте. Охвативший ужас не отпускал: совершенно беспочвенный для взрослого человека, по-детски глупый ужас. И Юра тоже поступил по-детски — включил ночник. «Пройдет пара дней, и мне полегчает. И Володе обязательно полегчает без меня, я уверен…» Вспомнив о непрочитанных СМС, он потянулся к телефону. Володя за день прислал с десяток сообщений, общий смысл которых сводился к тому, все ли с Юрой в порядке. «Прости, что не написал раньше. Заработался. Уже дома, засыпаю». Ответ прилетел мгновенно: «Хорошо. Спокойной ночи». И, наконец, сон одолел Юру — тяжелый кошмар, наполненный пугающими образами, смрадом и густой болотной воды. До самого пробуждения веревки склизких водорослей опутывали руки и ноги, а мерзкий ил, забиваясь в рот и нос, душил. Надежды выспаться и восстановить силы не оправдались — он проснулся разбитым. Но, движимый упрямством, отправился работать. Кабинет, покрытый тонким слоем пыли, теперь будто посерел и обесцветился. Надеясь, что уборка поможет вернуть сюда красок, Юра распахнул окно и прошелся пипидастром по аппаратуре и стеллажам: пыль поднималась в воздух, блестела и оседала, словно заколдованные песчинки в песочных часах. Вот бы время остановилось — ведь до момента сдачи осталось меньше месяца. Разобравшись с набросками Пауля, Юра принялся за правки «Мотива города». Он открыл ноты, взял первый аккорд, и не в состоянии сделать ни одного движения больше, устало положил голову на клавиатуру. Столько лет любимый инструмент пробуждался под умелыми пальцами, словно живое существо, послушное и ласковое. Но сейчас он был холоден и мертв. Через силу наиграв еще несколько аккордов, Юра скривился — звуки царапали по ушам. Он словно продирался через семь кругов ада: плети хлестали по рукам, повсюду стенали грешники и скрипели цепи. А внутренний голос выл: «Не хочу! Не могу! Не буду!» Но, вспоминая, каким пристыженным и бесполезным чувствовал себя вчера в театре, Юра продолжал играть, хоть каждый звук и вызывал дикое, почти физическое отвращение. Лишь к ужину он вспомнил, что холодильник пуст и, сопротивляясь желанию снова заказать доставку, сунул ноги в кроссовки и побрел в магазин: прямо в растянутых штанах и грязной футболке. С трудом остановил руку, тянущуюся к полке с ромом, а на обратном пути заглянул в аптеку и вынес оттуда целый пакет лекарств и витаминов, надеясь устранить последствия долгих пьянок. Именно их Юра считал причиной стойкого нежелания жить нормальной жизнью. Улегшись в кровать, снова ощущая неясную тревогу, он проверил сообщения от Володи, пусть и знал, что они приведут к очередному погружению в омут вины. Их пришло несколько: «Без тебя здесь очень пусто. Даже Герда это чувствует — смотрит на меня вопросительно». «Кстати, Толина мама возвращается на месяц раньше, он тоже скоро съедет». «Встретился сегодня с Брагинским, впервые со скандала. Представляешь, ведет себя, будто ничего не было». Юра не дочитал оставшиеся — сердце заныло даже от первых трех. Пытаясь подобрать правильные слова, он минут десять вертел телефон в руках. «Спасибо, что отпустил меня, — написал он. — Знаю, расставание далось тебе нелегко. Не стоило нам сближаться. Останься мы друзьями еще осенью, сейчас никто бы не мучился». «Я не верю, что потерял тебя насовсем. Не понимаю, почему все это произошло». Живо представилась любимая складочка, наверняка появившаяся между Володиных бровей. Вот бы ее разгладить, вот бы облегчить его страдания... Как же Володе больно, как же тяжело. Прямо сейчас он определенно перебирает в памяти свои поступки и слова, ищет, что и когда сделал или сказал не так. А ведь он ни в чем не виноват. Юра с трудом сглотнул вставший в горле ком и напечатал: «Володь, все это произошло из-за меня. Пусть мои объяснения покажутся странными, но я словно существую одновременно в двух мирах: реальном и внутреннем. Первый — мир людей и обязательств, мрачный и холодный. А во второй — мир света и музыки, в котором легко дышать, — меня безудержно тянет. Я всю жизнь стараюсь балансировать между, мне нельзя растворяться ни в одном из них. И в данный момент я чувствую необходимость погрузиться в свет, хочу отдохнуть там, восстановиться. А реальность тащит меня обратно — туда, где я задыхаюсь и тону. Понимаешь, о чем я?» — Юра почувствовал, как даже под теплым одеялом тело сковывает холод. Володя спросил: «Понимаю: я — из реального мира и мешаю тебе. Видимо, лучше вообще перестать тебе писать». Юра с горечью вздохнул и напечатал: «Нет, пиши, мы же друзья». Но Володя не прочитал сообщение — цветок его статуса стал красным. В голову тут же ворвалась какофония гнетущих мыслей. Юра выключил свет, и серость заполнила все пространство вокруг, скапливаясь в углах комнаты пугающими тенями. Он зажмурился и попытался вспомнить «Мотив города», чтобы ухватиться за пару аккордов и остановить нарастающую, скручивающуюся тугим узлом в грудной клетке, панику. Но ничего не получалось. Пытаясь улечься поудобнее, Юра вертелся в кровати, как уж на сковородке, сбил простыню, запутался в одеяле, вспотел. То засыпал, то просыпался, плавая в мутном мареве не отпускающих кошмаров. В них виделись то мигалки скорой, озаряющие подъездную дорогу к коттеджу в «Ласточкином гнезде», то серые лица патологоанатомов, слышался вой сирен милицейских машин и надрывный жалобный скулеж Герды. А потом Юра бежал по платформе какого-то вокзала, а проводники хлопали перед его носом дверьми вагонов. Поезд до Харькова, издав истеричный гудок, зашипел и тронулся — оставалось лишь глядеть ему вслед и в отчаянии кричать. Юра не знал, почему было так важно успеть именно на этот поезд, именно сегодня, но уверенность, что время вышло и вот-вот произойдет непоправимое, выжигала внутренности пламенем ужаса.

***

Наконец, отправив Штефану финальный черновик и ожидая получить ответ минимум на следующей неделе, Юра собрался купить моющие средства и навести чистоту в доме. Но успел только разобрать чемодан, который с возвращения в Ораниенбург так и валялся на полу в прихожей, когда раздался звонок. — Присланный материал очень хорош! — воскликнул Штефан. Юра было выдохнул с облегчением, но следом в трубке послышалось: — Пока это еще не совсем то, что нужно. Если вы не против, я показал бы «Мотив города» Паулю, вдруг у него появятся новые идеи. Сами знаете, две головы… — Да, конечно, — отозвался Юра, а мысленно повторил: «Если вы не против». Тянуло ответить отказом, но, увы, его единственное реальное право — соглашаться с заказчиком. И вежливость Штефана подкупала. — У меня есть идея — продолжал тот. — Загляните сегодня в театр — познакомиться с постановкой вживую и получить понимание общей концепции. И вместо хозяйственного магазина пришлось отправиться в Берлин. — Мы рады вас видеть здесь каждый день, — заявил Штефан, сунув Юре в руки папку со сценарием. А после его глухого: «разумеется», продолжил вещать про постановку, явно уверенный — с личным участием композитора в репетициях работа пойдет живее: — Тем более, Пауль уже подготовил массу материала, а от вас требуется хорошенько в нем покопаться и помочь. — Можете рассчитывать на меня. Продолжая, как болванчик, кивать Штефану и даже улыбаться, Юра думал о роме: «У тебя такой уютный кабинет, вот бы закрыться там и… — но вовремя одергивал себя: — и писать. Ты не имеешь права потерять «Мастера». Явно удовлетворенный итогами беседы Штефан похлопал его по плечу и оставил в одиночестве на третьем ряду, крикнув собравшимся: — Команда на месте? Начинаем! Лишь тогда Юра впервые осмотрелся. Он посещал театр дважды, но, сосредоточенный на музыке, не обращал внимания на интерьер, а теперь пробежался взглядом по огромному старомодному залу: обитые красным жаккардом кресла, позолоченные вензеля, украшающие балконы и ложи, гигантская хрустальная люстра под высоченным потолком. Занавес оставался открытым, и казалось, будто вот-вот сцену заполонят герои, облаченные в пышные, эпохи Барокко, костюмы. Но члены труппы носили повседневную одежду. Первая реплика прозвучала так, словно актер не роль читал, а обращался напрямую к Юре: — Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено? И за дальнейшие шестьдесят минут он убедился: Штефан был совершенно прав — присланные ему произведения абсолютно не подходили к постановке. Десятки прочитанных книг, десятки проведенных в музеях и за просмотром фильмов часов не дали ничего ценного. А образы, с которыми Юра работал, — касались чего угодно, но не этого спектакля. Слишком современный и смелый, полный отсылок к актуальной масскультуре, он утратил атмосферу первоисточника. И место действия не Москва, не Берлин, а вовсе неизвестный город. Сам мир постановки какой-то сюрреалистический, странный: Воланд в нем молодой политик, Маргарита — откровенная стерва, Мастер — усталый старик. А зритель — Юра: бесталанный композитор, смотрящий на сцену и не улавливающий ни грамма логики и художественности. Так действительно зачем же гнаться по следам того, что уже окончено? Может, и правда, оставить все и уйти? И не только отсюда, а из музыки в целом? От раздумий его отвлек вернувшийся Штефан. — Не желаете взглянуть на макет декораций? Юра погрузился в размышления настолько глубоко, что показалось, будто не он, а притворяющийся им-прежним самозванец произнес его голосом и кивнул его головой: — Да. И на костюмы тоже.

***

Юра стал ездить на репетиции почти ежедневно. Возвращаясь домой, пытался сочинить новые наработки, а следующим утром приносил их в театр. С Паулем почти не пересекался — он работал над правками к «Мотиву города», а когда показал Юре финальную версию, тот побледнел — музыка переделана с первой до последней ноты, искажена и испорчена. — Идеально! То, что нужно! — воскликнул Штефан. Юра не поверил своим ушам, вскочил с места и выдал гневную тираду: — Пауль стер подчистую важнейшую часть — мелодию, вдохновленную главным хитом тех времен. Вы обязаны ее оставить! Ведь она — четкий слепок реальной эпохи действия романа, в ней слышатся голоса живших тогда людей. Только с ней в спектакле зазвучит настоящая жизнь. Даже с сотней простых произведений не достичь такой глубины! — Я сразу оценил прелесть вашей идеи, и именно поэтому не отверг ее, а просил переделать в надежде, что музыку получится качественно адаптировать. В разговор вклинился Пауль. Глядя на Юру испуганно, он принялся истерически листать ноты и тыкать в них пальцем. — Я не убрал мелодию полностью. Посмотрите, вот здесь и здесь сохранились следы. И здесь. И вот… — Ее не слышно! — рявкнул Юра. Внутри закипела ярость. — Коллеги, спокойно. — Штефан в примирительном жесте выставил руки вперед. — Юра, я понял вас. Пауль посмотрит еще раз. — Мне теперь каждую ноту с ним согласовывать? — бушевал Юра. — А можно я посмотрю сам? «Да, именно — посмотри. Посмотри, до чего ты докатился. Ничтожество на побегушках у мальчишки». — Но у нас слишком мало времени, — напомнил Штефан. — Надо заканчивать любовную линию. Лучше займитесь ею. — А Пауль? — нахмурился Юра. — Господин Конев, — заблеял тот, уставившись на него едва ли не влюбленными глазами, — я пробовал, но получалось искусственно и пошло. Боюсь… мне не справиться с ней. — Поставленная задача сложна настолько, что лишь вам она под силу, — кивнул Штефан. Ощущение полной сюрреалистичности происходящего окутало Юру. Ему явно льстили, успокаивая, словно буйного психбольного. — Сделаю, — насилу угомонившись, пробурчал он. — Если Пауль вернет обратно удаленную часть. Втроем они прокорпели над нотами до вечера, а спустя два дня, Юра получил финальную рукопись и трижды проиграл ее дома. Пауль здорово постарался: действительно прислушался к его мнению и вернул все на свои места. Продолжая злиться на изменение первоначальной задумки, Юра тем не менее признал: новый вариант очень талантлив и отлично вписывается в стиль постановки. Наконец, «Мотив города» приняли, пусть искаженный, но сохранивший ценнейшую Юрину идею. Настала пора браться за любовную линию. Перспектива каждый день проводить в компании Пауля пугала. С одной стороны, он был очень приятным парнем, внимательным и аккуратным. Правда, нередко начинал говорить о Юрином творчестве с ужасно раздражающим, поистине щенячьим восторгом. Жадно ловил каждое слово, нервно переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Юру как на живого Шостаковича. Но с другой стороны — главным в их дуэте Штефан считал именно Пауля, а Юре оставалось лишь мириться с унизительной ролью подмастерья у вчерашнего студента. Ведь иначе он потеряет «Мастера и Маргариту». И тогда все жертвы лишатся смысла, все мучения окажутся тщетными, а спектакль станет очередным провалом, очередной ошибкой. Юре так надоело совершать ошибки… В театре им с Паулем устроили удобное рабочее место, но чаще они сидели в зрительном зале, обложившись нотными листами и ноутбуками. И спорили. — Я бы сократил интервалы, слишком много пустоты и пауз, — предлагал Юра. — Но Штефан просит «больше воздуха»... И так — постоянно. Аргументы Пауля сводились к мифическому мнению режиссера: «Штефан сказал, надо…» или «Штефан считает наоборот…», а большая часть Юриных идей летела в мусорку вместе с желанием вообще заниматься постановкой. Но он не решался уйти, уговаривая себя подождать, ведь Штефан отвергал его музыку, потому что она не подходила, а значит, следовало написать подходящую. В конце концов «Мотив города» из саундтрека не вычеркнули, значит, Юра на что-то годен. Но итогом утомительно долгой недели кропотливого труда стала лишь пульсирующая в висках боль. Любовная линия не сдвинулась ни на йоту, а музыкальное сопровождение на восемьдесят процентов состояло из материалов Пауля. В первый за долгое время выходной Юра надеялся выспаться, но в пять утра сердце без явных причин бешено заколотилось — вот-вот и проломит ребра. Он проснулся. Бессодержательные кошмары со временем только усиливались и теперь стали будить дважды за ночь. Глотнув спертого воздуха, Юра поежился от сжавшей грудь боли и потянулся за телефоном — старая привычка ждать Володиных сообщений никуда не исчезла. Но Володя ему больше не писал. Наступая на горло усталости, Юра продолжал биться над любовной линией. Спустя пару показавшихся вечностью недель удалось написать невнятный, сырой и страшно унылый черновик — еще никогда в жизни он не был настолько неуверен в качестве своего произведения. Мысленно называя его второсортным шлаком и мусором, Юра задавался вопросом: раз он не способен написать хорошее сопровождение, достоин ли места композитора спектакля? День ото дня Юра все чаще чувствовал себя узником. В театре — украшением из пластика, запертым в дорогой обитой жаккардом шкатулке. А дома, в спальне — телом, лежащим в гробу. Теснота и удушье снились постоянно. Он не выключал ночник, но свет больше не помогал избавиться от кошмаров. В очередной раз проснувшись от неизвестного ужаса, Юра схватил одеяло и подушку, и с тех пор начал спать в кабинете. Кошмары не отпускали и там, но изменились — инструменты превратились в глубоководных чудовищ, тянущих к нему провода-щупальцы. Он вскакивал с постели в пять утра и ехал в Берлин, гулять, пока не наступит девять, а потом — сразу в театр. Юра часто шел на компромиссы с Паулем — общая беда с любовной линией сплотила их. А тот отстаивал его предложения перед Штефаном так яростно, как Юра и сам не решился бы. Но сердце не оттаивало — чтобы таять нужны чувства, а оно растеряло даже раздражение. Хотелось лишь двух вещей: выспаться и поскорее отделаться от чертовой любовной линии, пусть даже она выйдет из рук вон плохой. Когда Штефан ворвался в зал, бросил стопку листов на край сцены, воскликнув: «Оставляем этот вариант», Юра успел выдохнуть с облегчением и понадеялся вот-вот с чистой совестью покинуть опостылевший театр и поехать домой. Голову одна за другой заполонили идеи, чем заняться прямо сейчас: сперва заглянуть по дороге в книжный, купить любимый музыкальный журнал с обзором новой версии программы для записи звука, выходящей на рынок осенью. А затем забежать в продуктовый, взять на ужин какой-нибудь деликатес. Убежденный — после настолько долгожданных новостей вкус еды непременно вернется, Юра принялся фантазировать о французском сыре, но тут его взгляд упал на листы, и все посторонние мысли мигом рассеялись. Там лежало просто чудовищно пошлое произведение Пауля. — Вы считаете уместным использовать электронную музыку? — спросил Юра, не веря своим глазам. — В первой половине двадцатого века? — Господин Конев, здесь, — Штефан указал пальцем в ноты, — лежит лучшее, что мне удалось услышать. В том числе и от вас. — Ясно… — прошипел тот сквозь зубы. Пока Штефан с Паулем радостно обсуждали утвержденное сопровождение, внутри Юры просыпалась злость, и с каждым восторженным восклицанием коллег она закипала все сильнее и наконец вылилась через край. — Вы серьезно? Просто не верится! Сначала едва не кастрировали «Мотив города», убрав из него несущую реальный смысл часть. А теперь утверждаете в качестве главной темы спектакля дешевый попсовый трек? — Тема соответствует стилю… Юра перебил: — Какой к черту стиль? Вы столько говорили о «Мастере и Маргарите», но будто вообще не поняли роман. — Это новое прочтение, — заступился бледный как полотно Пауль. — Не прочтение, а смехотворная пародия! Он собирался продолжить ругаться, но, переводя дыхание, запнулся. Штефан воспользовался паузой и тихо сказал: — Если не успокоитесь, я попрошу вас уйти. Его холодная интонация мгновенно потушила пылающий в груди гнев — он поднялся паром к потолку и растаял, а Юра отступил на два шага назад и, ядовито усмехнувшись, уточнил: — Попросите уйти? Но меня, судя по всему, здесь и не было никогда. Вы — были, ваш драгоценный Пауль — был. А я? Вы переврали мой единственный существенный вклад в спектакль! Штефан шумно выдохнул и произнес: — Ваше истерическое поведение просто сводит с ума. Сейчас же возьмите себя в руки, иначе я уберу ваше имя из списка композиторов. Очередная волна лютой злости окатила с головы до ног и едва не похоронила под собой — Юра захлебнулся ею, не в состоянии даже повысить голос. — Я понял. — С трудом выдохнул он и, развернувшись, покинул зал. Прежде чем за спиной хлопнула дверь, со сцены прозвучал ледяной голос Штефана: — Если вы покидаете нас насовсем, пришлите все наработки, которыми занимались за время нашего сотрудничества. Хотелось незамедлительно покончить с проклятым «Мастером и Маргаритой». Юра прямо в фойе сел на скамью и достал ноутбук, выполнить последнюю просьбу заказчика. Он создал архив из произведений текущего года и, отправив его Штефану, резко захлопнул крышку. А взглянув на телефон, неожиданно обнаружил там несколько сообщений от Володи. Но удивление не погасило пылающего в груди гнева. Юра не смог сосредоточиться, лишь бегло прочитал, не улавливая смысла: Володя писал что-то про встречу с Полиной и депрессию. А зацепившись взглядом за фразу: «…и не забывай отдыхать. Возьмешь себя в руки, и все пройдет», — Юра зло рассмеялся и прошипел: — До чего же, оказывается, просто решаются мои проблемы. Прямо сейчас как возьму себя в руки, как обниму покрепче… И выкинусь в окно. Он хотел было спрятать телефон в карман, но обратил внимание на последнее сообщение. Володя прислал название неизвестного препарата и спросил: «Слышал о таком? На форумах говорят, это один из лучших антидепрессантов: подходит большинству людей и вызывает минимум побочных эффектов». Не успев осознать, насколько грубы его слова, Юра напечатал: «В отличие от тебя, я, к сожалению, не сплю с психиатром, выписывающим рецепты в обход клиники», — и нажал на кнопку отправки. Уже через секунду пожалел, но сказанного не отменить — адресат прочитал ответ. — Ну и наплевать! Пусть горят руины их отношений, ведь спасать там больше нечего. Пусть Штефан и Пауль позорятся с любовной линией. Пусть «Мотив города» остается единственным вкладом в спектакль. Но Юру больше никогда не пригласят поучаствовать в подобных постановках и не предложат хороших заказов — его репутация испорчена, а новости среди музыкантов распространяются мгновенно. Он окончательно разрушил свою карьеру и никогда не достигнет главной цели — не станет великим композитором. Дорога домой пролетела в один миг. Юра не помнил, как сел на электричку, как приехал в Ораниенбург, и откуда под мышкой взялась бутылка рома. Он просто вдруг осознал, что стоит в прихожей у зеркала. Взглянул в него и болезненно сощурился — он был сам себе противен: тощий и бледный, с фиолетовыми мешками под глазами, с порезом на щеке — неосторожно побрился утром. Но дело не во внешности. Он — самый бесполезный человек в мире. Не человек даже, а инертное бесформенное существо. В кармане пискнул телефон, проверять сообщения не хотелось. Юра откупорил ром, но, едва пригубив, с трудом сдержал рвотный позыв — видимо, организм отторгал алкоголь. Он упал на диван, бросил бутылку на пол — ее содержимое разлилось. Телефон пискнул еще раз. Спустя то ли минуту, то ли час, Юра наконец взглянул на экран: мигала пара СМС от Пауля и Штефана, но любые их слова перестали иметь значение. Бросив телефон в лужу рома, Юра свернулся калачиком и буквально на минуту закрыл глаза. А вновь открыв их, обнаружил, что гостиная погрузилась в кромешную тьму. Странно — с возвращения домой прошел от силы час, а дисплей мобильника показывал почти полночь. В надежде ощутить хотя бы проблеск света, Юра открыл ICQ, но в окошке диалога с Володей не увидел ничего, кроме своей фразы: «В отличие от тебя, я, к сожалению, не сплю с психиатром, выписывающим рецепты в обход клиники». «Вот и все. Чертов спектакль окончательно уничтожил тебя, а ты окончательно уничтожил отношения с Володей» — с головой проваливаясь в чувство вины, упрекнул себя Юра. И эта вина стала последней живой эмоцией на много дней вперед.

***

Весь мир сжался сперва до размеров гостиной, потом — до размеров старого дивана. Внутри Юры царила полная тишина, а единственным звуком, доносящимся извне, остался бесконечный писк лежащего на полу телефона. Юра не замечал течения времени: казалось, когда его глаза закрываются, наступает ночь, а когда открываются — день, но такой же темный. Он гадал: сколько прошло минут между движением век? Или — не минут, а дней? А гостиная при каждом следующем взгляде теряла четкость очертаний, мутнела. На журнальном столике появлялись чашки из-под кофе, потом — другая грязная посуда, но Юра не помнил, чтобы поднимался, пил или ел. Без движения тело затекало, костенело, любая попытка сменить положение или перевернуться на другой бок отзывалась дикой болью в позвоночнике. В какой-то момент Юра проснулся от необъяснимого ощущения опасности: сердце бешено билось, дыхание зашлось. Он попытался сесть, но спину словно приковало к дивану. Стало холодно и сыро, а комната совсем почернела, лишь отблески бледного света мерцали под потолком. Мутная вода заполнила гостиную, залила все вокруг и продолжала прибывать. Достигла уровня дивана, затопила журнальный столик. Под закрытыми веками мелькнуло теплое воспоминание — тот же столик, но не заваленный немытыми чашками, а накрытый скатертью: на нем зажженные свечи в подсвечнике, бутылка шампанского, мандарины и огромная миска оливье. На фоне яркими огоньками мигает искусственная елка, бормочет телевизор, а Юра греется в Володиных объятиях. Как давно была та новогодняя ночь? Неужели она вообще была? Ледяная вода коснулась пальцев рук, лизнула запястья. Еще немного — и полностью поглотит Юру. Если он ничего не сделает, если не поднимет голову — то захлебнется и умрет. А может, оно и к лучшему? Наконец, мучения прекратятся, ничего больше его не потревожит: ни чужой спектакль, ни онемевшая музыка, ни неумолкающий телефон. Но мысль о смерти напугала. Юра дернулся, хрипло вскрикнул, и страшный болотный морок отступил. Мобильник продолжал разрываться. Сквозь затягивающий глаза полиэтилен еще удавалось разглядеть его очертания, но сил протянуть руку и взять трубку не нашлось. А так хотелось услышать чей-нибудь живой голос, но Юра мог лишь лежать и, в бесконечном калейдоскопе сна и яви, мрака и прозрений, наблюдать за сменяющимися на дисплее именами. «Когда же ты заткнешься? — в отчаянии думал он. — Заткнись, пожалуйста, заткнись». Вот бы заглушить этот раздражающий писк. Вот бы заглушить весь мир: внешний и внутренний. Пытаясь отвлечься от мыслей о смерти, Юра шевелил губами, хриплым шепотом под аккомпанемент рингтона напевая: «Ночь надвигается, фонарь качается, все погружается в ночную мглу». Он забыл остальные строчки этой песни, забыл все строчки всех песен мира, только фраза про ночь отпечаталась на подкорке. Но когда телефон сел и наступила долгожданная тишина, легче не стало. Очутившись в полном одиночестве, Юра взвыл. Умирать — страшно, но какой смысл существовать вот так? Он знал, что ничего не сделает с собой — для этого как минимум пришлось бы подняться с дивана. Но, засыпая, каждый раз загадывал не проснуться и просил вселенную: «Пусть у меня сердце остановится пока я сплю, или пусть тромб оторвется. Главное — незаметно и быстро, чтобы не мучиться…». А потом Юра открывал глаза — его вновь окружал мир живых. Время продолжало течь мимо, пространство перед ним превратилось в три статичных изображения: лежа на левом боку, он видел бежево-коричневые нити диванной обивки и упирался лбом в грубый материал, а переворачиваясь на спину, смотрел в белый потолок, по которому то и дело плавали странные тени. На правом боку было хуже всего — в обзор попадала гостиная и кусок кухни, но взгляд постоянно упирался в «Остров мертвых», стоящий на тв-тумбе. Мрак кипарисовой рощи манил и затягивал. Юра, кажется, даже моргать переставал, часами наблюдая за озером и лодкой, плывущей по нему. Порой он ловил себя на ощущении, будто из созерцателя становится действующим лицом картины: диван под ним покачивается, словно гонимый течением воды, слышится шелест ветвей и плеск прибоя о каменные ступени. А потом спустя множество дней — или множество лет — раздался звонок. Юра подумал сперва, что чудесным образом телефон опять оказался заряжен. Он перевел взгляд на ковер — мобильник не подавал признаков жизни. А звонили в дверь. Кто и зачем пришел — совершенно наплевать. Трель звучала снова и снова, но Юра не сдвинулся с места. Просто ждал, когда посетителю надоест, и он уйдет. Вскоре к раздражающему пиликанью прибавился настойчивый стук. Грохот отвлекал, не давая провалиться в забытье. Но даже спустя полчаса Юра не вознамерился встать и открыть. Гость, впрочем, тоже не собирался сдаваться — и заколотил уже в окно. «Сейчас он попадется на глаза соседям, и его прогонят». С улицы донесся голос: низкий, нежный и бархатный, знакомый. В груди потеплело, но в тяжелой голове не возникало ни единого предположения, кому он может принадлежать. С трудом перевернувшись на бок, Юра заставил себя посмотреть в окно. Долго щурился, пытался сморгнуть с глаз черную пленку. И наконец увидел лицо Анны. Силы нашлись только встать и открыть дверь. Юры не хватило даже на пару слов приветствия. Медленно, держась за стену, он вернулся к дивану и упал на него. — Я буду рядом. Если тебе что-то понадобится, дай понять любым способом. Больше Анна ничего не говорила, а Юра, даже не задавшись вопросом, почему она здесь и как узнала, что ему нужна помощь, снова уснул. Несколько снов спустя в комнате посветлело — видимо, в кухне зажглась лампа. С журнального столика исчезли грязные кружки и появились стакан с водой и тарелка супа. Анна сидела в кресле, потягивая пиво из винного бокала и, проследив за Юриным взглядом, покачала головой: — Оно безалкогольное. Сперва поешь, потом разрешу выпить. — А я не хочу. Ни пить, ни есть. Ничего вообще не хочу. Анна ласково улыбнулась и сказала: — Юра, я знаю, каково тебе сейчас. Ты болеешь. Депрессия ничем не отличается от гриппа, перелома или инфаркта, только повреждена твоя нейромедиаторная система. И энергия организму нужна для того, чтобы у него появились силы бороться с недугом, понимаешь? Я не настаиваю, но, пожалуйста, постарайся поесть. То ли ее слова подействовали, то ли сработали базовые инстинкты — Юра потянулся к тарелке. Анна пересела к нему на диван и нежно погладила по грязной голове. Ласка принесла мимолетное удовольствие и дала немного тепла. Тепло, впрочем, стремительно ускользнуло, снова сменившись холодом. Вскоре — вечером или утром, Юра обнаружил себя пьющим молоко и жующим нечто вроде каши. А в следующий прием пищи ел фирменные пончики Анны, но на вкус они были словно пепел. Анна готовила разные блюда: пепельное пюре, блинчики с золой, угольные салат и суп, наливала иссушающие горло сок и морс. Юра заставлял себя жевать и проглатывать все, что она приносила. Целыми днями он продолжал спать. И изредка пел. — Ночь надвигается, фонарь качается, свет прорывается в ночную мглу… — в очередной раз бормотал он, когда вдруг кроме его собственного хрипа со стороны кухни померещился еще один голос — знакомый. Родной.