Симфония чёрной воды

2007 год, июль Конечно, этот голос ему померещился, ведь физически он не мог здесь появиться — после всего, что Юра натворил. Просто фантазия разыгралась и соткала из тишины призрак, который, к тому же, бормотал абсолютную бессмыслицу. Но когда спустя еще несколько столетий голос прозвучал снова, удалось разобрать пару фраз — призрачный Володя говорил на английском. — Отстань, уйди, не мучай, — прошептал Юра, зарываясь поглубже в подушку. Он провалился в сон, пространство вокруг заполнила мутная ледяная вода и вонь болота. Склизкие водоросли опутали шею, потянулись к лицу. Щеки коснулось нечто мягкое и теплое. Вскрикнув от омерзения, Юра открыл глаза и чуть не задохнулся от ужаса: перед ним в кромешной темноте комнаты сидел призрак и ладонью гладил его лицо. Грудь стиснуло болью. Юра заморгал, пытаясь прогнать морок, зачастил: — Не надо, не издевайся, его же тут нет… Но силуэт Володи не таял, а наоборот, становился отчетливее и приговаривал: — Все хорошо, Юрочка. Все будет хорошо… Потребовалось много времени, чтобы поверить — Володя действительно рядом. — Извини меня. Знаю, ты просил оставить тебя в покое, и я честно старался не писать, но запаниковал, — объяснил он позже, когда принес Юре ужин. — Ты трое суток не отвечал, а потом и вовсе выключил телефон. Я написал Анне, а сам вылетел через два дня ближайшим рейсом. Юра в ответ прохрипел лишь: — Стыдно… А мысленно удивился: «Даже недели не прошло? А казалось, я пролежал целую вечность». Он чувствовал себя насекомым, вляпавшимся в древесную смолу и увязшим в ней. Чем больше сопротивлялся, пытаясь выбраться, тем глубже застревал в этой ловушке. Тягучая масса окутала его, и Юра мог только смотреть на окружающий мир сквозь мутный, бурый барьер, не в силах позвать на помощь. А смола с каждым часом обветривалась и затвердевала, превращаясь в янтарь. Как страшно навеки застыть в нем: задохнуться, но не умереть, а остаться немым обездвиженным наблюдателем на границе жизни и смерти. Сквозь толщу густеющего камня до Юры доносились разговоры из кухни. Сперва они напоминали белый шум неизвестного языка, но вскоре из какофонии начали складываться осмысленные слова и предложения. И Юра заставлял себя прислушиваться. Володя с Анной, общаясь по-английски, обсуждали психотерапию. — У меня довольно предвзятое отношение к врачам, которые ковыряются в голове… Вряд ли я решусь, — в какой-то момент признался Володя. — Я думала, ты уже проходишь терапию, ведь связался со мной через Ангелу. — Нет. Зимой Юра пытался нас познакомить, и у меня сохранилась визитка. В общем, неважно. Главное, я нашел твои контакты. Спасибо огромное за помощь. Хотел бы приехать раньше, но билеты… сама понимаешь. — Это тебе спасибо, что написал. Юра долго не брал трубку, и я распереживалась не на шутку. А когда не открывал двери, запаниковала, успела нарисовать в голове ужасные картины, испугалась — не поздно ли приехала… Послышался тяжелый Володин вздох. — Как же я оплошал… Пустил все на самотек, даже не предполагал, насколько плохо его состояние. — Не вини себя. Юре свойственно обесценивать, подавлять и скрывать от окружающих свою депрессию. Так делают все, кто ею страдает. Анна с Володей — две совершенные противоположности. Но видимо, объединенные общей задачей, они успели подружиться. Вспомнился Володин шок, когда он впервые взглянул на ее фотографию… Если бы мог, Юра улыбнулся бы. Пропустив часть разговора, он снова сфокусировался на нем, когда речь зашла почему-то о Полине. — …она однажды говорила, что тоже страдает депрессией, и я решил спросить у нее совета. Но, кроме банального «отдохнуть и взять себя в руки», ничего не услышал. Зато на форумах собрал много полезной информации. Правда, на мое предложение купить антидепрессанты, Юра отреагировал очень резко… — Володя замолк. — Он уже когда-то имел дело с антидепрессантами, но не вылечился и посчитал их прием бессмысленным. — До Юры донесся звон посуды, и Анна сказала: — Вот, попробуй еще белый пончик, он менее сладкий. А насчет Полины… Кажется, она недооценивает серьезность своего состояния. — Среди моих знакомых многие не воспринимают депрессию как настоящую болезнь. Да я и сам никогда раньше не задумывался, не изучал. Считал, так называют очень плохое настроение. И вообще — людям, выросшим в Советском Союзе, стыдно болеть и подтверждать свою слабость. У нас принято насмехаться над депрессией, избегать ее, называть хандрой, которая пройдет со временем. — Но это вовсе не хандра. Такой путь может привести… — В тупик. — Хуже — в пропасть. Ты предупреди Полину. Голоса переместились из кухни в прихожую. Юра продолжал прислушиваться, а сердце сжималось все болезненнее. — Его восприятие искажено, — тихо произнесла Анна, — мир и вещи вокруг обесцвечены, перед глазами сплошной негатив. Наверняка, Юра постоянно себя ругает, стыдит, ненавидит. И ему кажется, он всегда был таким. — Ясно, — пробормотал Володя. — Когда найдется удачное время, напомни Юре: он-настоящий совсем другой — смешной, умный, красивый. Но не дави, не убеждай, а лишь напомни. И не говори о любви. — Но почему? — Он интерпретирует твои слова по-своему. Решит, что нужно напрячься и любить тебя в ответ. Пойми, ему сейчас невероятно сложно. Представь человека, болеющего физически: он слаб телом, мышцы атрофированы, кости хрупки. Например, тебе не составило бы труда наклониться и обуться, а ему для этого потребуется огромное количество сил. С Юрой так же, но в эмоциональном плане. Любая необходимость проживать эмоции и тем более проявлять их в ответ — чересчур тяжела. Не обременяй его обязательствами. — Хорошо. — А еще — не обижайся. Все плохое, что он думает, и все жестокое, что говорит, — создает болезнь. Химические цепочки в Юрином мозге нарушены, некоторые вещества вырабатываются плохо, некоторые — чрезмерно. Это бьет по сознанию. Ему и самому кажется, словно с миром взаимодействует кукла-марионетка, в то время как он-настоящий просто наблюдает со стороны. — Принято. — И береги себя. Ведь если и ты сломаешься сейчас, никто вас из ямы не вытащит. Позвони Ангеле, поговори с ней. Володя с горечью хмыкнул: — И ты туда же… — Не поняла. — Не важно. Спасибо огромное, Анна. — Пиши мне — если понадоблюсь или просто так, сообщай о его состоянии. Я волнуюсь, но очень рада, что ты теперь рядом с ним. Дверь скрипнула и захлопнулась, щелкнул замок. Наполнившую дом тишину прерывали лишь осторожные шаги. Из услышанного разговора Юра сделал вывод: Володя явно не посвятил Анну в подробности, и та по-прежнему считает их с Юрой парой. Не испытывая по этому поводу ничего, он снова отключился: не спал, не бодрствовал, время текло медленно и вязко. Но вот, вроде бы, наступил вечер. Диван неведомым образом оказался разобран и заправлен свежим постельным бельем, но Юра не заметил, как поднимался и когда Володя менял простынь и наволочки. Он сидел рядом, с мокрыми после душа волосами, переодетый в домашнее. Такой привычный, родной. Значит, никуда не собирался уезжать, значит, оставался здесь — с Юрой. С самым ужасным человеком на свете, с самым жестоким и злым. Который много раз обидел его, сбежал, бросил и разбил сердце. Отчаянно захотелось обнять, и Юра даже протянул руки, но отпрянул, когда Володя подался вперед. — Нет, не надо… Но объяснить, почему, не хватило воли. Причину Юра смог проговорить только мысленно: «Я грязный и мерзкий, мне противно от себя. Не нужно ко мне прикасаться, не нужно об меня пачкаться…» — Я буду спать наверху, в твоей старой комнате, — сказал Володя, подвигая Юрин мобильник поближе к его подушке. — Если станет плохо и не получится меня позвать, зажми единицу, я сохранил свой номер тебе на быстрый набор. Позвонишь, и я тут же приду. — Спасибо, — выдавил Юра. Закрыв глаза, он слышал, как на втором этаже скрипят то половицы, то пружины кровати, а значит, Володя действительно здесь. Он забыл ежедневник на кофейном столике, а на спинке кресла висела его кофта. Впервые за долгое время Юра крепко уснул — не приснилось ни кошмаров, ни пугающих образов, вообще никаких сновидений. Наверное, присутствие кого-то в доме помогало. Нет, не кого-то, а именно Володи. Следующим утром Юра принудил себя встать и позавтракать на кухне. Перед ним на столе появилась тарелка с яичницей и чашка чая, а Володя, ничего не спрашивая, словно пытаясь быть незаметным, сразу же ретировался в комнату. Юра не знал, как реагировать на всю эту заботу, поддержку. И просто ждал — скоро Володе надоест, и он исчезнет. Визит Анны буквально вытащил Юру из могилы, в которую тот залез уже обеими ногами. А теперь Володя, присутствуя рядом, вынуждает из последних сил цепляться за жизнь. Смерть была бы легким выходом, но теперь Юра не имел права умереть. Он думал: «Пусть лучше Володя уедет». Но потом ложился на диван и, ощущая, как к горлу подступает болотная вода, мысленно умолял: «Пожалуйста, пусть он останется со мной навсегда, мне невыносимо в одиночестве…» И, ища подтверждения, что Володя еще здесь, Юра прислушивался: к скрипу половиц наверху, к звону посуды и шуму воды, к неразборчивым разговорам по телефону за закрытой дверью. Так прошло, наверное, дня три. В очередной раз учуяв запах курицы, он взглянул на часы и осознал: близится ужин. Подниматься с дивана не хотелось, но куда больше не хотелось выглядеть беспомощным пациентом, которому еду приносят к больничной койке. Поэтому Юра снова вытащил себя в кухню. Володя, по-прежнему молча, поставил перед ним тарелку с грудкой и свежими овощами и развернулся, чтобы уйти наверх. — Не хочешь поужинать вместе? — вдруг спросил Юра, удивляясь звуку собственного голоса. — Только если тебе не в тягость. — Нормально. Володя уселся за стол и начал ковырять вилкой салат. Повисшее напряжение сгущало воздух. — Почему ты это делаешь? — спросил Юра, снова удивляясь. Слова слетали с губ, не успев сформироваться в мыслях. Володя несколько минут подбирал ответ, а затем произнес: — Потому что ты мне дорог. — И после небольшой паузы добавил: — Даже такой. — Но я бросил тебя… — Не важно, Юр. — В смысле «не важно»? Тебе разве не больно? — Больно, конечно. — Тогда я не… — Слушай, — перебил Володя, — я понимаю, почему ты решил уйти от меня... Да, я лишился любимого человека, но если потеряю еще и друга… Я готов переступить через свои чувства, отказаться от них, лишь бы остаться тебе хоть кем-то. Ощущая, как на глаза наворачиваются слезы, Юра набил полный рот курицы и начал активно жевать, только бы не разрыдаться. А с трудом проглотив сухой ком еды, сипло спросил: — Друга? Думаешь, после всего… мы можем остаться друзьями? Володя пожал плечами. — Уезжая из Харькова, ты говорил, что можем… — Люди часто говорят так, заканчивая отношения: обещают общаться и поддерживать связь, но потом теряются и забывают. — Понимаю. Но снова потеряться не соглашусь. И уж точно я тебя никогда не забуду. Не прогоняй меня. Я все равно не уеду — по крайней мере до тех пор, пока ты не придешь в норму. Сердце дрогнуло, и звенья сковывающих его цепей затрещали, норовя порваться. Юра, вдохнув чуть свободнее, чем минутой ранее, прошептал: — Спасибо. Мне не расплатиться с тобой… — Прекрати. Юр, прошу, всегда держи в голове: я ничего не требую взамен. Не обременяй себя ответственностью, не вини за свое состояние. Юра слабо улыбнулся. — А Анна хороший наставник. — Отличный. Будешь еще чай? Юра кивнул и, наблюдая, как Володя встает и включает чайник, вдруг предложил: — А хочешь кино вместе посмотреть? И кстати, у нас есть что-то сладкое? Обнаруженные в холодильнике пирожные, впрочем, оказались снова пепельными — но Юра привык к этому вкусу. Расположившись на диване — на расстоянии вытянутой руки друг от друга — они включили комедию про дорожное путешествие четырех коллег по бизнесу. Юре фильм даже понравился, правда, за полчаса до развязки он уснул. А проснувшись утром, долго глядел в потолок, перебирая в мыслях вчерашний вечер. В доме висела подозрительная тишина. Юра еще минут десять прислушивался, пытаясь уловить звук шагов или клацанье клавиш ноутбука. Но было глухо. Гонгом в голове раздались вчерашние слова Володи: «Я не уеду по крайней мере до тех пор, пока ты не придешь в норму». А вдруг после вчерашнего приступа активности он решил, что Юра уже в норме? Вскочив на ноги, тот оглянулся по сторонам: в гостиной пусто, в кухне тоже. Без особой надежды он поискал в кабинете, а затем сходил наверх и не обнаружил Володю ни в спальне, ни в своей старой комнате. Впрочем, в углу стоял чемодан, его вещи лежали на месте — значит, не уехал с концами. Может, вышел в магазин? Юра уселся на аккуратно застеленную кровать и подумал: «Месяц назад ты сам сбежал, пожертвовал отношениями, только бы не довести Володю до новых срывов… Хватит цепляться за него». Надеясь, что Володя и сам понимает риски, на которые идет, оставаясь здесь, Юра взял лежащий на тумбочке ежедневник и заглянул туда, надеясь найти дату и время рейса обратных билетов в Харьков. Но вместо этого Юра прочел там список — не продуктов и не дел. Заглавие гласило: «Как вести себя с Юрой, пока он в депрессии», а дальше по пунктам перечислялось: «Ни на чем не настаивать, не требовать прикладывать усилия и не утруждать ответственностью»; «Не навязывать свое общество»; «Терпеть всплески эмоций, не реагировать на них»; «Ни в коем случае не проявлять романтических чувств. Находиться рядом, но на расстоянии»; «Не подтверждать его негативные установки, но и не оспаривать их»; «Не говорить, что все будет хорошо или что нужно взять себя в руки», — последний пункт Володя подчеркнул двумя жирными линиями. Стоило бы умилиться такой заботе, но грудь, наоборот, полоснуло обидой. — Он думает, мне нужна инструкция по эксплуатации? Юра не слышал, как Володя вернулся домой и как поднимался по ступенькам на второй этаж. Заметил, лишь когда он, стоя в дверях комнаты, сказал: — Извини. Дурацкая привычка записывать каждый чих. Юра не имел права злиться и просто покачал головой. — Давай закроем тему. Но Володя подошел и сел рядом на кровать. — Хорошо, закроем. Но помни: я знаю, что делать. У меня есть адреса и телефоны нескольких психиатров, и по первому твоему требованию я возьму термин и отвезу тебя в клинику. Ангела готова приехать в любой момент и поговорить… — Просил же не вытаскивать меня из моей ямы насильно. — А я и не тащу. Но как только захочешь сам начать из нее выбираться, скажи мне. Я буду ждать сколько потребуется. Юра молча ушел вниз и улегся на диван. День снова перетек в другой, Володя снова не исчез. Принес чашку утреннего кофе и тарелку с завтраком. Кофе Юра выпил, а омлет оставил нетронутым. Володя молча выкинул его в мусор, но когда с обедом повторилось то же самое, все же спросил: — Почему ты не ешь? — Меня тошнит. — Он не врал. У еды опять появились запахи — и от них воротило. — Тебя тошнит от голода. Нужно перебороть себя. Конечно, Юра был благодарен ему за заботу, но в то же время сгорал от чувства вины — невыносимого, от которого нельзя избавиться. Оно жило в душе, словно растворенный в воде яд — невидимый, но отравляющий все. Единственный способ освободиться — вылить, помыть стакан и наполнить его опять. Но разве может Юра влить в свое тело другую душу? — Ты не должен столько для меня делать, не должен оставаться рядом. Пытаешься помочь мне, а уничтожаешь себя. А если что-то случится? Я же никогда не прощу… Тот вздохнул. — Юр, это я виноват. Это я проглядел твою депрессию, или даже сам стал ее причиной. Наблюдал, как изо дня в день моему любимому человеку становится хуже, но ничего не предпринял. Не считал проблему серьезной или боялся признать ее. Наши отношения разрушил не ты, мы оба их разрушили. — На последней фразе его голос дрогнул. Что он там недавно говорил? «Готов переступить через свои чувства»? Но сколько же сил нужно приложить, сколько эмоций подавить? Стоит ли оно того? Когда за ужином Юра снова отодвинул тарелку и выпил лишь стакан сока, Володя не выбросил еду в мусор, а придвинул обратно. — Пожалуйста, поешь. Ты весь день голодный, — он попытался улыбнуться, но тон его звучал жестко и раздраженно. — Нет. Фальшивая улыбка сползла с Володиного лица, он нахмурился и гораздо громче сказал: — Если и дальше будешь отказываться, я начну кормить тебя с ложечки, словно маленького ребенка! Непривычно было слышать, как он повышает голос и говорит грубо. Очевидно, Володя сдерживался из последних сил. — Извини, — прошептал Юра и взял в руки вилку. Сунул в рот кусок пепельного мяса, перебарывая тошноту, прожевал и проглотил. Володя тут же смягчился и обеспокоенно спросил: — Невкусно? — Мне все невкусно. Точнее, безвкусно. — Завтра приготовлю еще что-то. Хочешь чего-нибудь конкретного? — Да. Купи мне гроб и закажи панихиду. — Мне не нравятся подобные шутки… — А мне жить не нравится, но я же терплю. — Юра! — гаркнул Володя. — Сейчас же прекрати! Да, ты чувствуешь себя очень плохо, но я тоже не из железа сделан. Я по-настоящему боюсь за тебя. Ты осознаешь вообще, каково мне слышать такое? — Он резко встал из-за стола и молча ушел наверх. А Юра в тот же момент решил: начиная с завтра, он приложит все возможные усилия и покажет, что ему становится лучше. Начнет исправно есть, больше разговаривать, постарается улыбаться и, может, даже поиграет на пианино. Раз Володя не соглашается уехать, пока Юра не придет в норму, придется притворяться. Но под утро, услышав стук колесиков чемодана, он испытал животный ужас. Вскочил, готовый сейчас же броситься Володе под ноги и просить его остаться. Вот только, оглянувшись по сторонам, не увидел никого. «Приснилось?» — подумал Юра, но тут же дверь наверху скрипнула. Володя спустился вниз. — Привет, — бросил он и направился в прихожую. Стараясь скрыть волнение в голосе, Юра спросил: — Ты куда? — В магазин, молоко кончилось. Пойдем вместе? — Нет. Я будто немытая псина. Не хочу показываться людям на глаза в таком виде. — Ты выглядишь нормально, — заверил Володя, хотя явно не мог так считать. — Минут через пятнадцать вернусь. Он вышел за дверь, а Юра, прежде чем подняться, долго смотрел в стену. Как ему надоело: вчера он решает одно, а сегодня пугается собственного решения. Анна называла депрессию эмоциональными качелями, но это не качели, а беличье колесо. Юра бегает по нему в надежде найти выход, но выхода нет, есть только ямы, в которые то и дело проваливаешься: вина, самоненависть, страх одиночества или смерти. Юра пытается выбраться, падает вновь, и бег начинается сначала. Этот замкнутый круг невозможно разорвать. Размышления перебило назойливое дребезжание мобильного где-то в диване — телефон провалился в щель между подушками и до сих пор лежал там, забытый. Игнорировать чересчур раздражающую вибрацию не получалось — пришлось его достать. Едва Юра взглянул на имя абонента, мощный прилив злости мигом заполнил душу. Он с силой нажал кнопку сброса — пластиковый корпус мобильного жалобно скрипнул, едва не треснув. Но Штефан перезвонил опять. Эмоции, ставшие причиной провала в самое жуткое состояние, с величайшим трудом подавляемые последние две недели, враз вернулись. Юра вскочил с дивана и устремился в кабинет — выключить телефон и спрятать подальше. Но стоило оказаться внутри и бросить короткий взгляд на пианино, аппаратуру, книги, пластинки, как дыхание перехватило, а по ребрам словно саданули плетью. Жужжащий телефон полетел в стену — крышка и аккумулятор отскочили в сторону, а вибрация, наконец, затихла. Но Юрой окончательно овладело бешенство. Он повалил на пол коллекцию виниловых пластинок, выдернул из синтезатора провода. И тут под руку попалась стопка нотных тетрадей с черновиками и блокнотов с заметками. Разрывая каждый лист, Юра кричал: — Да пошло оно! И халтурщик-Пауль и Штефан со своим спектаклем! — Швырнув клочки бумаги под ноги, Юра принялся их топтать, опрокидывая остальные папки со стеллажей и полок. — Вы — ложь! Вы — фальшивки! Ненавижу! Одно резкое движение — и синтезатор рухнул с подставки, следом повалилось содержимое стола и ноутбук. Юра зло хлопнул крышкой пианино, высекая из него мерзкую какофонию звуков, и осмотрелся по сторонам: кабинет напоминал свалку. Нетронутыми остались лишь висящие на стене фотографии. Взгляд остановился на самой крупной из них — портрете деда. Схватив старый метроном, сопровождавший уроки музыки в детстве, Юра шагнул ближе и, замахнувшись, заорал: — Все это из-за тебя! Ты сломал мою жизнь! За мгновение до броска метронома в стеклянную раму, Юрину руку что-то остановило. Вцепившись в его запястье, стоящий за спиной Володя рявкнул: — Прекрати! Юра дернулся, но тот лишь усилил хватку, аккуратно разжал его пальцы второй рукой и вытащил метроном, попросив: — Пожалуйста, успокойся. — И вдруг заключил в объятия. Но не в ласковые, как любимого или друга, — Володя пытался обездвижить Юру, словно буйного больного. — Дед ни в чем не виноват. Мать и бабка взвалили на тебя ответственность оправдывать их ожидания и исполнять чужие мечты. Пару раз трепыхнувшись, Юра осознал, что не сможет вырваться, и расслабился. Кипящая внутри злость начала постепенно остывать. — К черту композиторство и саундтреки! — пробормотал он, отдышавшись. — Не хочу больше. Не буду. — И не надо. Если музыка приносит столько боли, ты имеешь полное право вычеркнуть ее из жизни. — Но без музыки я никто… — простонал Юра. Расцепив кольцо рук, Володя развернул его к себе лицом и, держа за плечи, заглянул в глаза: — Ты — человек. С музыкой или без — плевать. — Всерьез думать так после всего, что я натворил и наговорил, ты просто не можешь. — Могу. Ведь я помню тебя другим. — Тогда забудь. — Юра судорожно вздохнул и отвернулся, — Неужели не видишь — того меня больше нет. Я сумасшедший. Мне реально лечиться надо. — Не сумасшедший, а нервный. До психбольницы еще далековато… — Володя судорожно улыбнулся. Пытаясь побороть прошибающую тело дрожь, Юра переступил через груды мусора и подошел к разбитому ящику стола. Достал оттуда ключ. Кабинет заволокло туманом слез, когда он встретился с черно-белым взглядом мертвого человека, чью творческую жизнь, по мнению матери и бабушки, обязан был повторить. «Я так и не стал тобой», — мысленно обратился к нему Юра. На прощание обведя взором руины любимой комнаты, он покинул ее навсегда. Заперев дверь на замок, протянул Володе ключ и попросил: — Спрячь его, чтобы я не нашел даже случайно. — Даже случайно, — невпопад повторил тот и, вернувшись в гостиную, медленно опустился в кресло. Юра улегся рядом на диван и уставился в потолок. Минут десять спустя вновь обратил внимание на Володю — он был подозрительно тих и спокоен. Сидел с неестественно ровной спиной, смотрел в пустоту и сжимал кулаки с такой силой, что они подрагивали. — О чем ты сейчас думаешь? — аккуратно спросил Юра. — Нужно запустить стирку и сменить постельное… — Володя резко встал и направился на второй этаж. Послышалось, как хлопнула дверь ванной, чуть позже зашумела стиральная машина. Володя вернулся нескоро — минуло не меньше четверти часа. Принес под мышкой комплект свежего постельного белья. Юра поднялся и, наблюдая за ним, окаменел от ужаса — Володя разглаживал чистую простынь покрасневшими обожженными руками. Не пальцы, не костяшки, не пара небольших пятен — до самых запястий кисти алели ожогом на фоне белоснежной ткани. «Вот это и случилось…» В ванной наверху стоял проточный водонагреватель, почти мгновенно выдающий кипяток, в который и сунуться страшно. Разумеется, Юре, сосредоточенному исключительно на своих проблемах, и в голову не пришло настроить предел температуры пониже. Впрочем, разве такие мелочи остановили бы Володю от попытки ошпарить себя? Все внутри словно высохло, покрылось трещинами и осыпалось пылью. И Юра, подобно той же пыли, осел на диван. Не в силах выдавить ни слова, он отвернулся, слушая, как Володя поднимается наверх. Из его комнаты в течение нескольких часов не доносилось ни звука. Володя не спустился к обеду. А вечером Юру окончательно доконала тревога и заставила заглянуть к нему комнату. Дыша мерно и ровно, Володя спал — в уличной одежде и в очках. На прикроватной тумбочке — пустой стакан и развороченный блистер из-под таблеток. Вернувшись в гостиную, Юра тщетно пытался уснуть. «Я довел его до селфхарма, я сломал его. Виноват, виноват, виноват…» Но ведь он пытался предотвратить происходящее — сбежал из Харькова, стараясь уберечь, отстранился. А Володя по-прежнему готов жертвовать здоровьем, доводить себя до бессонницы, до срывов, до обожженных рук, лишь бы спасти Юру. Только жертвы не помогут. Лучше не станет — Юра превратился в ненасытное чудовище, пожирающее чужие силы и чувства. Он задремал, но вдруг в подсознание проникла мерзкая мысль: «Ты же знаешь способ решить эту проблему…» Юра вздрогнул и проснулся. Зарылся в подушку, пытаясь заглушить навязчивый шепот в голове, но тот продолжался: «Ты всегда знал, просто боишься…» Юра перевернулся на другой бок. «Что еще случится, до чего еще ты доведешь его прежде, чем поборешь свой страх?..» Тревожный поверхностный сон все же одолел его, и, окончательно провалившись в яму подсознания, Юра очутился в собственной ванной. В углу громыхала стиральная машинка, а Володя, укутанный в густой пар, замер у раковины. Полыхая голубым пламенем, натужно шумел проточный водонагреватель, а из крана текла вовсе не вода, а жидкий огонь. Бросившись к Володе, Юра попытался вытащить его руки из-под струи, но не смог сдвинуть их даже на миллиметр. — Перестань! — закричал он, беспомощно наблюдая. — А как иначе мне спасти тебя? — усмехнулся Володя, медленно повернувшись к нему. Кожа его рук краснела, покрывалась волдырями и начинала трескаться. Он смотрел на Юру жутким безумным взглядом. — Ради твоего счастья я пожертвую всем, даже собой. Сколько бы раз ты ни бросал меня, я буду приезжать. До тех пор, пока ты жив, буду… — Значит, я должен умереть?.. Володя промолчал. Но ответил Юра — наяву. Распахнув глаза, он повторил: — Значит, я должен умереть. Сознание плыло — Юра продолжал пребывать в мареве сна. Но тело встало и, пошатываясь, дошло до кухни. Пальцы схватились за ручку ящика стола, рука достала нож. Губы прошептали: — Ты должен это сделать, иначе… Лезвие коснулось запястья, потекла струйка крови. Но вдруг боль заставила проснуться. Юра вскрикнул и выронил нож — едва не вонзившись в ногу, тот с грохотом ударился об пол. Порез пульсировал, красные капли падали на столешницу, а Юра в недоумении смотрел на запястье. И вдруг волна леденящего ужаса хлынула на него и подтолкнула в гостиную — искать в комоде аптечку. «Что ты чуть было не сделал минуту назад? — спрашивал он себя, обрабатывая рану и отвечал: — Я случайно, не хотел, не всерьез». Обмотав руку бинтом, он вытер кровь, спрятал нож и надел кофту с длинными рукавами — Володя ни в коем случае не должен заметить следов преступления. Улегшись, Юра с головой накрылся одеялом, пытаясь спрятаться — и это, конечно, не помогло. Ведь и преступник, и жертва — он сам. Казалось, уснуть снова ни за что не удастся, но, видимо, сознанию слишком сложно было выносить тяжесть произошедшего — оно отключилось. И под закрытыми веками тут же замелькали жуткие видения — пытаясь наказать, сделать еще больнее, добить. Густой и белый, словно молоко, туман стелился над гладью воды, закручивался в воронки, складывался в образы. Мелькнули лица родителей. Мама — молодая, с первыми морщинами в уголках рта, открыла окно их харьковской квартиры и позвала Юру обедать. Отец улыбнулся, сидя за столом, отложил газету и принялся насыпать сахар в свой крепкий чай. Вдруг его карие глаза позеленели и скрылись за стеклами очков — и уже не отец, а юный Володя стоял перед Юрой. Протянул руки и, касаясь шеи, схватился за кончики красного галстука, завязал, расправил. Пытаясь остановить мгновение, Юра сжал его пальцы и устремился к губам. А оторвавшись от них, обнаружил, что целует Йонаса. Его мелированная челка щекотала щеку; смеясь, он ласково что-то шептал, но Юра слышал лишь неразборчивое бормотание, превратившиеся в шуршание зажеванной в магнитофоне кассетной пленки. С невозмутимым видом Анна вынула и распутала ее, поставила кассету обратно. Но вместо музыки раздался лай. Туман заполнил пространство, и тут же развеялся под натиском пушистых лап Герды. Она прыгнула Юре на грудь, тот потрепал ее мягкие уши. Миг — и золотистая шерсть потемнела — а на руках он держал неугомонного Пикса. Идущий рядом по парковой аллее Юрген вел на поводке Бугурта, впрочем, кто кого выгуливал стоило бы еще выяснить. Юрген широко улыбался — вчера они с Софи объявили помолвку. В подарок будущей жене он сочинил песню и, собираясь исполнить ее на свадьбе, попросил Юру написать для нее музыку. Хотелось согласиться, но, открыв рот, Юра не смог выдавить ни звука. Сердце сковала невероятной силы скорбь, она заполнила каждую клеточку тела, распространилась черным ядом по жилам, сжигая их. Эти сцены, эти люди так важны для него, но почему Юра чувствует, что они безвозвратно утрачены? «Их больше нет со мной», — то ли подумал, то ли произнес он. «Тебя больше нет с ними», — ответили ему за спиной. Резко обернувшись, Юра увидел сидящую в кормовой части лодки фигуру в серых одеяниях. Ее лицо скрывал капюшон, а руки держали весла — лишь их негромкий плеск о воду нарушал мертвую тишину окружающего моря. «Куда ты меня везешь?» Харон хрипло расхохотался. Туман вокруг завивался, сплетаясь в знакомые фигуры и лица. Он то плотнел, то рассеивался, открывая взору скалистый остров впереди. Черные волны облизывали каменные плиты, заползали на ступени причала. Небо, затянутое густыми грозовыми тучами, не пропускало солнечных лучей, превращая кипарисовую рощу посреди острова в портал из кромешной тьмы. «Мне туда еще рано!» — воспротивилось все Юрино существо. Он рванулся к Харону, попытался перехватить весла, но руки не смогли взяться за деревяшки, прошли сквозь них, будто призрачные. Юра окинул себя взглядом — он с ног до головы был окутан белым саваном. Харон расхохотался снова. «Там стоит последняя принадлежащая тебе вещь — он указал костлявым пальцем вперед. — Загляни туда». Юра только сейчас заметил: лодка везла груз: деревянный ящик, украшенный венками. Крышка, скрипнув, отодвинулась. Но внутрь посмотреть не удалось — отныне у Юры не было глаз. Не удалось закричать — отныне не было и рта. Отныне у него ничего не было. Единственное, что осталось — гроб, последняя принадлежащая ему вещь. Юра знал: едва ступишь на берег этого острова, исчезнут все шансы вернуться назад. Он никогда не услышит музыку, не поцелует любимого, не обнимет друзей, не посетит другие города и страны. Да, там, в кипарисовой роще, Юра больше не захочет плакать, но и смеяться тоже не сможет. Ни удивляться не сможет, ни пугаться. Он будет спать, но никогда не проснется, не понежится в постели, не погреется в солнечных лучах — вокруг воцарится тьма, и ничего кроме. Нос лодки ударился о каменный причал, звякнули цепи невидимых крепежей. «Пора», — позвал Харон. Юра попытался воспротивиться: помотать головой, махнуть руками — но не вышло. «Ты же стремился именно сюда, прислоняя к запястью нож… — сказал Харон Володиным голосом, а сбросив с себя капюшон, посмотрел Володиными глазами. — Мне не разрешено проводить тебя туда. Как бы я ни рвался следом, путь на остров закрыт для живых. Я могу лишь похоронить… и до конца своих дней помнить и скорбеть». Юра в ужасе закричал — и проснулся от собственного крика. Его колотило словно в лихорадке. Хотелось плакать — так тоскливо, так страшно было от увиденного. От того, что он едва не натворил. Туман продолжал заволакивать сознание, но вдруг из него появился Володя — знакомый, привычно обеспокоенный, настоящий — он держал Юру за плечи, пытаясь унять дрожь. — Тише, Юрочка, тише, это сон, всего-навсего сон… — Это реальность, — всхлипнул тот и притянул Володю к себе, уткнулся в его грудь. Рыдания душили, но слезы не текли. Юра тяжело и прерывисто дышал, пытаясь успокоиться. В конце концов попросил: — Полежи со мной, пожалуйста. Володя кивнул и послушно устроился рядом, а Юра крепко прижался к нему, нашел пальцы, погладил обожженную кожу ладоней. — Сколько раз ты обжигал их? Только сегодня или и раньше? — Только сегодня. — А в Харькове? А когда я уехал? — Нет. Хотел, но остановился. А теперь не смог… Ничего не ответив, Юра тяжело вздохнул, а Володя, расцепив руки, крепко его обнял. Какой же он все-таки сильный — способен удержать, даже если под ногами разверзнется пропасть. — Помоги мне выбраться, — прошептал Юра, снова засыпая. Дыша знакомым запахом, окутанный необходимым теплом, он увидел комнату, затопленную черной, словно нефть, водой. Вода постепенно отступала.