Симфония чёрной воды

2007 год, август Утреннее солнце заливало всю кухню. Такое яркое, что щурились оба: и Юра, стоящий в дверном проеме, и Володя, готовящий завтрак у плиты. Он спросил: — Ты не передумал? — Нет. Давай сейчас. И не спрашивай, почему я решился… — Не буду, — кивнул Володя и пошел наверх. — Нужен только психиатр. — Понял, сделаю. Пока он звонил в клинику, Юра давился горьким кофе, лихорадочно пряча рану на руке. Час назад, меняя насквозь пропитавшуюся кровью повязку, он обнаружил, что порез, ночью показавшийся не особо глубоким, при свете дня выглядит гораздо опаснее. Уродливая борозда рассекала запястье до мяса, еще и ныла при любом шевелении. «Ну ты и придурок, — ругал себя Юра. — Спасибо, хоть вены не зацепил, но твоего идиотизма это не отменяет». Он вдруг вскочил и, на волне злости и самоосуждения схватив с тв-тумбы «Остров мертвых» спрятал картину за телевизор. — Записал сегодня на одиннадцать, — вернувшись, сообщил Володя и, не моргнув глазом, невозмутимо продолжил готовить завтрак. По пути к врачу молчали. Володя, уставившись на дорогу, крепко вцепился пальцами в руль, а Юра незряче смотрел в окно, пытаясь утихомирить собственные страх и сомнения. Да, он уже пил антидепрессанты раньше, да, они не помогли. Но надо пробовать снова, иначе рано или поздно кошмар прошлой ночи повторится. В клинику зашли вместе. В комнате ожидания Володя обеспокоенно косился на Юру, но тот делал вид, будто этого не замечает. А когда подошла его очередь, тихо сказал: — Не волнуйся, я справлюсь, — и скрылся за дверью кабинета. Тепло поприветствовав, доктор начал составление анамнеза, а Юра, в процессе долгой беседы упорно избегал признаваться в попытке суицида. Но дело дошло до сдачи крови, и скрыть рану не удалось. Подсознательно Юра ожидал осуждения, но ничего подобного не получил — доктор общался с ним, словно со старым другом. Правда, от сказанного напоследок повеяло холодом: — Судя по всему ваша депрессия циклична, и с ней придется научиться жить. В коридоре Володя вскочил с места и нервно спросил: — Ну? — Хроническая депрессия. Ждем анализ крови, чтобы исключить другие диагнозы. — Когда снова на прием? А таблетки выписали — хоть немного облегчить состояние? Юра, с кислой ухмылкой на лице, продемонстрировал рецепт: — На неделе позвонят и скажут, что дальше. Выйдя из аптеки, он даже не стал разбираться в препаратах — мысли завертелись вокруг слов доктора: «Депрессия циклична, с ней придется научиться жить». «Циклична, значит, навсегда, — повторял Юра про себя, глядя на Володю, который вел машину по проспекту так осторожно, будто вез хрусталь. — Значит, навсегда мне нужно отпустить и тебя. По-настоящему отпустить. Я не изменюсь, депрессия не пройдет, и каждый ее рецидив чреват твоими приступами самоистязания. А ведь ты еще не знаешь про порез. И, клянусь, никогда не узнаешь». — Я хочу спросить… — неуверенно начал Володя. Но Юра остановил его: — Почему я пошел ко врачу именно сегодня? Просил же, не спрашивать… — Я о другом. Что значило вчерашнее объятие? — Была тяжелая ночь, и я пытался… зацепиться. — Заметив, как Володины брови нахмурились, а губы вытянулись в тонкую линию, Юра вновь ощутил вину. — Прости, если дал надежду. Но нам нельзя сходиться. Я — причина твоего селфхарма, нельзя опять доводить до… Володя его перебил: — У тебя остались ко мне хоть какие-то чувства? Депрессия их просто скрыла или полностью уничтожила? Вина захлестнула с головой, Юра прошептал: — Я не знаю, правда, не знаю. Лучше возвращайся в Харьков. Володя молчал, и каждая секунда тишины взращивала решимость врать. Нужно закончить начатое и убедить Володю в том, что Юра восстановился и способен жить самостоятельно. Поэтому дома он попросил: — Помоги составить график. — Чего именно? Юра пожал плечами: — Всего. Я хочу вырваться из этого кошмара. Врач сказал, мне следует нормально питаться, включить в каждый день физическую нагрузку, наладить сон… — А не хочешь заодно позвонить Ангеле? — Давишь, — предупредил Юра. — Ладно. — Володя достал ручку, взял ежедневник, сел на диван в гостиной и, приглашая, похлопал рядом с собой. — Давай попробуем. Юра не сомневался, что он — прирожденный мастер планирования, но теперь убедился и на практике. Володя задавал наводящие вопросы, пытаясь понять, какую активность в какое время дня или недели вписать. А Юра, прислушиваясь к себе, пытаясь продраться сквозь царящий в голове хаос, вычислял, когда у него обычно больше энергии — утром или вечером, вспоминал, чем любил заниматься раньше. И, то и дело с тяжестью в сердце косясь на запертую дверь кабинета, старался избегать мыслей о ядре, вокруг которого вертится весь внутренний мир, — о музыке. Следующим утром зарядил дождь, но, несмотря на плохую погоду, Юра отказался отступать от составленного Володей плана и отправился с ним на пробежку. Правда, усталость рухнула на плечи, стоило покинуть дом, но Юра крепился и не ныл. А Володя его поддерживал: не задавал высокий темп, останавливался каждые сто метров, позволял передохнуть, хвалил и придумывал темы для разговора. А увидев, что Юра напрочь вымотался, не закончил свою дистанцию и, перейдя на шаг, предложил: — Давай дальше просто погуляем. Спустя пару дней, наконец, позвонили из клиники. Диагноз Юру не удивил. — Хроническая депрессия, — объявил он Володе. — Пошли в аптеку. С экзекуции бегом отныне начиналось каждое утро, а после — всегда следовал полезный завтрак. Кашу Юра ненавидел, но неожиданно распробовал омлет — безвкусная по определению масса обладала приятной текстурой. Попытки Володи разнообразить рацион горой овощей и диетическим мясом ни к чему не привели — Юра наотрез от них отказывался. Пока однажды не съел сырники из немецкого творога, очень отличающегося от украинского. — Они не безвкусные! Они — невкусные! — воскликнул Юра, выделив частицу «не». — Приготовь еще. Володя ответил невнятным междометием, а Юра, наблюдая за смесью непонимания, разочарования и радости на его лице, издал дурацкий звук, похожий одновременно на храп и смешок. Он составлял списки мелких задач на день: вынести мусор, почитать десять страниц книги, устроить стирку, пройтись до булочной. Выполнение каждой отмечал галочкой в блокноте и хвалил себя вслух. Получалось неискренне. — Кажется, таблетки действуют… — протянул он неделю спустя, тыкая пальцем в щеку. — Смотри, у меня появился первый прыщ. Это надо отметить! — Ты шутишь? — спросил Володя. — Серьезно, Юр, ты что, пошутил сейчас? — Да, — соврал тот. Еще через неделю он убедился — антидепрессанты действительно помогают. И дело было вовсе не в сыпи, покрывшей весь его лоб. На очередной утренней пробежке он вдруг заметил, что бежит не просто по дорожке серого асфальта, а осознал, где именно бежит — по парку, вдоль Ораниенбургского дворца, и еще — что дворец белого цвета. И почему, прожив в Ораниенбурге почти десять лет, Юра всегда обращал внимание на тусклые улицы и стелу концлагеря, но никогда — на окружающую красоту? — Сколько я пробежал? Километр? — задыхаясь, с трудом выдавил он во время остановки. — Ну… — замялся Володя. — Метров пятьсот, зато темп отличный. И, глядя на его искреннюю улыбку, Юра понял, что усилия, брошенные на выздоровление окупаются. Идея жить по графику работала. Работал и план Юры по убеждению Володи в своей адекватности.

***

Почти весь очередной день они провели порознь: Володя корпел за ноутбуком, а Юра ходил по саду и пытался, следуя графику, начать стричь газон. Два часа сидел на лавочке и смотрел на косилку, но после обеда похолодало, и он поднялся к себе в спальню, переодеться. А выйдя в коридор, возле соседней комнаты услышал стук клавиш ноутбука и голос — Володя разговаривал по телефону. По-русски. — …смогу встретиться с вами в пятницу. Договорились? Отлично. Скажите, нужна ли вам предоплата? Хорошо, значит, при встрече… Да, квитанция, понял. До свидания. Внутри все заледенело. Володя говорил не по-английски, значит, это был звонок от партнера или из офиса. То есть — из Харькова. То есть — Володя уезжает в Харьков. Пытаясь определить день недели, Юра сбежал вниз по ступенькам и принялся искать мобильник, но вспомнил, что разбил его. Ломанулся к кабинету — там висел единственный в доме календарь, подергал ручку закрытой двери и зло выдохнул. Наконец, включил телевизор, надеясь попасть на новости и увидеть дату там. Понедельник. А Володя уедет в пятницу. Четверо суток. Иррациональное чувство обиды вдруг заполнило грудь, но Юра одернул себя: «Радуйся, ты добился того, чего хотел. — И в который раз повторил: — Хватит за него цепляться!» За ужином он ждал от Володи новостей, приготовился убеждать его в своей самостоятельности и адекватности, но тот, беззаботно жуя салат, молчал, словно воды в рот набрал. А утром на Юру снова навалилась усталость — даже с постели удалось встать с трудом. Расфокусировано шатаясь по кухне, он уговаривал себя выбраться на пробежку: «Сосредоточься! Не показывай ухудшений перед Володей. Не дай ему передумать!» Из дома вытолкнуться получилось, но спортсмен сегодня из Юры был отвратительный. Он просто плелся за Володей, а когда тот уносился вперед и пропадал из виду, Юра вообще садился на лавку и закуривал. — Ты подозрительно хмурый, — отметил Володя, закончив очередной круг. Юра напрягся — плохо, что он заметил — и постарался сменить тему: — Мне фатально не хватает углеводов. Говорят, после определенного времени тренировки открывается углеводное окно — можно позволить себе выпить чего-нибудь эдакого, и не потолстеть. — Какие-то интересные углеводы, от которых не поправляешься… — хмыкнул Володя. — Никогда не слышал. — Эх ты, столько лет в спорте, а не знаешь, что многие тренера рекомендуют после пробежки выпить пива. Разумеется, безалкогольного. — Снова шутишь? — Пытаюсь, — улыбнулся Юра. Володя расцвел. Но об отъезде в Харьков за сегодня так и не сообщил. Зато в среду, в один из самых знойных дней месяца, оказался чрезмерно внимательным: — Не жарко в водолазке с длинными рукавами? — Ты же знаешь, я мерзляк, — отмахнулся Юра, и правда внутренне похолодев. В четверг он не выдержал и с намеком спросил: — У тебя, случайно, еще не истекает виза? Ее в посольстве продляют или необходимо ехать в Харьков? Жара не отступала. По глупости Юра проветрил дом — и в нем стало нечем дышать, поэтому они с Володей решили провести «День лентяев» и устроили пикник прямо в саду — в тени яблони, на подстриженном-таки Юрой газоне. — Пока все нормально, — ответил Володя беспечно и предложил: — Не твердо сидеть на покрывале? Давай принесу подушку? — Он поднялся и направился к двери, а Юра ему в спину крикнул: — Но ты же собрался улетать завтра! Тот обернулся: — Я? С чего ты взял? — Нечаянно подслушал твой разговор по телефону. — А… — протянул Володя. И ушел. Ждать его пришлось минут пятнадцать — Юра с трудом пересилил себя, чтобы не ринуться следом и не устроить допрос с пристрастием. И, когда наконец дождался, сделал вид, будто ничего не произошло: лишь лихорадочно улыбнулся и, взяв подушку, произнес: — Спасибо, так действительно удобнее. Володя разлил по стаканам сок, покрутил в пальцах конфету, развернул обертку, опять завернул, пару раз задумчиво вздохнул и лишь затем посмотрел Юре в глаза: — Не хотел рассказывать раньше времени. Ты подслушал не рабочий созвон. — А с кем еще ты мог общаться по-русски? — С психологом. Юра нахмурился: — Я просил не торопить меня… — Не по поводу тебя. Я сам записался на прием. С недоверием уставившись на него, Юра уточнил: — А как же твоя фобия… — Она никуда не делась. Но после недавнего происшествия в кабинете… — Точнее, происшествия после разгрома кабинета? Володя смутился. — Да. Я связался с Ангелой, и она дала мне контакт русскоговорящего специалиста в Берлине. Буду ездить к нему два раза в неделю. Юра потупил взгляд и нахмурился пуще прежнего. Ему бы порадоваться, ведь Володя поборол застарелый и очень сильный страх. Но подтолкнула его к этому Юрина нестабильность. — Плохо, что ты решился не из-за внутреннего желания, а вопреки. Я довел тебя до ручки. — Да, до ручки правильной двери. Можешь считать, мой поступок продиктован эгоизмом. Я не на шутку испугался и осознал, что должен сохранить в первую очередь себя, ведь если сломаюсь первым, нам обоим не выбраться. За последние недели я понял, до чего страшно наблюдать, как дорогой тебе человек медленно убивает себя…. — На этих словах Юра замер и перестал дышать, но Володя спокойно продолжал: — …а я ни черта не способен сделать, не способен остановить. Я не хочу заставлять тебя проходить через подобное. И сам не хочу больше терять самоконтроль. — Ты все еще дорожишь мной? — Конечно. Мы же не чужие, мы друзья. — Особенные, — горько усмехнулся Юра. Неожиданно сильный порыв ветра взлохматил ему волосы, бросил в глаза песка и покачнул ветви дерева над их головами. Небольшое неспелое яблоко сорвалось вниз и ударилось ровно об Володино плечо. — Ай, блин! — возмутился он. Юра улыбнулся и потянулся к нему рукой — убрать яблочную мякоть, испачкавшую футболку и шею. А потом спросил: — Когда собираешься уезжать насовсем? — Как только убежусь, что ты справишься без посторонней помощи. — Я уже справляюсь, — возразил Юра, но обвел взглядом двор. До сих пор по дому он делал немногое: постриг газон, дважды выбросил мусор и трижды постирал. Остальное держалось на Володе. — Пока еще нет, Юр. Но этот момент однажды наступит. И нам нужно будет научиться жить порознь.

***

По вечерам они частенько заказывали пиццу и, обложившись закусками, смотрели кино. Юра очень гордился Володей — тот в кои-то веки не ворчал по поводу нездорового питания, а за обе щеки уплетал чипсы и шоколадки. Они начали гораздо больше общаться. Володя перестал контролировать каждое слово и куда меньше походил на робота — похоже, подействовала психотерапия. Изначально он общался с Артуром — так звали психолога — на тему Юриной депрессии. Но Артур оказался не лыком шит и быстро нашел подходящий к Володе ключик: щедро делился знаниями, советовал хорошие книги, не пытался подталкивать его к разбору собственных проблем, не давил и не навязывался. И на третий сеанс Володя сам захотел поговорить о более личном. — Никогда бы не поверил, что откроюсь незнакомому человеку и начну обсуждать с ним жестокого отца, мягкотелую мать, влюбленность в двоюродного брата и тем более — целое десятилетие отрицания ориентации… Но, на удивление, это легко. Я думал, что в прошлом году сделал немало, пытаясь принять себя, а получается, копнул лишь верхний слой, и мне еще предстоит много работы. Юра понимающе кивнул: — Для меня в анализе прошлого и кроется основная загвоздка психотерапии. Когда я пробовал заниматься с Ангелой, испугался его. Поэтому бросил. А тебе не страшно? — Нет. Скорее неприятно. Зато интересно. Но каким бы оптимистичным ни был его настрой, менять нейронные связи в голове — задача не из простых. Да и проблемы со сном не исчезли. Володя по-прежнему плохо спал, но задался целью избавиться от зависимости и прекратил принимать снотворные. Днем, рассеянный и заторможенный, постоянно давил зевки. — Нельзя ли хоть изредка пить половинку таблетки? Ты же совершенно не высыпаешься… — спросил Юра, в очередной раз заметив задремавшего прямо над ноутбуком Володю. — Я боюсь уснуть слишком крепко и пропустить момент, когда тебе понадобится помощь. — Мне уже лучше, честно… Он не врал, лучше действительно становилось. Юра наконец перебрался обратно в спальню. Правда, попросил Володю не закрывать дверь своей комнаты и продолжал засыпать с включенным ночником, зато темные углы и потолок больше не пугали. Посоветованные Артуром книжки о депрессии Володя активно читал. Купил специальный девайс — электронную книгу, и скачивал все необходимое в интернете, а не ездил по сотне берлинских магазинов в поисках русско- или англоязычных изданий. Он рассказывал Юре о новых открытиях и фактах, словно пытался подбодрить его, вселить надежду, как бы говоря: «Смотри, во всем виновата депрессия, а не ты» или «Когда-нибудь она закончится, и все наладится». И порой Юра верил ему и надеялся: «Может, я выкарабкаюсь? Может, психиатр ошибся, предрекая депрессии цикличность?» После четвертого посещения Артура Володя вернулся подозрительно задумчивый, но причина задумчивости крылась вовсе не в общении с психологом. — Переведи мне, что здесь написано? — попросил он, показав Юре фото на телефоне. Тот присмотрелся: ничего необычного, какая-то стройка, синий забор и крупным планом — рекламный плакат с красивым жилым зданием. — «Превращаем серость в современную мечту. Проект реновации старого жилья», — прочел Юра. — Дальше название фирмы и номер телефона. — Круто… — протянул Володя. — Что тебя так поразило? — За забором стоит самая обычная хрущевка, похожая на харьковские страшилища, а на плакате — действительно классный дом. Я не раз замечал — многие ГДР-овские постройки в Берлине кажутся недавно возведенными. Смотришь — и глаз радуется. Не чета нашим. Хотел бы я заниматься такими проектами… — Тогда подумай в этом направлении. Харьков — гигантское поле возможностей для реновации. Кстати, у Софи, жены Юргена, брат работает в фирме, которая перестраивает старое жилье. То ли в закупке, то ли в логистике, не помню. Давай, узнаю? Вдруг вам будет полезно познакомиться, пообщаться. — Да ладно, Юр. Харьковское поле возможностей велико не потому, что нет желающих, а потому что частным инвесторам подобное неинтересно, а выбить финансирование из государства… — Володя усмехнулся. — Легче сразу в петлю полезть. — Мы же договаривались не шутить про самоубийство, — хмыкнул Юра. — Да, точно. Извини. А после пятого сеанса с психологом он, словно в воду опущенный, молчал весь день. Тогда Юра спросил: — О чем вы сегодня беседовали? Володя покачал головой. — Неважно. Ничего особенного. Не хочу тебя расстраивать. Юра промолчал, но, пронаблюдав остаток вечера, как Володя тонет в своей боли, сказал: — Знаешь, я уже расстроился. Если вы с Артуром обсуждали меня, и ты теперь страдаешь, значит, я и виноват. Расскажи, пожалуйста, хуже мне точно не станет, зато определюсь, за что именно себя винить. Володя сделал глубокий вдох. — Ладно. Мы с Артуром обсуждали мое отношение к сложившейся между мной и тобой ситуации. — Он сделал паузу, будто решаясь произнести следующие слова. — Я пытаюсь принять нашу дружбу и смириться с таким положением — иначе потеряю тебя окончательно. Иногда это сложно. Иногда просто невыносимо… Юра ошибся — лучше бы Володя, и правда, этим не делился. — А какое мнение у Артура? — спросил Юра и поджал губы. Володя дернул плечами. — Говорит, обстоятельства, в которых я оказался — то еще испытание для психики. И подавлять чувства — плохая идея. Он ничего не посоветовал, ведь выбор в конечном счете за мной, но задвинул метафору, мол сойти с дистанции, не окончив марафон — лучше, чем прибежать до финиша с изувеченными ногами. — Хорошая метафора. Он попал в точку, — вздохнул Юра. — Володь, я боюсь потерять тебя, но и удерживать рядом не в праве. Со мной ты каждый день испытываешь боль, а я не в состоянии ни успокоить ее, ни даже компенсировать. Прости — из меня не вышло достойного партнера. Я слишком много о себе возомнил, решив, что вообще на это способен. — Брось извиняться. Во-первых, выбор действительно за мной: не ты удерживаешь меня рядом, а я выбираю остаться. Во-вторых, я полностью разделяю твое мнение: мы — два психа, не способные дать друг другу ничего, кроме нового вороха травм. А в-третьих, друзьями быть здорово. Раньше я старался выглядеть для тебя идеально, а теперь… — он потянулся к коробке, лежащей посреди дивана, оторвал кусочек пиццы и, с аппетитом жуя, продолжил: — Можно с чистой совестью толстеть, пожирая все подряд и не пытаться друг другу понравиться. Он широко улыбнулся, демонстрируя застрявший в зубах листик рукколы. Юра не удержался и отзеркалил эту улыбку. Чувство, на миг вспыхнувшее в груди, не удалось идентифицировать: словно яркая лампочка зажглась и тут же погасла, но сердце сохранило внутри едва заметный всполох света.

***

Все-таки сделать кое-что хорошее для Володи — в благодарность за его заботу и поддержку, — оказалось Юре под силу. Идею подала Маша. Соскучившись по связи с внешним миром, он попросил Володю принести из разгромленного кабинета ноутбук и мобильный. Без особой надежды собрав телефон по частям, Юра удивился — тот пережил удар об пол и включился. Прежде всего очистив журналы вызовов и СМС, Юра отправил номера Штефана и Пауля в список блокировки. Следом открыл ICQ и обнаружил несколько новых чатов с коллегами, но, не прочитав ни слова, стер и их тоже. А вот чат Маши изучил внимательно. Она писала множество раз на протяжении последнего месяца: «Юрчик, привет! Как оно?» «Почему ты меня игнорируешь? Заработался? Наверняка поставил статус невидимки и не обращаешь на меня внимания». Дальше — долгий перерыв в сообщениях, и последнее: «Узнала о твоем здоровье у Володи. Если когда-нибудь сюда еще зайдешь, не обижайся на мои претензии выше. Выздоравливай!» Юра ответил: «Привет. Ну вот, зашел. Докладываю: слегка помят, но цел. Что у тебя?» «Давай созвонимся в скайпе?» Он охотно согласился. А увидев ее, весело машущую в экране ноутбука, велел: — Ну, рассказывай. Маша тут же затараторила как пулемет: — Пропустил ты, конечно, многое. Я только вчера из Киева вернулась — ездила на неделю с ребятами: устраивать их в общежитие, знакомиться с куратором и деканом. Если честно, какой-то дурдом. Поверить не могу — мой сын уже студент! — Они оба поступили? — уточнил Юра. — Да, в КПИ. Правда, на разные факультеты. Еще и заселили их в разные общаги — Дима жутко расстроился. В первую же ночь попытался попасть к Толе, но наступил вечер, комендантша его не пропустила. И ты не поверишь, Юр, этот болван полез в окно! На третий этаж, по отвесной стене! Нормально вообще? — Почему не поверю? И поверю, и пойму. Чего только не сделаешь ради встречи с человеком, в которого влюблен по уши. В «Ласточке» мы с Володей от вас-вездесущих однажды аж в недострое прятались, чтобы вдвоем побыть. — Вдруг от теплых воспоминаний внутри разлилась нежность, а сердце встрепенулось. До чего же давно Юра не ощущал подобного… — Вот именно, Юр, вам хватало ума скрываться, а Димочка у меня мальчик экспрессивный и свободолюбивый. Никак не поймет: не все люди — такие как ты с Володенькой, или я, или Полина. Большинство — как Женя и Ира. Да и пример Толиного отца, видимо, ничему его не научил. А если Дима столкнется с неприятием и агрессией, он пойдет на конфликт. Я его знаю. — Думаю, сдержанность Толика отлично уравновешивает его вспыльчивость и при случае он способен выправить Димочке мозги. — Да, но… Материнское сердце все равно не на месте. — А как поживает подруга дней моих суровых Полина? — Ой… — Маша закатила глаза. — Все сложно. Сперва пропала на целый месяц: то не брала трубку, то сбрасывала вызовы. А вчера резко объявилась у меня на пороге с вином и тортом и говорит: накрывай на стол, Сидорова, будем отмечать мою новую жизнь. Оказалось, она закрыла свой магазин. Последние полгода на точке почти не появлялась, пустила бизнес на самотек, еще бы он не прогорел! В этом деле постоянная активность нужна. У нас Ирина крутится как белка в колесе: работу точки контролирует, отчетность ведет, с поставщиками договаривается. Короче, вкалывает. А Полина… полна энтузиазма, словно за одно место укушенная. Сказала, мол долго лежала и копалась в себе, в итоге поняла, что растрачивает жизнь впустую, надо все менять. — Скинь-ка мне номер ее телефона или контакт в аське, — перебил Юра. Описанное Машей уж очень напоминало его собственное недавнее состояние перед провалом в самую глубокую фазу депрессии. — Да, конечно. Но, наверняка, сейчас ей некогда с тобой болтать — сегодня утром она реально переехала в Киев, а устройство новой жизни отнимает много времени. Впрочем, держится она уверенно, поэтому я и отговаривать ее не стала. Да, и, если честно, это даже хорошо. Будет кому присмотреть за моими пацанами. — Ого! Ты их обоих уже своими считаешь? — улыбнулся Юра. Маша вздохнула. — Разве у меня есть другой выбор? Лена снова уехала в Польшу, очень просила приглядеть за Толиком. Не брошу же я парня. А раз мой сынуля так его любит, придется и мне полюбить. — Я горжусь тобой, — произнес Юра абсолютно искренне. В этот момент со второго этажа спустился Володя и подошел к ноутбуку. Маша весело замахала: — Привет-привет! Как делишки на чужбине? Когда на родину вернешься? — Видимо, скоро. Кажется, Юра, идет на поправку… — А он и не выглядит болезненным. По-моему, Юрец как Юрец — обычный, веселый. Володя внимательно посмотрел на него и улыбнулся: — Иногда он мастерски притворяется. — Кстати, ты упоминала Иру, — пытаясь сменить тему, вклинился Юра. — Что там у них? Или вы не общаетесь? — Конечно общаемся, я же работаю на Иру, да и живем рядом. Иногда по пути домой забираю Ольку из музыкалки и отвожу к ним. — Маша покачала головой. — Прикидываются, будто ничего не было, и никто на вас не набрасывался. Хотя… — Она посмотрела на Володю. — Ира недавно тебя упоминала, когда приглашала меня на Олькин день рождения, а потом начала жаловаться на девочку — мол, та устроила истерику, что на ее десятилетие родители не позвали крестного, а она по нему скучает и требует вернуть игрушки, которые он дарил. Но Ира говорила таким тоном, словно Оля несет какой-то детский бред. Я чуть не высказала, что она жестокая дура. Но пришлось помолчать, иначе меня уволят. Володя лишь тяжело вздохнул и отправился готовить обед. — Ты полдня ходишь тихий и смурной. Расстроился из-за рассказа про Олю? — спросил Юра за ужином. — Да нет, все нормально. В принципе, я уже смирился. Но перед сном Юра не услышал привычной возни в соседней комнате — обычно, пытаясь уснуть без снотворного, Володя пару часов ворочался, и пружины старой кровати натужно скрипели. А сегодня оттуда не доносилось ни звука. Не выдержав тревожной тишины, около полуночи Юра вылез из-под одеяла, прокрался в коридор и осторожно заглянул к Володе — тот крепко спал. Мерно дышал, свернувшись калачиком и обняв подушку. Приблизившись на цыпочках к прикроватной тумбочке, Юра увидел блистер снотворного, судя по названию — нового, а не того, убийственного от Игоря. «Не похоже, чтобы ты смирился так легко, как говоришь, — подумал Юра и взглянул на Володю. Повинуясь внезапному порыву нежности, потянулся к его лицу, невесомым движением погладил пальцами переносицу, нежно коснулся складочки меж бровей. — Изо всех сил стараешься не показывать свою слабость, но на самом деле… До чего же тебе тяжело…» Вернувшись к себе, Юра написал Маше в офлайн длинный текст внезапно возникшей идеи, которую они реализовали через пару дней. Тем вечером, развалившись на диване, он бесцельно переключал каналы и ждал, пока Володя закончит мыть посуду и присоединится для просмотра очередного фильма. Вдруг зажужжал лежащий на кофейном столике телефон — не Юрин. — Тебе Маша звонит. — В роуминг? — удивился Володя. — Знает же, что я в Германии. — Видимо, что-то важное, — пожал плечами Юра, пряча хитрую улыбку. Володя закрыл воду и, облаченный в смешной фартук в горошек, ступил в гостиную, принял звонок и включил громкую связь. — Привет, Маш. Давай быстрее, тебе же дорого… — Ничего страшного. С тобой кое-кто очень хочет поболтать… И тут же из трубки раздался тонкий голосок: — Привет, крестный! Володины глаза расширились от изумления, он опустился на диван и недоверчиво просипел: — Олька? — Разве ты еще чей-то крестный? — возмутилась та, но тут же в воздухе зазвенел ее искаженный динамиком смех. Она затараторила: — Куда ты пропал? Я спрашивала у мамы, почему больше не приходишь в гости, она сказала: «Доча, забудь о нем, ведь он — плохой человек». Представляешь? Конечно, я не поверила и ответила ей: плохой человек не стал бы запоминать имена всех игрушек и дарить мне столько киндер-сюрпризов, и покупать билеты на все аттракционы в парке. Мама с папой заругались, я жутко обиделась. Сегодня у меня день рождения, а они — взрослые, но такие глупые — не пригласили тебя. А я соскучилась! — Я тоже очень скучаю… Ты молодец, что позвонила — раз нереально поздравить тебя лично, то хотя бы по телефону скажу: с днем рождения, Оленька! Оставайся доброй и любопытной, обязательно читай умные книжки, и в школе учись на «отлично», и… — Поняла-поняла! Ладно. Крестный, Маша говорит, ты сейчас далеко… — Да, мне пришлось уехать в Германию. Не навсегда, но, когда вернусь, неизвестно. — О, а я знаю эту страну! Мы уже проходили по географии карту Европы. Можно, я прилечу в гости? — Боюсь, Оль, родители тебя не отпустят… — А, ну да… Тю, я вырасту и прилечу к тебе одна. Хорошо? — Конечно. Правда, пока ты растешь, я успею вернуться домой. — Ну и здорово. Тогда, буду приезжать и гладить твою собаку. Можно? — Конечно, солнышко, — ответил Володя сдавленно. — Хочешь, на днях вышлю тебе подарок? — Еще как! Но… наверное, мама опять заругается. Она все твои игрушки у меня отняла и куда-то спрятала. — А давай, — вклинилась Маша, — Володя отправит подарок мне, а я вручу его будто от себя, но ты будешь знать, что на самом деле он от твоего любимого крестного? Договорились? — Договорились! Ура! А еще… — Оля на пару секунд замолкла, словно задумавшись, — теть Маш, а можно когда-нибудь ты вместе с крестным заберешь меня из музыкалки, и мы поедим пирожных в «Кулиничах»? Можно? Ну пожалуйста… — Без проблем. Да, Володя? Тот молча кивнул. — Володя? — переспросила Маша. — Обязательно, — опомнился он. — Я куплю хоть десять пирожных. — А если одиннадцать? — начала торговаться Олька. Но вдруг из трубки донесся шум и неразборчивые обрывки фраз. — Надо заканчивать, — прошептала Маша, — Ира Ольку ищет. — Пока, крестный. Не грусти, все будет хорошо! — Пока, Оленька. Рад был… Вызов завершился. Юра сидел на диване не шевелясь. Посмотрел на Володю: тот несколько секунд гипнотизировал телефон, но вдруг уронил лицо в ладони и сдавленно всхлипнул, его плечи вздрогнули. Не отдавая себе отчета, Юра двинулся вперед и, прижавшись к Володиной спине, крепко обнял. — Ты подстроил звонок, да? Твоя работа? — шмыгнув носом и утерев глаза, спросил Володя. До этого момента Юре и в голову не приходило, что его гениальная идея при помощи Маши организовать разговор Володи с крестницей обернется катастрофой. Он принялся мысленно посыпать голову пеплом: «Ну и дурак же ты! Надо было всего-то чуток подумать: разумеется, услышав крестницу, Володя расстроится!» — Прости меня, прости, пожалуйста, — зачастил он вслух. — Боже, почему даже пытаясь сделать добро, я продолжаю раз за разом причинять тебе одну только боль?.. — Юр… — Володя деликатно высвободился из объятий, повернулся и посмотрел в глаза. — Я плачу не от горя, а от счастья. Правда. Спасибо, ты просто невероятный. Он улыбнулся. Одинокая слеза скатилась по щеке к подбородку, и Юра не удержался — осторожно смахнул ее подушечкой пальца. Уголки его губ тоже поползли вверх, на душе воцарились спокойствие и легкость. Но вдруг старые, еще из детства, часы пробили девять вечера, и крик кукушки заставил вздрогнуть. — Пора принимать таблетки, — прошептал Юра и поднялся. — Включай кино. Набирая стакан воды в кухне, он заметил стопку ярких листовок на столе — разномастных туристических брошюр и рекламок. Указывая на них, спросил у Володи: — Откуда они у нас? Тот оторвался от телевизора и нахмурился. — Артур подсунул их вчера, мол, иногда человеку в депрессии помогает смена обстановки. Но я рассудил, что вряд ли ты заинтересуешься, даже спрашивать не стал. Юра хмыкнул. — Ну да. Лишний раз мне из дома выйти лень, тем более ехать куда-то… — Но брошюры не выбросил в мусорное ведро, а спрятал в ящик. Назавтра, в очередной раз поставив перед Юрой тарелку с омлетом, Володя со вздохом спросил: — Когда ты начнешь есть мясо? Если продолжать питаться одними яйцами, и до аллергии недалеко. — Ну, от шашлыка я бы не отказался. — Пожал плечами Юра, принимаясь жевать безвкусную воздушную массу. — Давай пожарим. У тебя есть мангал? — Чего нет, того нет. Хотя где-то в кладовке должен быть электрогриль. Можем сделать стейки. Только, умоляю, не из курицы! После обеда Володя сходил в супермаркет за мясом, а вернувшись, полез в кладовку. — Он на самом верху, слева, — руководил Юра, стоя под дверью. — Или справа? В общем, точно замотан в зеленый пакет. — Нашел! — воскликнул Володя, балансируя на шаткой табуретке — его роста едва хватало дотянуться до нужных полок. Послышался шорох, и тут же под аккомпанемент грохота и Володиной брани, на пол посыпались рулоны старых обоев, банки с краской, отвертки и ключи из открывшегося ящика с инструментами. — Держись! — воскликнул Юра и под градом падающих предметов бросился спасать Володю. — Живой? Не ушибся? Но тот успел ухватиться за стеллаж прежде, чем табурет перевернулся под ногами. — Нормально. А ты? — отдуваясь, спросил Володя. Юра вцепился в его талию мертвой хваткой — поймать в случае падения — и только теперь заметил, что все еще обнимает. Разжав руки и отодвинувшись, он пропустил Володю с заветным зеленым пакетом на кухню, а сам остался наводить порядок в кладовке. Возвращая на места обои и инструменты, Юра не решился повторять смертельный номер с табуреткой и начал запихивать их, куда помещались. Отодвинул старый советский пылесос и упакованную в полиэтилен новогоднюю елку и, посмотрев под самую нижнюю полку, обнаружил свободное пространство. Посветив туда экраном телефона, вдохнул пыли, пару раз мощно чихнул и заметил вдалеке возле стены незнакомую коробку. Отцовским почерком шариковой ручкой на ней было выведено: «Рая» — так звали Юрину бабушку. Непонятно, что подтолкнуло его, согнувшись в три погибели, вытащить эту коробку на свет. Видимо, родители собрали ее при переезде из Харькова, и, судя по слою пыли, внутрь никто не заглядывал много лет. А Юра заглянул. Ничего особенного — бабушкины вещи. Пара вязаных кружевных салфеток, несколько вышитых необычными орнаментами платков, россыпь черно-белых фотографий с давно умершими людьми. Какие-то книжки — одна на иврите, томик стихов Генриха Гейне, дряхлое советское издание теории музыкального мышления цветом. И, внезапно, толстенный сборник этюдов для фортепиано — тот самый, по которому Юра занимался в начале учебы. Пусть отныне он отрекся от музыки, но, видя рассыпающийся от времени сборник, испытал ностальгию. Открыл его — рассохшийся клей давно не держал пожелтевшие страницы, — они попадали на пол. Юра стал собирать их, всматриваясь в ноты — каждый из этих этюдов он исполнил сотню раз, и до сих пор помнил наизусть. Вдруг в руки попал обычный тетрадный лист, сплошь исписанный одной и той же фразой: «Я никогда не стану таким же великим музыкантом, как дедушка, если буду непослушным». Слова все повторялись и повторялись в каждой строчке — кривым почерком младшеклассника. У бабушки были своеобразные методы воспитания — пока других детей ставили в угол и лишали сладостей, Юру наказывали иначе: вручали ему ручку и бумагу, которую следовало до конца заполнить фразой про деда. Один проступок — одна страница. Обычно бабушка забирала готовую работу, сминала в комок и выбрасывала в мусор. Непонятно, зачем сохранили этот лист? Чтобы теперь Юра сидел и ненавидящим взглядом гипнотизировал буквы? Он все читал и читал: «Я никогда не стану таким же великим музыкантом, как дедушка, если буду непослушным». Видимо, маленький Юра ленился — к середине страницы фраза сократилась до: «Я никогда не стану таким же великим музыкантом, как дедушка». А в конце: «Я никогда не стану великим музыкантом». — Я никогда не стану великим композитором, — прошептал Юра одними губами. — Чего ты тут притих? — вдруг раздался за спиной голос Володи. Провалившись глубоко в прошлое, Юра даже не услышал приближающихся к кладовке шагов. Сев рядом, Володя прищурился, вчитался и вдруг, выхватив бумагу из Юриных рук, с сосредоточенным видом принялся рвать на мелкие кусочки. — Все это не должно иметь для тебя никакого значения. — А имеет, — тихо сказал Юра, складывая вещи обратно в коробку. — Бабушка была права. На самом дне нашлось еще кое-что — упакованная в картонный конверт виниловая пластинка. В памяти тут же всплыл один из последних разговоров с матерью: «Помнишь пластинку с записью игры дедушки?» Неужели это она? Взяв ее в руки, Юра увидел: «Август 1937, Лейпциг». — Да пошло оно к черту! — зло прошипел он. Бросив конверт в коробку, закрыл ее крышкой и с силой толкнул обратно в самый дальний угол кладовки под пыльный стеллаж. К вечеру невыносимый августовский зной, наконец, спал — небо затянуло грозовыми тучами. Юра приоткрыл окно в спальне, и, засыпая, дышал свежестью и слушал шум дождя. Успокоительные, прописанные в дополнение к антидепрессантам, наладили глубокий крепкий сон без каких-либо образов. Но сегодня ему привиделась родная улица. Во время сильных летних ливней на Чеботарскую, находившуюся в глубокой низине, стекал бурный поток с верхних частей города, и она превращалась в реку. Грязная вода покрывала трамвайные рельсы и тротуары, а ветер, завывающий в кронах, частенько ломал ветви и повреждал электропровода. Стихия не всегда случалась именно по ночам, но бабушка называла ее «воробьиной ночью» — в честь древних поверьев. И никогда не отпускала Юру гулять в такую погоду, хоть тот и просился — ведь классно было бы, обувшись в резиновые сапоги, шлепать по глубоким теплым лужам. Вот и теперь маленький Юра сидел на подоконнике, с азартом наблюдая за быстро несущемся по улице течением, и грустно вздыхал. — Нет, Юрчик, не стоит выходить из дома, — строго сказала сидящая в кресле за ним бабушка. — Видишь молнии? Они спускают на землю нечистую силу. Указывая пальцем на соседа, который пытался перейти трамвайные пути, Юра воскликнул: — Значит, дядь Петю вот-вот черт на дно утащит? Воды уже натекло выше колена! Жадно ловя взглядом каждое движение за окном, он услышал шаркающие шаги за спиной и ощутил затылком бабушкино холодное дыхание. — Скажи, мальчик, что ты хочешь, чтоб тебе оторвали руки или играть на пианино? Пытаясь уговорить внука учиться, бабушка часто так шутила, подменяя слова в известной цитате из старого фильма. Но сейчас ее непривычно низкий и скрипучий голос заставил втянуть голову в плечи. Юра резко обернулся — бабушка пропала. И за окном ни души — куда испарился дядь Петя? В доме висела подозрительная тишина. Спрыгнув на пол, Юра прошелся по другим комнатам — родителей нет, даже клетка с попугаем Кешей пуста. — Где хоть кто-нибудь? — пропищал он взволнованно и с колотящимся от страха сердцем выскочил во двор. Дождевой поток словно смыл и принес сюда вообще всю харьковскую грязь. «Зря бабушку не слушал», — подумал Юра, глядя, как под ногами черная вода омывает каменный порожек подъезда. Казалось, глубины тут максимум по щиколотку, но, когда неведомая сила толкнула в спину, Юра оступился и погрузился в воду по самую шею. Густая и плотная, она сжала тело своей тяжестью — даже руки не поднять. Не в состоянии пошевелиться, он в ужасе замер и неизвестно кому взмолился: — Помогите мне выбраться! А потом и вовсе завопил, увидев под цветущим абрикосовым деревом покачивающийся на черных волнах знакомый каменный гроб. «Кладбище размыло, бабушка поднялась из земли», — голос его мыслей теперь звучал взрослым баритоном, а не детским альтом. Ураганный ветер сорвал с ветвей белые лепестки и закрутил их в вихре — из белого хаоса отчетливо проступила фигура в саване — таком же белом. Без лица, без четко различимых рук и ног, не шевелясь, она стояла над своими останками, скрытыми под крышкой гроба. Юра распахнул глаза и, дрожа, резко сел на кровати. За окном вяло чирикали птицы, рассветное солнце испаряло вчерашние лужи, темным росчерком в кристально чистом небе виднелась стела Заксенхаузена. Не осознавая пока, что находится в безопасности родных стен, Юра подумал: «Нет, бабкин гроб был деревянный, обитый фиолетовой тканью. А каменные вообще не держатся на воде. Значит, внутри лежала не она». Часы показывали пять утра, но уснуть снова не удалось — пугающий образ гроба то и дело мелькал под закрытыми веками. Вздохнув, Юра поднялся и, продолжая внутренне содрогаться, осторожно вышел в коридор. «Все-таки, как и говорил врач, депрессия циклична. Кошмары вернулись, хоть и лечение явно работает. Придется учиться жить, катаясь на американских горках. Зря ты понадеялся…» — он горько усмехнулся, но не закончил мысли, а спустившись с последней ступеньки, бросил взгляд в гостиную и истошно завопил — в его доме, возле окна, прячась в белых занавесках, стояла фигура в саване. Из Володиной комнаты донесся скрип пружин, топот и взволнованный вопрос: — Что случилось? Не в состоянии ничего ответить, Юра осел на ступеньки — силуэт пошевелился. — Что с тобой? — Володя оказался рядом, а страшный морок растворился в волнах колышущегося на окне тюля. — Занавески… — прохрипел Юра, словно рыба, хватая ртом воздух. — Мне показалось. Все хорошо, просто показалось. Придерживая за плечи, Володя помог подняться и повел его в ванную: — Пойдем, умоешься. Спустя четверть часа, прихлебывая горячий горький кофе, Юра насмехался над собой: — Испугался какой-то тряпки — аж завизжал. Ну я и ничтожество. — Страх — важнейший эволюционный механизм, вообще-то, — строго, будто учитель, заметил Володя. — Ну-ну. Так недалеко и до обморока от вида полевой мыши… — И мышей люди боялись не просто так. Они либо запасы еды жрали и провоцировали голод, либо переносили заразу. — Ну ты и зануда, — Юра улыбнулся. — Чего тебе ни скажи, на все аргумент найдется. Сон про гроб и жуткое видение в занавесках забылись уже к полудню — даже появилось нечто, похожее на хорошее настроение. Но вечером силуэт в саване материализовался в углу под лестницей. — Твою мать! — воскликнул Юра, шарахнулся к стене и ударился головой. Морок мгновенно исчез, но стиснувший грудную клетку страх растревожил душу. В ней поселилось скользкое чувство тревоги, а после новой бессонной ночи оно переросло в понимание — дом больше не безопасен. Фигура в саване может появиться где угодно, в любой момент. Не дойдет ли до того, что Юра сам станет ее искать? Утром, меняя мусорный пакет в корзине, он открыл ящик стола и, наткнувшись там на брошюры с отелями, понял: нужно отсюда сбежать. — Поехали в Констанц! — объявил он Володе, который, зевая, пил кофе в гостиной перед телевизором. Тот аж вздрогнул от неожиданности и удивился. — Откуда такая прыть? Юра дернул плечами и показал пальцем на первую попавшуюся брошюру с фото красивого гостиничного номера. — В твоем вкусе? Едем завтра. Володя кивнул и попросил перевести текст. Юре было совершенно плевать, куда именно заселяться, но, пытаясь не выдать своей паники, он терпеливо просматривал буклеты, читал информацию, показывал расположение каждого отеля на карте. Вот только потраченное на выбор время улетело в трубу — все понравившиеся варианты оказались заняты, ведь завтра в Констанце стартовал какой-то рок-фестиваль. — Давай выберем другой город? — предложил Володя. — Или перенесем поездку? — Нет. Нужно действовать, пока прилив моего энтузиазма не иссяк, — твердо заявил Юра. — Сейчас позвоню в несколько мест, — он взял очередную брошюру, — если и там голяк, поедем гулять по Мюнхену. Ему повезло — с третьего раза все же удалось забронировать двухместный номер в каком-то трехзвездочном отеле Констанца. — Двухместный? — переспросил Володя. — Не два отдельных? — Увы, да. Будем спать в одной комнате. — Неловко получится, если кровать общая. — На месте сориентируемся, — отмахнулся Юра, вновь поднимая трубку — чтобы купить железнодорожные билеты. Путь от Ораниенбурга до Констанца предстоял неблизкий — восемь часов с двумя пересадками. Дорога казалась бесконечной. Несмотря на невероятную усталость, вызванную недосыпом дома, даже задремать не получалось: то пассажиры громко переговаривались, то ребенок с заднего кресла пинал Юрино, то сам Юра вздрагивал, едва расслабившись. Решив больше не соприкасаться с музыкой, он оставил плеер дома, и теперь косился на Володин. — Хочешь послушать? — предложил Володя, с абсолютным спокойствием второй час подряд изучая свой ежедневник. — Нет, не стоит. Музыка для меня сейчас вредна. — От скуки заглянув туда и заметив имя психотерапевта, Юра спросил: — О чем вы на последнем сеансе общались с Артуром? — Не хочу тебе говорить, ты расстроишься. — Снова здорова. Такой ответ я недавно слышал и еще раз повторяю: говори, я уже расстроился. Володя грустно пожал плечами и посмотрел ему прямо в глаза. — Я спрашивал Артура, что мне делать с чувствами, которые до сих пор у меня к тебе есть. Юра посмотрел на него с жалостью и тихо пробормотал: — Я бы хотел вернуть ту же любовь, какую ощущал к тебе, когда переехал в Харьков и тем более ту, какой пылал в юности. Но пока не понимаю, способен ли испытывать чувства в принципе. Кажется, депрессия все во мне выжгла. Не осталось ничего, кроме вины. Вот прямо сейчас смотрю в твои глаза и мучаюсь от нее. — Артур считает, отношения можно пробовать возобновлять лишь когда мы оба нормализуем психику. Юра с горечью усмехнулся. — Не уверен, что когда-нибудь вообще смогу нормализовать свою. Ты — да: пройдешь терапию или будешь проходить ее всю жизнь, но разберешься с травмами и научишься держать себя в норме. А моя депрессия — циклична. Отношения со мной — равно постоянные эмоциональные качели. Постоянный риск снова провалиться в это, — он кивнул на Володины сжатые кулаки. Тот разжал ладони, и, глядя на собственные обожженные пальцы, сказал: — Да, нам и правда пока лучше оставаться друзьями. — Он отвернулся к окну и тихо добавил: — И, судя по всему, не «пока», а вообще.