Симфония чёрной воды

2007 год, сентябрь Поезд прибыл в Констанц с опозданием в сорок минут, и, когда они, наконец, вышли из вокзала, город окутывали сумерки. Вымотанный долгой дорогой, Юра задремал прямо в такси. Вроде бы на секунду прикрыл глаза, а вот уже Володя потряс его за плечо: — Просыпайся, соня, наша остановка. Забронированный Юрой отель напоминал отнюдь не респектабельное место, а скорее студенческое общежитие из американского фильма: стены и потолок темные, мебель ярких оттенков, в качестве декора — бейсбольные биты, хоккейные клюшки и стяги спортивных команд. К тому же все лобби кишело молодежью в неформальной одежде. — Ну и дыра… — разочарованно протянул Володя. — Среди такого контингента ты в своем пиджаке и сорочке выглядишь как учитель, — усмехнулся Юра. — Или вожатый. Володя кисло улыбнулся, проворчал нечто невразумительное и хмурился до тех пор, пока на ресепшен не подошел взмыленный сотрудник. Номер оказался не лучше остального отеля: металлическая мебель, спортивные плакаты, пестрое покрывало на огромной кровати. — Двуспальная, — констатировал Юра. Володя закатил глаза, но промолчал. А вишенкой на торте стала пара пакетиков презервативов, лежащих на подушках. — Обычно здесь кладут шоколадки. Вот они — свободные нравы, — буркнул Володя. — Давно я не останавливался в таких… — он осекся и нервно хохотнул. — В каких «таких»? Рассовывая свои вещи в подобие платяного шкафа, Володя вздохнул. — Ну, раз теперь мы дружим и можем обсуждать любые темы… В прошлом году заезжал с Игорем в подобное местечко: правда, то был совдеповский клоповник, а не бордель для молодежи. Но атмосфера схожая — неопрятно, некрасиво… — В прошлом году — это перед моим концертом? — уточнил Юра, расстегивая чемодан. Володя утвердительно промычал и поинтересовался: — Что делаем с кроватью? Пожалуй, позвоню на стойку, попрошу раскладную. Он направился к телефону, но Юра, заглянув под покрывало, остановил его: — Подожди! Тут не цельная кровать, а две односпальные рядом. Давай раздвинем их. Сделать это оказалось не так-то просто: тумбочки и тяжеленный шкаф пришлось перетаскивать в другой угол. Спустя полчаса удалось, наконец, расположить одну кровать у окна, а вторую — у стены. Юра, тяжело дыша, упал лицом в подушку и пожаловался: — Я весь вспотел. Надо сменить одежду, но как заставить себя встать?.. — Он все же со стоном поднялся. А взяв чистые штаны с футболкой, ехидно улыбнулся: — Думаю, не стоит проверять нашу дружбу на прочность. Переоденусь в ванной. Володя в ответ лишь зыркнул исподлобья. Вернувшись через пару минут, Юра застал его сидящим возле окна. — Погода хорошая, сходим поужинать? — Не хочу есть, — отмахнулся Юра, улегся на кровать и закрыл глаза. Несмотря на предыдущие десять часов, проведенных в кресле поезда, ноги гудели от усталости. Все тело словно парализовало — не пошевелиться. — Надо, Юр. Я закажу еду в номер. Кажется, видел в меню отеля бургеры. — Давай, — равнодушно отозвался тот. Пришлось заставить себя поесть. Продолжая лежать и с трудом пережевывая резиновую котлету, Юра весь перепачкался соусом, но переодеваться не стал — просто снял футболку и забрался под одеяло. А Володя, пару минут поклацав каналы на ТВ, остановился на музыкальном — там крутили клипы. Послушав несколько веселых попсовых песенок, Юра накрыл голову подушкой и попросил: — Выключи. Он не погружался в музыку два месяца, а миновала уже будто целая вечность. И даже простенькие мелодии притягивали его внимание — как магнит, как черный провал кипарисовой рощи «Острова мертвых», как омут, на дне которого смерть. Телевизор замолк, в номере повисла тишина. Володя скрылся в ванной, чтобы тоже переодеться, но быстро вернулся, не дав Юре еще глубже провалиться в мрачные образы. — Куда пойдем завтра? — Не знаю, — протянул Юра, высунувшись из-под подушки. Рука вдруг наткнулась на шуршащий острый предмет в зазоре между подголовником и матрасом. Выудив оттуда квадратик презерватива — видимо, завалился в процессе перестановки кроватей, — он хохотнул и кинул им в Володю. Тот, поймав на лету, закатил глаза: — И зачем он мне? Шарики надувать? — Забери на память, — сказал Юра. — Привезешь сувенир из Германии… Подаришь Игорю. Володя опять наградил его осуждающим взглядом и ничего не сказал, а Юра, отвернувшись к стенке, мгновенно провалился в сон без сновидений. Показалось, он проснулся среди ночи. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Но соседняя кровать пустовала, а темноту номера разрезал тонкий луч, едва пробивающийся сквозь плотно задернутую штору — значит, все-таки утро. Безмолвие нарушал лишь редкий шорох бумаги. Свет мягким ореолом окружал сидящего за столом Володю — подставляя страницы скудному солнцу, он рассматривал брошюры, и выписывал что-то себе в ежедневник. Нежась в уютной постели, Юра хотел еще немного насладиться покоем — давно ему не было настолько хорошо. Но мигрень с новой силой стиснула виски, и пришлось пошевелиться. Володя тут же встрепенулся: — Привет. Твой капучино остыл, сейчас принесу горячий, — и умчался прочь. Юра дотянулся до телефона — часы показывали почти десять, — и спохватился: «Блин, проспал прием антидепрессантов…» Он встал и полез в рюкзак за таблетницей. Заодно проглотив две капсулы ибупрофена, почувствовал, как желудок сводит от голода. Настроение грозило вот-вот ухнуть в пропасть, но вернулся Володя: принес капучино и шоколадный батончик. Равновесие восстановилось. Медленно потягивая кофе, Юра оглядывал зеленую лужайку за окном — уже подернутая осенней желтизной, она стелилась вдаль, резко обрываясь синим полотном Боденского озера, а за ним высились белые пики Альп. Потянуло скорее вырваться из тесноты, и они с Володей вышли прогуляться. Аккуратный средневековый город согревал теплом, легкий ветерок щекотал затылок, и Юре, нет-нет, да мерещился запах моря — хотя его здесь не было. По набережной сновали толпы неформальной молодежи, бары и кафе ломились от посетителей, афиши предстоящего рок-фестиваля пестрили на каждом столбе. Констанц создавал ощущение безостановочного праздника и веселья. — Лучше бы в Мюнхен рванули, — бурчал Володя, тщетно пытаясь высмотреть хоть одну свободную скамейку. — Там и отель поприличнее наверняка нашелся бы. В итоге, пройдясь по деревянному причалу, он уселся прямо на его край, опустив ноги в кожаных туфлях к самой воде. А скинув жакет и расстегнув воротник рубашки, подставил лицо полуденному солнцу. — Ворчишь, как старый дед. Хватит уже, — с досадой вздохнул Юра. — Если продолжишь, я перестану с тобой разговаривать. — Да ты и без того почти все время молчишь. Он не врал — Юра редко подавал голос, прислушиваясь к музыке. Она доносилась отовсюду: из кафе и ресторанов — спокойная, из скверов и парков — живая, а из магазинов — тяжелая, видимо, тех групп, что будут выступать на фестивале. Но окружающая какофония вызывала в Юре не раздражение, а желание управлять ею: здесь — приглушить барабаны, а там — замедлить скрипки и ускорить фортепиано. И прямо сейчас, закрыв глаза, Юра позволил себе на одно мгновение перенестись в воображаемый концертный зал — и представил, будто стоит перед оркестром. Вот он — поднимает руки, и пестрый поток разноцветных звуков разделяется на тонкие сияющие нити. Вот — одно движение, и нити сплетаются в кружево мелодии, которое обвивает и самого Юру, и музыкантов, и слушателей. Но Володя вдруг вырвал его из чудесной фантазии. — Пойдем обедать? — А? — Юра вздрогнул — реальность словно дала ему пощечину. — Да, пойдем. Душу жгло разочарованием. До чего же прекрасно превращать мертвые закорючки нот в осязаемое полотно эмоций и образов. До чего же тихо и скучно, когда лишен этого. «Как мне жить без музыки?» — спрашивал он себя, незряче уставившись в меню. — Ты сегодня совсем хмурый, — заметил Володя. В мыслях возник новый вопрос: «А без него как жить?» — Ты уедешь домой, — сказал Юра, — и в моем мире наступит тишина. Не знаю, чем мне дальше заниматься, ведь, кроме музыки, я ничего не умею. Она тянет меня вниз, но я скучаю. И по тебе буду скучать. — И каковы твои варианты? — спросил Володя. — Кажется, единственный выход — вернуться. Видимо, мне суждено любить то, что любить опасно. — Он грустно улыбнулся и поймал ответную улыбку. — Ведь другой профессии у меня нет, а на жизнь зарабатывать нужно. Но проблема не в деньгах. Без творчества я — никто, без него все бессмысленно и пусто, а с ним — я толкаю себя в пропасть. — Ясно. — Володя поник, пристально изучая меню. — Хочешь чай или воду? — Сейчас я стою перед выбором, — протянул Юра, разглядывая карту напитков. — Жить в тишине — пресно, ровно, скучно. Просто существовать, пытаясь заполнять повседневную пустоту бессмысленными действиями. Или рискнуть, поставив на кон свое здоровье. — Он поправил рукав толстовки и поежился. — Тебя никто не торопит. Они гуляли по городу до самого вечера, а по дороге обратно в отель Юра, обращаясь неизвестно к кому, думал: «Как мне вернуться к тебе? Как побороть страх снова провалиться в депрессию из-за тебя?» Володя молча шел рядом, рассматривая асфальт. Краски иссиня-черного неба все сильнее сгущались над их головами поглощая и без того тусклый оранжевый свет фонарей. Оступившись в темноте, Юра едва не упал, но Володя подхватил и, придерживая за локоть, не отпускал, пока они не добрались до номера. А там сообщил: — Я в душ, — и быстро скрылся за дверью. Юра сел на кровать. На глаза попался Володин плеер. Рука сама собой потянулась к наушникам, но, накручивая на пальцы провод, он сомневался. Может, не стоит рисковать, пока рецидив депрессии окончательно не прошел и моральное состояние не восстановилось? Впрочем, сомнения мучили недолго. Низкий аккорд ударил по слуху, сотряс и тело, и душу — заиграл Второй фортепианный концерт Рахманинова. — Откуда ты здесь? — спросил Юра у воздуха и, заглянув под крышку плеера обнаружил там свой же, купленный в Харькове, диск. Видимо, Володя взял его с собой не глядя. Но внезапно другая мысль выбила из головы все посторонние: «Именно этот концерт Рахманинов написал после десятилетнего кризиса и депрессии. — Снова нажав кнопку «плей» Юра обратился к композитору: — Как ты преодолел ее? Как у тебя получилось вернуться к творчеству после такого перерыва?» Он закрыл глаза, пытаясь найти ответ, и музыка окутала его, повлекла куда-то вперед. Ни единого слова не звучало больше в голове — лишь мелодия, лишь чувства, кем-то испытанные, кем-то сыгранные и записанные для Юры. Специально и только для него, чтобы в этот самый момент мурашки бежали по коже, чтобы пальцы дрожали, а глаза щипало от непролитых слез. — Что с тобой? — послышался чей-то голос. Но, поглощенный проживанием чужих эмоций, Юра отмахнулся. Голос не унимался: — Что с тобой? — теперь он прозвучал отчетливо и громко. — Все в порядке? Юра открыл глаза. Володя стоял над ним, держа в руке один наушник, изъятый, видимо, из Юриного уха. — Ты говорил, музыка вредна для тебя сейчас. Зачем мучаешь себя? Но Юра, расслабленно улыбаясь, проигнорировал вопрос и предложил: — Послушай один отрывок. Пару минут второй части, сейчас отмотаю… Володя опустился на кровать рядом, надел наушник, и они оба погрузились в лиричную, чарующую мелодию, словно в прохладную реку. Юра смотрел на него и ощущал дежавю: когда-то он уже любовался им под этот же концерт. Но когда? Ведь за последний год они ни разу не слушали Рахманинова вместе. — Все же я опасаюсь за твое состояние, — мягко сказал Володя. — Вдруг тебе станет хуже? — Но прямо сейчас мне не плохо. Наоборот — светло и спокойно. И даже улыбаться хочется. Володя, прищурившись, потянулся рукой, осторожно убрал выбившуюся прядь Юриных волос за ухо и напомнил: — Резкая смена настроения — симптом депрессии. — Раньше я считал музыку причиной депрессии. Но что, если творческий кризис — не следствие, а лишь ее индикатор? — А причина тогда в чем? Юра пожал плечами. — Хотелось бы выяснить, но желания заниматься рефлексией у меня ноль. Они заново включили концерт, но, когда Володя предложил послушать и в третий раз, Юра покачал головой: — Нет, Шетц… — он запнулся, — …Володь, ты дрожишь от холода. Ложись в постель греться. — Кажется, кондиционер сломан. Выключен, а все равно дует. — На ходу стягивая с себя футболку, Володя направился к шкафу, но порывшись в нем, посетовал. — Блин, неужели я не взял с собой ни одной кофты… Юра, внезапно смутившись, уставился в пол и предложил: — Возьми мою толстовку. Она мягкая, в ней и спать можно. — Розовую? — со скепсисом уточнил Володя. — Ну нет… Он, так и оставшись голым по пояс, продолжил рыться в шкафу. «Договаривались же переодеваться в ванной», — мысленно возмутился Юра, но вслух не упрекнул. Вместо этого сказал: — Знаешь, второй концерт Рахманинов посвятил психотерапевту, который помогал ему бороться с затяжной депрессией. И после нее он стал великим композитором. Вдруг и у меня получится? — Стать великим? Зачем возводить перед собой далекие и труднодостижимые цели? — Раньше я думал, что иначе даже до простых не добраться. — Раньше? А сейчас? — А сейчас думаю: вдруг мои непомерные амбиции мешают написать то самое великое произведение? Ведь именно эти амбиции могут быть настоящей причиной депрессии: они и ожидания, которые я с детства не оправдываю. Но чтобы в этом разобраться, нужна терапия. — Так займись ею. Правильная же мысль, Юр, я поддерживаю… — Может, и правильная, но… кроме нулевого желания заниматься рефлексией у меня еще и сил нет. — Подумай, ладно? Если уж я пошел, то… — Володя невесело усмехнулся и, все же отыскав в шкафу какой-то свитер, принялся счищать с ткани Гердину шерсть. Юра не стал ничего обещать — он закрыл глаза, чтобы не видеть его обнаженной спины. Слишком сильно тянуло прижаться к ней или хотя бы просто коснуться — почувствовать тепло кожи. Он жмурился пару минут, но соблазн полюбоваться еще немного оказался сильнее. Юра открыл глаза. Володя стоял там же. Красивый, почти идеальный. Тень от ночника гуляла по его плечам, подчеркивая рельеф мышц. В памяти вспыхнули фантомные ощущения — до чего нежным он умеет быть, до чего страстным. Мурашки прошлись по телу, электрическим током заискрили на кончиках пальцев. Еще мгновение — и Юра не сдержал бы себя. Но вдруг свет фар от проезжающей за окном машины полосой лег на Володину ключицу и расчертил кожу, словно ссадина. Та самая, увиденная в ночь после концерта в Харькове: широкий пунцовый след от удара ремнем, оставленный Игорем по Володиной просьбе. — Спокойной ночи, — бросил Юра и отвернулся к стене. Нет, нельзя даже думать о возобновлении отношений. Как бы ни хотелось — это по-настоящему опасно. — Добрых снов, — ответили ему с соседней кровати. Пытаясь устроиться поудобнее, Юра зацепил уголком подушки запястье и зашипел от боли. — Что такое? — прозвучал встревоженный голос. — Все в порядке. Но подумал: «Ни черта не в порядке, Володь. Но ты ни в коем случае не должен узнать, почему». Вот только гноящаяся внутри тайна с каждым днем отравляла Юру сильнее и сильнее.

***

Следующим утром, еще до пробуждения, возникла весьма неожиданная мысль — в ней бегущей строкой повторялось одно и то же слово: «Хинкали». — Ты чего вскочил? Восьми нет, — пробурчал Володя, кутаясь в одеяло. — Вставай! Мы идем искать кавказскую кухню. Срочно! Володя без лишних вопросов поднялся, видимо, обрадованный самому факту — Юра захотел конкретной еды. И администратор отеля вселил надежду найти нужный ресторан, сказав, что видел на набережной рекламу толмы. Они убили час на обход всех заведений в том районе, внимательно изучая меню каждого. И, о чудо, — отыскали-таки. Правда, ресторан это место мало напоминало — просто забегаловка среднего уровня с пластиковой мебелью. Зато популярная — на летней площадке у воды едва удалось занять столик. Лишь сделав заказ, Юра осмотрелся: посетители, с аппетитом уплетающие кто хачапури по-аджарски, кто кебабы в лаваше, были влюбленными парочками. Похоже, приехавшая на фестиваль молодежь похмелялась пивом и калорийной едой после бурной ночи. Двое помятого вида парней по соседству неразборчиво шутили и хохотали. В какой-то момент один из них подавился от смеха, облив соусом подбородок, а второй, схватив салфетку, принялся заботливо вытирать ему лицо. «Мы с Володей могли бы сейчас сидеть как они, но я все испортил…» — подумал Юра и отвернулся, тоскливо любуясь заполонившими озеро белыми лодками. А ведь в прошлом сентябре в Харькове он потянул Володю прокатиться на похожей лодке по Лопани и, работая веслами, мечтал когда-нибудь сменить нелицеприятный пейзаж заброшенной набережной чудесным видом Боденского озера в окружении заснеженных Альп. И вот — сбылось. Но тогда Юра жил другими ожиданиями и надеждами: наконец, отыскав Володю спустя столько лет, он парил в облаках, а сердце замирало в предвкушении окончательной и бесповоротной влюбленности. А теперь что? Да, расставшись, они сохранили связь, но какую? Дружескую. Феноменальная глупость — после всего случившегося между ними, откатиться к тому, с чего начинали два десятка лет назад. Володя, глядя на воду, печально вздохнул. Без дара ясновидения ясно — он думал о чем-то подобном. — Вот бы мне снова исполнилось шестнадцать, — сказал Юра. — Тогда все было так легко. — Серьезно? А по-моему, все было запутанно, непонятно и страшно. — Да. Но меня ничего не пугало, плевал я на риски с высокой колокольни. Любил беззаветно, готовый жертвовать собой, поступал смело и безрассудно… — …потому что не осознавал последствий — этим взрослые и отличаются от детей. — Этим дураки отличаются от умных. — Хочешь стать дураком? — Хочу. Им гораздо проще. Но, к сожалению, поумнев, обратно уже не вернешься. Странные рассуждения прервал официант, принесший заказ, и поставил перед Юрой тарелку с пятью хинкали. Только тот вдохнул их восхитительный аромат — рот тут же наполнился слюной, а мысли рассыпались на междометия. Вкус оказался еще лучше запаха — стоило в меру горячему мясному бульону разойтись по языку и добраться до горла, в душе запели хоралы, а мир вокруг преобразился: солнце засветило ярче, птицы запели громче. — Я переезжаю в Констанц, — заявил Юра, берясь за второй хинкали. — Надо спросить у официанта, не сдают ли они угол в подсобке — хочу жить здесь, чтобы завтракать, обедать и ужинать этим чудом кулинарного искусства. И пусть через полгода я буду весить центнер и умру от ожирения, зато счастливым. Слушая его, Володя жевал свою толму и искренне улыбался. Даже не упрекнул за очередную шутку про смерть. После завтрака они отправились бродить по городу, подолгу рассматривая сказочную архитектуру и причудливые фонтаны с весьма уродливыми статуями. Хинкали манили Юру съесть их и на обед, но во второй половине дня набережная заполнилась толпами людей, и приятная неспешная прогулка превратилась в толкание в очередях. Заметив, как Юра раздражается, Володя предложил отдохнуть в отеле. — К вечеру народ разбежится по фестивалю и кафе, и мы спокойно пройдемся еще. Если захочешь. Согласившись, Юра свернул в тихий переулок и, отдалившись от гомона, наконец, расслабился. Он шагал в неизвестном направлении — лишь бы просто идти. А потом вдруг услышал музыку: где-то поблизости плакала скрипка. Повертев головой, Юра определил, откуда льется звук и отправился к его источнику. Но Володя, молча следовавший по пятам, остановил, взяв за локоть. — Уверен, что тебе нужно туда? — Красиво играет. Мне любопытно, — кивнул Юра и двинулся в арку. Во внутреннем дворе-колодце у расписанной граффити стены стоял скрипач: в неопрятной одежде, с длинными волосами — выгоревшими, сальными, путанными. Сложно было определить его возраст, — может, двадцать пять, а может, и сорок лет. Вспомнились бабушка, а затем и мать, пугающие Юру все детство и юность: «Учись лучше, занимайся больше, иначе станешь уличным музыкантом. Будешь милостыню выпрашивать, как бродяга». Скрипач и правда выглядел как бродяга — даже чехол от инструмента с парой монеток внутри лежал перед ним на земле. Вокруг — ни одного слушателя. Но он стоял именно здесь. И играл так самозабвенно — залюбуешься: глаза прикрыты, смычок порхает над струнами, рождая на свет неизвестную мелодию, до того тоскливую, что впору разрыдаться. Она словно пропитывала воздух, наэлектризовывала каждую молекулу кислорода, вместе с ним проникала в легкие — и уже не слушаешь, а дышишь ею. Следом за восторгом в Юрино сердце ворвалась зависть: вот, чего он всю жизнь хотел, вот, о чем мечтал: сочинять вещи, способные раздирать души на лоскуты, а исполняя их, погружаться в музыку настолько глубоко, чтобы не замечать ничего вокруг. Закончив, мужчина заметил Юру и улыбнулся. Тот осмелился подойти ближе. — Вы сами сочинили это произведение? — Да. Мой этюд о любви и утрате. Я вложил в него горе по подруге, умершей три года назад. — Примите искренние соболезнования. Ваш этюд невероятно красив. — Такая у музыкантов работа — превращать свои эмоции в радость для чужого уха. — Не всегда радость, — возразил Юра. — Порой, в печаль и боль. — Он порылся в карманах и, найдя купюру в двадцать евро, положил в чехол от скрипки. — Почему вы играете здесь? На набережной вас заметит гораздо больше людей. — А зачем? — удивился мужчина. Юра смутился. — Ну… Вам удалось бы заработать… — Деньги, безусловно, важны, но это произведение — частичка моей души, а я не готов продавать душу. В шуме набережной мелодия распылится, осядет на плечи зевак, и пусть ее услышат сотни, но не прочувствует никто. А здесь, среди стен, хорошая акустика, и скрипка звучит именно так, как должна. Тех, кому необходимо погрузиться в музыку, приведет ко мне судьба. Вас же привела. Юра кивнул. — Спасибо вам! — развернулся на пятках, чтобы уйти. На протяжении всего разговора Володя стоял позади. А теперь, с любопытством изучив его лицо, произнес: — У тебя взгляд поменялся. Юра ничего не ответил и молчал до самого отеля, снова и снова прокручивая в голове слова уличного музыканта. Он сказал нечто очень и очень важное, но никак не удавалось ухватить — что именно. Устроившись на балконе с сигаретой в зубах, Юра продолжал понуро хмуриться. — Все размышляешь о том скрипаче? — поинтересовался Володя, опускаясь на соседний стул. — Странный он, правда? — Вы — творческие люди, все немного с причудами. Я уже привык. Но вообще-то да. С таким талантом мог бы залы собирать, а играет в переулке. — Не нужны ему залы, не хочет душу продавать. — Юра пожал плечами и посмотрел вдаль, на крыши старого города. — Кажется, этим я сильно от него отличаюсь. — В каком смысле? — Если произведения — частички души, то свою я по мелочи растратил на коммерческие саундтреки, а для действительно важного заказа ничего не осталось. Видимо потому и провалился, выжав себя до капли. Впрочем… я перестал понимать, ради чего так старался. Предположим, Штефан принимает все сочиненное к «Мастеру и Маргарите» без правок и не приставляет ко мне Пауля, а мое сопровождение получается действительно стоящим… Но что потом? — Исполняешь свою мечту — обретаешь известность. На тебя как из рога изобилия сыплются другие крупные заказы… — ...и я продолжаю распыляться на вещи, которые не любимы и не дороги. В итоге проваливаюсь в депрессию через пару месяцев или лет. Но, допустим, я выбираюсь из нее, возвращаюсь к музыке, пишу… — ...и выходишь на новый круг: сочинил — провалился в депрессию? — Именно. — Тогда, следуя логике, тебе не стоит возвращаться в композиторство. Ведь работа даже над маленькими заказами резонирует с твоим стремлением к величию, а именно оно и приводит к кризисам. — Ты прав, — с грустью отозвался Юра. Володя, задумчиво постукивая пальцами по колену, вдруг спросил: — Откуда у тебя вообще взялось стремление стать великим композитором? Удивленно уставившись на него, Юра вдруг понял — он не знает, и неуверенно протянул: — Ну, я же говорил, бабушка мечтала сделать из меня великого… — Я помню. Но во-первых, она видела тебя не композитором, а пианистом. Во-вторых, она давным-давно умерла. А в-третьих, мы говорим не о ней, Юр, а о тебе. О твоих мыслях, желаниях и решениях. Солнце скрылось за горизонтом, укутав город в тень. Юра поежился на прохладном ветру, и, пока Володя ходил в номер за пледом, хмурился, пытаясь найти ответ на его вопросы. Но не нашел, принялся размышлять вслух: — Моя любовь к музыке никуда не исчезала, сколько бы бабка ни капала на мозги или сколько бы я ни грозился бросить учебу, и даже когда проваливался на экзаменах. Но я хотел создавать свое, поэтому, вместо оправдания чужих ожиданий, выбрал собственный путь. И мечту пытался исполнить не чужую, а собственную. — Володя укутал его пледом, но погруженный в себя Юра, не заметив, продолжал: — Никогда раньше не задумывался… Но что, если и мечта эта — чужая? Что, если бабкино желание сотворить из меня великого пианиста я трансформировал в стремление стать великим сочинителем? Теперь уже Володя пожал плечами. — Кого ты спрашиваешь: меня или себя? Еще часа полтора Юра просидел на балконе, скурив больше половины пачки. А когда Володя позвал ужинать хинкали, отказался. — Давай лучше поедим в отеле и уляжемся спать пораньше? За весь оставшийся вечер он не проронил ни слова. Лишь возвращаясь в номер, вдруг остановился посреди коридора и обратился к Володе: — А почему я вообще зациклился на известности? Якобы нужна мне она — но зачем? Ну правда, не ее я хотел, а просто писать музыку. Но всегда находились какие-то препятствия. В основном — мои тараканы. То есть я сам. А почему? Зачем? Я что, дурак? Нет, не дурак. Еще и свободный — могу делать, что захочу! Проигнорировав удивленный Володин взгляд, он снова развернулся и пошел по коридору дальше. В номере заметно похолодало. — Кондиционер до сих пор не починили, — раздраженно отметил Володя, подняв руку к потолку. — Продолжает дуть холодом ровнехонько на твою кровать. Может, придвинуть ее к моей? Юра вздохнул. Предложение сделать из двух кроватей одну заманчиво, но спать рядом рискованно. Зачем провоцировать друг друга на сближение? — Не надо. Завернусь с головой и согреюсь. Но удалось не согреться, а вспотеть — тяжелое, плотное одеяло было явно рассчитано на зиму. А стоило раскрыть ногу или руку, как она мгновенно замерзала под ледяным дуновением с потолка. Он ворочался не меньше часа, пока Володя, не выдержав копошения, предложил: — Давай поменяемся кроватями? — Но тогда ты замерзнешь. — В отличие от тебя-мерзляка, я закаленный. Мне наоборот душно. Долго просить не требовалось — Юра перелег в Володину кровать и сразу почувствовал себя гораздо лучше. — Тебе точно не холодно? — для приличия поинтересовался он. — Все нормально. Сладких снов. Зарывшись носом в подушку, Юра глубоко и с удовольствием вздохнул. И тут же ощутил знакомый приятный запах — духов, волос, тела. Им пропиталась вся постель, аромат окутывал, соблазнял. Странно, что Юра лишь сейчас ощутил его так ярко, ведь Володя находился рядом каждый день на протяжении последних недель. Но одного запаха было мало. Невыносимо захотелось очутиться в родных объятиях, ощутить тепло и гладкость кожи. И непременно вспомнить вкус — Володиных губ. Он лежал на расстоянии метра, руку протяни — коснешься. А если встать забраться к нему под одеяло, точно не оттолкнет… «Нет! — Юра через силу перевернулся на другой бок и уставился в стену. — Не поддавайся мимолетному улучшению. Ты с таким трудом отпустил Володю, хватит причинять боль: и ему, и себе. В любом случае все снова испортишь».

***

Вкус еды, наконец, полностью вернулся, и за завтраком Юра налегал на круассаны. Он не мог остановиться: первый намазал маслом, второй закусил колбасой, а после третьего — с шоколадом, — грустно посмотрел на собственный живот: рубашка на нем натянулась и пуговица вот-вот грозила лопнуть. Но Юра, тяжко вздохнув, отправился к шведскому столу за очередной порцией. С завистью глядя на Володю, который съел один сэндвич с сыром и салат, а теперь размешивал в пиале йогурт с орехами, он пожаловался: — Антидепрессанты доводят меня до ожирения. Говорят, отсутствие аппетита — чуть ли не главный симптомом депрессии. А я даже тут неудачник. — В книжках пишут, что появление аппетита — признак выздоровления. Поэтому жуй и никого не слушай. — Такими темпами я увеличусь вдвое — можно будет разделять напополам, чтобы клонировать… — И в мире станет на одного Юру больше? — усмехнулся Володя. — По-моему, здорово. Тот фыркнул. — Бойся своих желаний. Тебе же придется нянчиться с двумя мудаками. — Прекрати себя обзывать. Пойдем лучше получать дофамин на прогулке. — И круассаны отрабатывать? Давай, а куда? Володя протянул ему раскрытый блокнот со списком мест для посещения. Юра ткнул наугад, и они отправились на остров Майнау. Лениво прогуливаясь по извилистым аллеям, тонущим в зелено-желтой листве Юра вдруг понял: впервые за последние полгода он не просто ощущает вкусы и запахи, он, наконец, способен наслаждаться окружающей красотой.. Останавливаясь у клумб и разглядывая цветочные композиции, любуясь пестрыми бабочками и их тонкими трепещущими крылышками, Юра снова различал яркие краски. И снова смеялся — а слыша собственный смех, удивлялся. Развеселила его совершенно дурацкая статуя: мужчина и женщина с маленькими головами и непропорционально большими телами оглядываясь, сидели спиной друг к другу. Юра даже пощупал холодный бронзовый бок и заключил: — Такой же обвисший, как и у меня. А в ответ получил от Володи совершенно убийственный взгляд. Длинная каменная лестница привела их на дорожку, пролегающую вдоль кромки озера. Прогулявшись туда и обратно, они, не сговариваясь, направились к скамейке под сенью краснолистного клена. Юра уставился вдаль — на водную гладь, сверкающую бликами катящегося к горизонту солнца. Откуда-то доносилась чудесная, волнующая мелодия — похожая на «Весну» Вивальди. Но определить источник звука не удалось — музыка играла не снаружи, а внутри. Будто даже не в голове, а глубже, в подсознании, разливаясь током по венам. — Юр? — с беспокойством протянул Володя, — ты в порядке? А тот, глупо улыбаясь, невпопад предложил: — Давай купим хот-дог и скормим его чайкам? Ответная улыбка расцвела на Володином лице, и текущая в душе Юры мелодия трансформировалась: зазвенели колокольчики, перебором клавиш пианино зашелестели под ногами опадающие листья. Он уже слышал эту нежную и светлую мелодию — зимой, в Харькове, когда полный надежд и ожиданий, сидел на диване в просторной гостиной у потрескивающего камина, гладил теплый шерстяной бок Герды, а Володя тихо посапывал рядом, уложив голову на Юрины колени. Но здесь и сейчас — на берегу Боденского озера — Володя, замерев, ласково смотрел Юре прямо в глаза. И наполненное забытым чувством сердце зашлось, застучало быстрее, распространяя по жилам энергию. Импульс дошел до пальцев, они дрогнули и потянулись коснуться Володиных — невесомо, самыми кончиками. Тот не убрал руки, но, покачав головой, сдавленно прошептал: — Пожалуйста, не давай мне ложных надежд. Сердце замедлило свой ритм, ток энергии остановился. Юра кивнул, отодвинулся и, пытаясь спрятать неловкость, повторил: — Так что, скормим хот-дог чайкам? С радостью склевав угощение, ненасытные птицы потребовали добавки, и, пока Володя за ней ходил, окружили Юру со всех сторон. Казалось, сюда слетелась стая со всего Майнау, пришлось даже немного их погонять. Володя с истинно вожатским выражением лица наблюдал за тем, как серо-белый вихрь истошно клекочет и хлопает над Юрой крыльями. — Надеюсь, правилами острова не запрещено беспокоить этих птеродактилей, — протянул он и заглянул в портмоне — видимо, посчитать, хватит ли у него наличных на случай получения штрафа. — Наверняка запрещено, — ухмыльнулся Юра. — Но я договорился с главной чайкой — нас не сдадут. На выходе из парковой зоны они зашли в сувенирную лавку, пестрящую уже не живыми цветами, а их изображениями на календарях и магнитах. Разглядывая открытку с водяными лилиями, Володя вздохнул: — Очень похожи на те, что росли в заводи «Ласточки»... И правда похожи: белые с желтой сердцевиной на фоне бирюзовой воды. — Ух ты, я ее куплю! — решил Юра. — Жаль, нет открытки с цаплей. Помнишь, какая смешная сидела в камышах, пока мы голышом в речке купались? — Не помню, — буркнул Володя. — Тогда я смотрел не на цаплю. Хоть Юра и не особо любил цветы, из лавки он вынес охапку ярких открыток — на память о том моменте, когда с глаз наконец спала серая вуаль, и мир заиграл яркими красками. Сияние вечерних фонарей украшало апельсиновыми ореолами чернильно-синее небо. Чирикали, будто переругиваясь, птицы, где-то на дереве требовательно мяукал кот. Осенний, но пока еще не холодный, ветер ерошил волосы, приносил с собой свежий воздух Альп. Юра, окутанный ощущением покоя, тихонько напевал вспомнившийся ему сегодня мотивчик. Но меланхоличное настроение рассыпалось, стоило дойти до парковки такси. Все машины оказались заняты — через час начинался концерт на главной сцене фестиваля, и посетители спешили с Майнау добраться до города. — Поехали на автобусе? — предложил Юра. Володя пожал плечами, свернул в сторону остановки и тяжело вздохнул, заметив заполняющую ее толпу народа. Забравшись в битком набитый автобус, они оказались зажаты людьми со всех сторон. Володя попробовал взяться за поручень, но не дотянулся, а Юра жалобно заскулил: — Как пережить еще двадцать минут?.. Так и ехали — обливаясь потом, притиснутые друг к другу и остальным пассажирам. Когда, тормозя возле очередной остановки, автобус резко качнулся, Юра едва удержался на ногах. Володя и сам чуть не упал, но успел подхватить его, приобняв за талию. — Спасибо, — прошептал тот. Между их лицами было сантиметров пять, и Юра никак не мог отвести взгляд от соблазнительных, пересохших от духоты губ. Поцеловать бы их… Володя убрал руку с талии и, смущенно улыбнувшись, отвел взгляд. Но автобус дернулся еще раз и, лишенный опоры, Юра снова ухнул вперед. Инстинктивно вцепился в Володю, уткнулся носом в его шею и чуть не сошел с ума от вмиг вскружившего голову аромата парфюма. На почти неприличную близость отозвалось и тело, но, приложив немалые усилия воли, он отодвинулся и выдавил: — Извини… В Володиных глазах заплясали лукавые искры, и, как назло, именно в этот момент по громкоговорителю объявили, что их станция — следующая. А Юре уже и не хотелось выбираться отсюда — хотелось и дальше наслаждаться теплом объятий, ведь он наконец почувствовал себя живым. Сердце грохотало, кровь текла по венам с бешеной скоростью, а эмоции и желания прогнали из души недавно царившую в ней пустоту. — Кошмар, — простонал Володя, когда двери автобуса захлопнулись за их спинами. — Я весь провонял чужим потом. — Тебе кажется, — успокоил Юра. — Ты замечательно пахнешь… Они молча добрались до номера. Володя, морщась от отвращения, скрылся в душе, а Юру никак не отпускало странное ощущение пережитого только что трепета. Легкий травяной аромат чужого парфюма остался на пальцах, но слишком быстро таял. А хотелось опять окунуться в него, опять оказаться близко-близко: дышать в губы, ловить осторожные взгляды и стараться удержаться от поцелуя. Юра мотнул головой и, пытаясь отвлечься от манящих мыслей, принялся просматривать свежие снимки на фотоаппарате. Нашлась парочка очень забавных: на одном Володя удивленно, будто встретил крокодила за завтраком, разглядывал странную гротескную скульптуру, а на втором — влюбленно наблюдал за жирной чайкой, своровавшей у него половину хот-дога. Увлекшись фотографиями, Юра не слышал, как за спиной открылась дверь ванной, и вздрогнул, когда Володя предупредил: — Не оборачивайся. Я так спешил вымыться, что забыл взять сменную одежду… Юра обернулся. Володя стоял в одном полотенце: влажные волосы зачесаны назад, очки чуть запотели, между бровей пролегла любимая складочка. Не отдавая отчета своим действиям, Юра поднялся и шагнул к нему. Протянул руку, погладил лоб, снял очки и спросил: — А если я хочу увидеть тебя? Судя по напряженному выражению Володиного лица, тот не понял, к чему это сказано. Юра и сам уже ничего не понимал. Он отбросил очки на кровать, приблизился вплотную и коснулся пальцами влажной шеи. Володя отступил назад. — Не дразни. Не играй со мной. — Его голос звучал сдавленно — будто после удара под дых. Юру накрыло волной удушающей вины. Не в силах противостоять ей, не в силах глотнуть воздуха, он тихо сказал: — Прости... — и ринулся в ванную. «Не думай о нем, не думай о сделанном, не думай вообще», — билось в голове, пока Юра сбрасывал с себя одежду. Он ступил под душ и, не глядя, дернул кран. Тело обдало кипятком, от неожиданности из горла вырвался крик. Выкрутив вентиль в обратную сторону, Юра снова вскрикнул — теперь от холода. За шумом воды он не слышал ни хлопка двери, ни аккуратных шагов, но спиной ощутил чужое присутствие рядом и посмотрел назад. Володины глаза потемнели — зрачки расширились. Волосы растрепались, щеки покрылись румянцем. — Юр… — прохрипел он, окидывая его с ног до головы голодным взглядом. Этот взгляд ощущался кожей — жег губы, шею, грудь, живот, бедра. Юра усмехнулся, представив, как они, должно быть, смотрятся со стороны: полностью обнаженный, он, ничуть не стесняясь, стоял под струями воды. А Володя — в тапочках и полотенце, — никак не решался к нему приблизиться. Юра решил за него — подцепил за локоть и потянул на себя. Володю обдало ледяной водой, он зашипел и, видимо, опомнившись, предостерег: — Если не прекратим прямо сейчас, я не остановлюсь. Юра подкрутил кран за спиной, сделав температуру потеплее, и произнес ему в губы: — Не останавливайся. — А потом закрыл глаза и погрузился в долгий, глубокий, ненасытный поцелуй. Володя старался быть деликатным, но постоянно забывался: вжимал в холодную стену, до боли стискивал бедра, кусался, а потом вдруг становился ласковым и шептал извинения. Юра дрожал от вожделения и ощущал себя зверем, дорвавшимся до добычи: исследовал Володино тело руками, безрезультатно пытался сбросить прилипшее к нему, насквозь промокшее полотенце. Потеряв счет времени, Юра забыл, кто он и где находится. А вспомнил лишь в момент, когда Володя схватил его за левое запястье, норовя убрать руку со своего плеча и переместить вниз. Грудь сдавило страхом, Юра распахнул глаза и вгляделся в лицо напротив — но Володя, кажется, не заметил шрама — лишь тяжело дышал, закусив губу. — Не здесь. В спальне. Без света, — попросил Юра. А упав на кровать, ослепленный темнотой и оглушенный биением и своего, и чужого сердца, он без остатка отдался чувствам. Запомнились лишь какие-то смутные детали: что отель хоть и дрянной, а матрас здесь хороший — не скрипит, и что стены довольно тонкие, и доносится бормотание работающего у соседей телевизора. Но и эти мелочи отошли на второй план, стоило услышать сдавленный Володин стон. Кажется, не осталось ни сантиметра тела, на котором за последующий час не побывали его губы. Кажется, не осталось ни одного атома души, который не наполнился бы счастьем. Володя вымотался первым, и, выпустив Юру из объятий, в попытке отдышаться уткнулся ему в плечо, а тот, путаясь пальцами в его высохших волосах, улыбался потолку и удивлялся сам себе — откуда взялось столько прыти? — Я сорвался, — вдруг произнес Володя виновато, щекоча дыханием шею. — Нарушил данное тебе обещание. — Жалеешь? Он промолчал, но прижался к Юре еще крепче. Долго думал о чем-то, а затем спросил: — Давай я перелягу на свою кровать? — Нам обоим придется туда перелечь. Моя насквозь мокрая. — Никто из них, конечно же, не подумал о том, чтобы вытереться после душа прежде, чем падать в постель. — Пустишь к себе переночевать? — Конечно пущу, но… Юра сполз ниже и, чмокнув Володю сперва в нос, затем в лоб, зачастил: — Давай проведем эту ночь рядом? Всего одну. А завтра подумаем об остальном. Мы уже ничего не изменим, но сейчас мне так хорошо. — Мне тоже. В Володиной кровати оказалось теплее, но Юра, нырнув под одеяло, все равно прильнул к нему вплотную, обвив руками и ногами, словно плющ и прошептал в ухо: — Не пущу. Сегодня никуда тебя не пущу. Володя хихикнул, а через секунду, едва не свалившись на пол, и вовсе засмеялся. — Мы как подростки — ютимся на узкой койке, втихаря от родителей… — У тебя с кем-то такое было? — Нет. Но хотелось бы… с тобой. — В юности у меня в комнате стояла идентичная по размеру полуторка… — загадочно протянул Юра. — Ну-ка, закрой глаза и представь: тебе девятнадцать, на дворе зима восемьдесят седьмого. С момента расставания в «Ласточке» прошло полгода, но ты соскучился, будто мы не виделись вечность. — А ты? — И я. Так соскучился, что хочу на луну выть от тоски. Представил? — Как ты воешь на луну? — усмехнулся Володя, жмурясь. — Как ты приезжаешь ко мне в Харьков, зануда, — пробурчал Юра и, не удержавшись, на секунду прильнул к его губам. — Ну же, представь: я жду тебя на вокзале — замерз, на улице минус. Ты, наконец, выходишь из поезда, я бегу навстречу, пытаюсь обнять… — Я останавливаю. Нельзя же прямо на людях, посреди платформы. Прости, Юр… Меня и самого до безумия тянет тебя поцеловать, но… Удивительно, насколько быстро Володя вовлекся в эту игру — видимо, тоже не хотел возвращаться в хмурую реальность, предпочитая укрыться от нее в светлой фантазии. — Поэтому мы побыстрее идем ко мне домой. Родители на работе, до вечера квартира в полном нашем распоряжении. Я бросаюсь обниматься и целоваться, как только закрываю на замок дверь. И не спорь — ты не имеешь права меня отталкивать, знал же, к кому и зачем едешь… — А я и не отталкиваю. Может, все еще боюсь, но устоять нереально. Я мечтал об этом полгода, каждую ночь видел тебя во сне, и теперь, наконец, грезы воплотились… — Мы идем в мою комнату. Там на полу лежит дорожка, связанная мамой, а на стене возле кровати висит цветастое покрывало с оленями. — Прямо как у моей бабушки в деревне. — Квартира на первом этаже, окна выходят во двор — в глухую стену. Нас невозможно увидеть с улицы, но я на всякий случай задергиваю шторы. — А я параноик, и припираю дверь комнаты стулом. Так спокойнее — вдруг твои родители вернутся раньше, а мы… — И что мы делаем? — заинтригованно спросил Юра и тут же ощутил прикосновение теплой ладони к своему боку — поглаживая, она опустилась ниже на бедро, пальцы впились в кожу. — Дома тепло, но ты продолжаешь мерзнуть. Я пытаюсь поскорее согреть тебя, укладываю, накрываю одеялом и пристраиваюсь рядом. Нам тесно, кровать и правда узкая. Твои губы все еще дрожат от холода… — Они дрожат не от холода, Володь. — Я целую тебя. — Я прижимаюсь к тебе еще крепче и делаю вот так, — Юра просунул свое колено между его ног и горячо задышал в губы. — Мы вот-вот займемся любовью, я чувствую, какой ты наэлектризованный — тебе очень хочется ласки. Ты пытаешься сопротивляться желаниям, но не сдерживаешься — гладишь мои грудь и живот… — В реальности он ощутил Володины прикосновения на тех же местах. — А дальше? — А дальше я покусываю твою шею, но… но вдруг начинаю извиняться. — Что? — Володя замер. — Ну Юр… — Нет, подожди, дай закончить. Я прошу прощения за все проблемы, которые причинил. Подумай сам, вокруг меня одни беды: я и Вишневскому морду набил, и в столовой тарелок штук двадцать расквасил по неосторожности, потом с дерева свалился, сломал лестницу и гирлянду. Но ладно, это можно простить, я же не специально. А потом, помнишь? Я прилип к тебе, словно пиявка: ревновал, яблоком кинул, целовать полез. Влюбился и в себя влюбил, чуть ли не плакать заставил. Отпустил, и в Москву не приехал, не уберег от ошибок. В Германию укатил, другим человеком тебя заменить попытался. Забыть хотел. А год назад ввалился в твою спокойную жизнь и перевернул ее вверх дном. Я ходячая катастрофа, Володь. Смерч, цунами и извержение вулкана в одном лице. А ты… — …люблю эту ходячую катастрофу, — перебил Володя. — Ну я идиот, скажи? Хочешь, целый яблоневый сад посажу и отдам на растерзание — круши все деревья на щепки. Хочешь, фуру тарелок куплю — разбей каждую на миллион осколков, не жалко. Закажу вагон гирлянд, арендую склад с лестницами и… что ты там еще умеешь ломать? — Тебя… — Это я уже слышал. Только проблема вот в чем, Юр: не так уж и просто меня сломать. Я живучий. Юра горько усмехнулся, и они оба на несколько минут притихли. Но вот фары проезжающей за окном машины на миг осветили комнату, луч лег на кровать, вырвал из темноты Володину нежную улыбку. — Юр, — шепнул он. — Так чем мы там занимались, пока ты не начал извиняться?..

***

Так не хотелось, чтобы наступало утро. Но оно настало, а вместе с ним возникла неизбежная необходимость обдумать произошедшее. Оба молчали. Не произнеся ни звука, оделись и отправились на завтрак. Не говоря ни слова, разложили по тарелкам еду и уселись друг напротив друга. В воздухе висели незаданные вопросы: «Почему это случилось? Повторится ли снова? Как вести себя дальше?», но никто не решался озвучить их первым, а трапезу сопровождал лишь звон приборов о тарелки. Юра кидал на Володю неловкие взгляды. Тот не менее неловко пытался натягивать улыбку, но долго она не держалась на губах — тут же гасла, и его лицо вновь становилось серьезным и задумчивым. Не заметив, когда успел доесть, Юра парой глотков осушил чашку остывшего кофе и, бросив: — Я курить, — быстро вышел из отеля. У набережной он миновал забегаловку с кавказской кухней и, стараясь спрятаться подальше от снующих туда-сюда толп, спустился к озеру. Вдруг заметил иву — не такую огромную, как в «Ласточке», но тоже пушистую и высокую, касающуюся ветвями воды. Юра уселся прямо на каменные ступени под густой кроной. Шум и галдеж за спиной мешали думать. Закурив и прищурившись от лезущего в глаза дыма, он нащупал в кармане плеер, воткнул наушники. Включил Рахманинова, попытался хоть немного сосредоточиться на мыслях и разложить их по полочкам, но в голове царил полный кавардак, из которого вытащить удалось лишь один итог: ему было очень хорошо ночью, но повторять ее нельзя. Инстинктивно погладив большим пальцем рубец на запястье, он вздохнул. Справа мелькнула тень. На секунду заслонив солнце, Володя устроился на ступеньке рядом и, забрав у Юры правый наушник, вставил его в свое ухо. Так они и сидели еще минут пять — слушали музыку, смотрели на водную гладь, которая отражала облака, напоминающие куски белоснежной ваты. Юра докурил третью сигарету, сунул бычок в пачку. Посмотрел вниз — на Володину руку. Захотелось взять ее, поднести к губам, поцеловать — как тогда, когда еще можно было, когда такой жест не выглядел бы провокацией или нарушением запрета, который они ввели для самих себя. Володя заметил Юрин взгляд и потянулся к его пальцам. Осторожно погладил мизинцем тыльную сторону ладони; быстро, но искренне улыбнулся. И, наконец, разрушил висящее между ними молчание, спросив: — О чем думаешь? — О произошедшем между нами. — Юра тяжело вздохнул и отстранился, нервно постукивая носком кеда о ступеньку. — Нам придется поговорить об этом, да? Но за следующие пять минут никто не проронил ни звука. — Слушай, — начал Володя, вздохнув. — Недавно ты говорил, мол, депрессия полностью выжгла чувства ко мне, и я поверил. Видел по твоему состоянию — так оно и есть. Но разве человек, не испытывающий ко мне чувств, был бы со мной таким, как ты вчера? Юра кивнул. — Да, нас безусловно тянет друг к другу, да, мои чувства не сгорели дотла. Но долго ли покой продержится? Сейчас я хочу тебя… обнять, поцеловать. А если депрессия завтра вернется и превратит меня в чудовище, рвущее твое сердце в клочья и толкающее к селфхарму? Я боюсь подвергать тебя опасности, Володь. Не знаю, что делать. — Я тоже. Но одно знаю точно: ночью я ощущал настоящее счастье, ради которого грех не рискнуть. — Но мы же договорились остаться друзьями… Володя усмехнулся: — Ну и какие же мы после этого друзья? Поддавшись, Юра отзеркалил усмешку, но задор мгновенно исчез. Он возразил: — Это не сработает. Мы пытались стать парой — сломались, пытались дружить — оказались в одной постели. Не получается ни так, ни эдак. Последний вариант — не общаться вовсе… — Нет, на него я не согласен. Ты мне нужен. — Ты мне тоже. Но вместе нам быть нельзя. — Потупив взор, Юра надел наушник. Второй фортепианный концерт завершился и зазвучал заново. — Под ивой, кстати, сидим, — невпопад бросил Володя. — И Рахманинов играет — как тогда, в «Ласточке», под нашей ивой. Помнишь? Ты спал… или делал вид, по радио транслировали его концерт, а я не мог отвести от тебя взгляда. Не понимал, что со мной происходит и все больше запутывался: почему ты такой красивый, почему так тянет прикоснуться? А сейчас понимаю: я любил — настоящей, неподдельной любовью, ничем не испорченной, способной взять верх над сомнениями и страхами. Володя тоже надел наушник и спросил: — О чем эта музыка? — Рассказать мнение профессионалов или мое? — Конечно, твое. Мне плевать на других. — Концерт состоит из трех частей, — начал Юра. — Первая — о депрессии. По началу ты ее не замечаешь, потом — игнорируешь. Но она всегда рядом, готовая напасть. А потом раз — и напала. Ты бежишь, но депрессия догоняет: будто волна черного, как нефть, моря, преследует, лижет пятки. Раз — и сбивает с ног. Ты барахтаешься, но это бессмысленно — она накрывает с головой. И вот, ты уже наглотался ею, словно соленой водой, депрессия уже и внутри, и снаружи, вы с ней — одно целое. И остается только медленно умирать. Бояться, но в то же время ждать смерти, ведь в ней-то точно обретешь покой. — В наушниках раздался финальный тяжелый аккорд. — Ну, вот: умер. Наконец-то. — О чем вторая часть? — О возрождении. — А третья? — О вечной борьбе и свободе. Впрочем, о свободе ли? Голос депрессии и ее мотив непобедим: он то затихает, то звучит, то маскируется под чужие голоса. Ты учишься узнавать его и в тревоге ждешь возвращения — вдруг она снова грянет и собьет с ног? — Юра опустил голову и пробормотал: — Но в конечном итоге все закончится смертью. Или за шаг до нее. — А в какой части сейчас ты? — спросил Володя тихо. — Я имею в виду реальную жизнь? — Наверное, в самом-самом начале второй. — Значит, впереди прекрасное время: возрождения и обретения сил. — А потом — снова мрака. Это ведь никогда не кончится, Володь. Это бесконечный бег по спирали. — Не весь твой путь черный, Юр. — Весь. — Значит я куплю фонарик, чтобы его освещать. Володя улыбался — искренне, тепло, любяще. А Юру ядом жгла тайна. Он должен был, наконец, признаться. — Помнишь ночь, после которой я попросил записать меня к психиатру? Ты спрашивал, что значили те объятия? — Помню. Юра закатал рукав свитшота, демонстрируя рубец на левом запястье. — Твой фонарик сможет осветить такое? Глядя на уродливый порез в корке засохшей крови, Володя сглотнул, рвано выдохнул и еле слышно спросил: — Зачем? — Твое самое страшное предположение — верное. — Ты хотел… покончить?.. — Да. Но не смог дойти до конца. Все случилось в полубреду, я испугался, очнулся. — Но зачем?! — повторил Володя дрогнувшим голосом. — После того, как ты снова сунул руки в кипяток, я попытался себя уничтожить. Но жизнь оказалась мне дороже. Вот и попросил записать к психиатру. — Почему не рассказал сразу? — Не хотел привязывать своей нестабильностью. Разве не похоже на шантаж — если ты исчезнешь, то я не справлюсь и?.. — Но что изменилось? Почему показал сейчас? — Потому что ты стремишься вернуться к отношениям, обманутый образом нынешнего меня: здорового, как будто счастливого. Но долго ли я продержусь? Ад, который ты пережил со мной за последние месяцы, повторится опять. И никто не знает, чем все закончится в следующий раз. Хватит ли мне страха смерти? Остановлюсь ли в последний момент? Шетцхен, я не хочу, чтобы ты проходил через такое. Пожалуйста, не спускайся в этот ад еще глубже. Выбирайся и будь счастлив. Без меня, — сказал Юра, ощущая, как все внутри холодеет от этих слов. Как бы ему ни хотелось быть с Володей, он не имел права больше причинять ему боль. Володя долго молчал, нечитаемым взглядом всматриваясь в Юрино лицо. — Мне надо пройтись, — наконец, сухо бросил он и, поднявшись на ноги, зашагал куда-то в сторону города. Юра отвернулся и уставился на водную гладь.

***

Пару часов бесцельно побродив по Констанцу, он направился в номер. Володи там не оказалось. В голове царила полная тишина, а внутри — пустота. Юра не мучил себя раздумьями о будущем, не изнывал от недосказанности — яд тайны вышел наружу и больше не отравлял. Единственная мысль посетила голову и осела там четким осознанием: теперь все действительно кончено — он оттолкнул Володю. Поступок, в котором Юра признался, невозможно простить. Но почему-то никаких особенно ярких эмоций не возникало — только немое согласие. Разве могло быть иначе, ведь Юра именно этого и хотел — найти способ навсегда покончить с надеждой на возобновление отношений. Ведь хотел же, правда? Выходя на балкон, он раздвинул шторы и сказал дверной ручке: — Все правильно. Наконец-то Володя поверил, что я натуральный псих. И отныне точно не пострадает от моей нестабильности. А, закурив, мысленно продолжил: «Куда он пропал? Может, уже едет в аэропорт Мюнхена на самолет в Харьков? — обернувшись, Юра посмотрел через стекло в номер, нашел взглядом стоящий у кровати чемодан. — Нет. Хотя… вдруг разочаровался во мне настолько, что аж вещи бросил, лишь бы поскорее сбежать? И ладно, и хорошо. Дома он будет счастлив: там есть Маша и Полина, там его ждет Олька. Правда, Игорь тоже явно его ждет. Впрочем, кто угодно безопаснее меня, даже он…» Но вдруг вспомнилась прошлая ночь, и напускной оптимизм мгновенно исчез, а сердце пронзили иглы отчаяния. Как Володя смотрел на него — глазами полными вожделения и неподдельного чувства. Как целовал — несдержанно, пылко, но до чего нежно… Как обнимал — бережно, но крепко, словно самое драгоценное сокровище, которое никогда не решится отпустить. В таких объятиях Юра не боялся ничего — ни себя, ни бурь, ни землетрясений, ведь даже если разверзнется земля, они упадут и сгорят в бурлящей лаве — вместе. «Не думай об этом, не думай! — приказал Юра себе. — Лучше планируй будущее. Володи — нет. А тебе надо двигаться дальше». Но что ждало дальше? Возвращение в Ораниенбург, терапия, работа над саундтреками, но не удовольствия ради, а чтоб с голоду не умереть. И одиночество. «Справлялся же с ним как-то раньше. Съездишь на Моцштрассе, подцепишь кого-нибудь на ночь…» — подумал Юра и содрогнулся от омерзения, представив рядом с собой чужое, незнакомое тело. Но даже если и знакомое: случайный секс, пусть восхитительный, пусть в комфорте, с совместным утром, кофе, завтраком… Разве он сравниться с тем, что было у них с Володей? Раздраженно затушив сигарету, Юра вернулся в номер, улегся в кровать и вновь окунулся в аромат Володиного парфюма — им пахла подушка. Когда за окном начало смеркаться, в животе заурчало — за последнее время привыкший есть в компании, сегодня он напрочь забыл о необходимости пообедать. «Ладно, раз собрался уживаться с одиночеством, иди ужинать один». Юра поднялся. Собираясь покинуть номер, отпер дверь и замер на пороге — телефон пикнул СМС-кой. «Жду тебя там же, где говорили утром. Приходи». Юра горько усмехнулся: — Ровно год назад наша история началась под ивой, видимо, под ивой ей и суждено закончиться. С трудом найдя в себе остатки решимости поскорее расставить все точки над «i», пережить болезненный момент расставания, Юра быстрым шагом дошел до набережной. Теплый свет оранжевых фонарей раскрашивал пространство променада. Кружево причудливых теней лежало на брусчатке, иссиня-черное звездное небо отражалось в зеркальной глади озера, сливаясь с ним в сплошное полотно уютной темноты. Володя, спустившись по ступеням, замер у кромки воды. Легкий ветерок играл ивовыми ветвями за его спиной. Юра остановился позади и тихо произнес: — Думал, ты больше не захочешь меня видеть… — его слова едва не потерялись в шепоте листвы. Володя обернулся, внимательно посмотрел в глаза. И вдруг серьезность на его лице сменилась улыбкой. Он протянул руку, приглашая Юру спустится. Но тот ее не взял. — Зачем? Тебе следует меня бояться. Володя покачал головой. — Куда страшнее — представить будущее без тебя. Юра грустно хмыкнул. — Ты так ничего и не понял… — Я все понял. И знаю, чем рискую, оставаясь рядом. Знаю, что новый круг твоей депрессии подвергнет меня опасности. Знаю, что мне будет очень плохо. Но я люблю тебя, Юр. Сегодняшняя ночь напомнила мне о… — Хватит, — перебил его Юра. — Все это звучит очень романтично, но не обманывай меня и не обманывайся, будто я тебе нужен, — он кивнул на свою левую руку, — таким. Прости, у меня не получится измениться. — «Прости»? — переспросил Володя. — Но я никогда не хотел от тебя никаких изменений. Их от себя требовал только ты сам: писать исключительно шедевры, стать великим композитором и достойным партнером… Пойми: в депрессии или без нее, идеальный или нет, с музыкой или в тишине… Не существует разных Юр, есть один Юра. Которого я люблю и принимаю — всего, без исключений, с хорошими и плохими чертами. И ты тоже прими его и прости. А мне — позволь просто быть рядом. Не для того, чтобы разрушать тебя или вытаскивать из депрессии. Не для того, чтобы врать друг другу, прикидываясь друзьями. Не для того, чтобы играть с тобой в игру про мое спасение. Просто: позволь быть. Любить. Не вопреки и не благодаря, без причины и без цели. А потому, что я этого хочу. Пока Володя произносил эти слова, Юра не мог отвести взгляда от его лица, с каждой новой секундой ощущая, как в груди разгорается чувство, настолько яркое, что способно озарить светом потаенные уголки души и прогнать тьму, превратив полночь в полдень. То самое чувство, покинувшее его множество лет назад: неподдельная, настоящая любовь, какую, познав однажды, он полжизни стремился вернуть. И вот — вернул. — Не вопреки… — повторил Юра еле слышно. И тело до кончиков пальцев заполнило необъятное счастье. В голову ворвалось осознание — единственно правильное, не требующее доказательств, не признающее контраргументов: он готов на все, лишь бы это счастье сохранить и ощущать его всегда. Готов бороться: с собой, с депрессией, с окружающим миром — с кем и с чем угодно. Ожидая ответа, Володя опять протянул ему руку. Спустившись по ступенькам, Юра сжал ее и словно впервые увидел Володю. И заново влюбился. Не в юношу, прячущего боль серо-зеленых глаз за линзами очков, не в образ из воспоминаний, и не в того мужчину, которого так отчаянно пытался спасти от внутренних демонов. А в реального, стоящего перед ним здесь и сейчас: с проседью в смольных волосах, с морщинками в уголках губ, тронутых робкой улыбкой надежды. — Разрешишь мне остаться рядом? Вместо ответа Юра потянулся к его губам — нежный, глубокий поцелуй был красноречивее любых слов. Порыв ветра со стороны Альп прошелся по озеру рябью. Волны лизнули каменные плиты набережной, норовя добраться до пяток и промочить обувь. Юра посмотрел вниз — черная вода отзеркаливала ночное небо и звезды. В ней отражались их с Володей силуэты.