Симфония чёрной воды

2007 год, сентябрь Проснувшись, он ощутил приятную тяжесть на груди — это Володя бережно обнимал, будто даже во сне стремился ощущать Юрино присутствие рядом. Вспомнилось вчерашнее возвращение из Констанца. Поздно вечером, давясь зевками, они поднялись на второй этаж. По привычке Володя свернул в соседнюю комнату, но Юра, взяв за локоть, сказал: — Возвращайся в нашу спальню. А теперь, повернувшись на бок, погладил кончиками пальцев щеку и скулу и, не удержавшись, прильнул к губам поцелуем. Володины веки задрожали, а рука зашевелилась, поглаживая спину Юры. — Прости, что разбудил, — прошептал тот. — Хочу всегда просыпаться так… — Всегда не получится, Шетцхен. У каждого из нас работа, надо научиться жить на две страны. — Подумаем о грустном потом, — отмахнулся Володя и, углубив поцелуй, укрыл их обоих одеялом с головой. Право приготовить завтрак пришлось брать боем. В музыкальном центре крутился диск со вторым фортепианным концертом Рахманинова. Потягивая кофе и неспешно жуя яичницу, Юра снова сосредоточился на нем, пытаясь понять, почему услышал отражение собственного состояния? Рахманинов создал концерт после выхода из тяжелейшего творческого кризиса и депрессии, посвятив одну часть врачу. Но какое конкретно послание оставил композитор? Оставил ли вообще? Разумеется, нет. Юра его выдумал, ведь мог лишь интерпретировать музыку. Ясная, как белый день, мысль ворвалась в голову: значит, это послание он должен написать себе сам. Вложить в него историю своей жизни и, в первую очередь, — историю депрессии. Полдня Юра косился в сторону кабинета. Вряд ли задумчивый вид удалось скрыть от Володи, но тот ничего не спрашивал — словно выжидая. И, наконец, вечером в разгар просмотра комедии, Юра выпутался из теплых объятий и попросил: — Дай ключ от кабинета. — Держи. — Володя с готовностью вынул его из кармана домашних штанов. — Неожиданный тайник. Помнится, договаривались спрятать его там, где я точно не найду. — Еще пару дней назад ты вряд ли бы полез за ним ко мне… сюда, — хохотнул Володя. Юра нервно улыбнулся и вышел в коридор. Было тревожно. Ключ скрипнул в замочной скважине, но он топтался на пороге, не отваживаясь ступить внутрь. — Если ты не уверен, лучше себя не принуждать. — Появившись за спиной, Володя сжал его плечо. — Нет. Я хочу. Просто боюсь того, что увижу. — Беспорядка? — Результата депрессии. Вздохнув, он схватился за ручку и толкнул дверь. Пока она плавно открывалась, фантазия рисовала в голове затянутые паутиной стены средневекового подвала, отсыревшие углы, таящие в тени мрачные силуэты окутанных саваном сущностей. Но в реальности Юра увидел лишь раскуроченный и захламленный ошметками бумаги, осколками стекла, обломками мебели и аппаратуры кабинет. Вдобавок припорошенный пылью — стоило сделать шаг, она поднялась в воздух, левитируя в солнечных лучах. Юра чихнул, затем снова тяжело вздохнул. — Ничего, — будто прочитав его мысли, сказал Володя. — Пара часов уборки, и будет как раньше. К счастью, пианино и синтезатор уцелели: в приступе ярости у Юры не хватило смекалки разбить их молотком или облить чем-нибудь клавиатуры. По крышке винилового проигрывателя прошла трещина, несколько проводов требовали замены, у валяющихся на полу стеллажей разбились стеклянные полки. Письменный стол пострадал очень сильно — Юра выломал все ящики, а на лакированной столешнице остались глубокие вмятины и царапины. Еще предстояло заменить карнизы — срывая шторы, он с мясом выдрал крепеж из стен. Большинство коробочек CD-дисков поломались — Юра в бешенстве сбрасывал их с полок. Некоторые книги он зачем-то изорвал — и теперь, пытаясь собрать их в стопки, даже не мог вспомнить, когда это делал. Володя, вооружившись сперва веником, а потом пылесосом, выметал и складывал обломки вещей в большой мусорный мешок. А Юра перебирал раскиданные повсюду нотные листы с заметками и набросками: кое-какие приходилось, вооружившись скотчем, бережно склеивать, а некоторые и вовсе не подлежали восстановлению. Вертя в руках мелкие кусочки, он пытался понять, чем именно когда-то был конкретный из них и грустно вздыхал: — Классная партия для электрогитары потеряна навсегда… И мелодия, вдохновленная звучанием дудука — тоже. — Что такое дудук? — поинтересовался Володя. — Армянский музыкальный инструмент. Похож на дудку, но очень объемный и глубокий. — Ты даже на таком умеешь играть? — Чтобы создавать партитуры не обязательно владеть каждым инструментом, Шетцхен. Но технику игры следует знать хотя бы в общих чертах, иначе исполнители пальцы свернут, — выдал Юра пулеметной очередью. — А иногда достаточно просто синтезатора, он сымитирует что угодно: привычное, как саксофон, или экзотическое, как сямисэн. — Заметив новый вопросительный взгляд Володи, Юра пояснил: — Это японский струнный инструмент, очень древний. Кстати, и для него я писал партию, вдохновляясь образом Юргена в кимоно… — Перебирая очередную стопку уцелевших черновиков, он порылся в порванных. — И ее я тоже уничтожил. Ну дурак! Разобравшись с обрывками бумаги, Юра принялся за фотографии. Переместив из поврежденных рамок в новые, развесил их по стенам иначе: теперь в самом центре расположились групповые снимки из «Ласточки», портрет Володи и прошлогоднее фото Герды. А выше — Анна, Йонас и Юрген. Бурча под нос: — Ну разве можно — ему уже под сорок, а у меня версия Юргена-студента, — Юра бросился к блокноту и записал: «позвонить и потребовать фото с Софи и собаками». Заглянувший через плечо Володя прокомментировал: — Если следовать твоей логике, менять придется многие фото: внешне Анна сейчас тоже другая. Да и Йонас… — Нет уж, — перебил Юра, — просить у бывшего свежую фотографию по меньшей мере странно. Пусть остается вечно молодым. Перевесив оба дедовых снимка вниз, он вытащил из стопки уцелевших книг и журналов старый семейный фотоальбом. На одной из первых страниц нашелся снимок бабушки в молодости — с фигурными краями, пожелтевший от времени, едва не рассыпающийся в руках. Юра помнил ее пожилой, строгой и злой на весь мир, а на фото она улыбалась. Пролистав альбом дальше, он вытащил черно-белый, сделанный на школьном выпускном портрет мамы. На фото отца Юра тоже посмотрел, посомневался с минуту, но вынимать не захотел. Заключив мамино и бабушкино лица под стекло рамки, он разместил их на стене рядом с дедом. Манипуляции заметил Володя. — Надо ли держать перед глазами напоминания о тех, кто расставлял эмоциональные ловушки, приводящие тебя к депрессии? — Надо. К ней приводят не люди, не их слова или действия, ее причина — в моей голове. Я должен научиться замечать признаки депрессии и брать ее под контроль. Но для этого нужно прекратить бояться. Собственные слова натолкнули на одну мысль, и Юра устремился в гостиную. Достал спрятанный за телевизором «Остров мертвых» и, смахнув пыль, повесил картину в самом центре кабинета — над пианино. Продолжая разбирать вывалившиеся из стола журналы и блокноты, Володя наткнулся на черную тетрадь — и, вытащив ее на свет, удивленно протянул: — А я думал, куда она делась… Давно ты ее забрал? — В руках он держал «Историю болезни». — В том году, в сентябре. Володя открыл тетрадь и с выражением отвращения на лице пробежался взглядом по строчкам. Юра обнял его сзади и притих. Прошлой осенью у него разрывалось сердце во время чтения подробностей о конверсионной терапии, приступах селфхарма, безрезультатных попытках воспылать страстью к женщине и мечтах. Вспомнился сочиненный в прошлом году ноктюрн — любимый Володей и ненавидимый Юрой, вдохновленный «Историей болезни». Его ноты теперь тоже валялись в мусоре. «Жаль, — подумалось Юре, — может, ноктюрн был не так уж и плох? Восстановить бы хоть пару аккордов оттуда…» — Здесь описан мой сон про тебя, — пояснил Володя, перелистнув страницу, в конце которой, словно учитель в дневнике школьника, «доктор» красной ручкой черкнул: «Вредно для пациента». — А этот садист оказался прав, — хмыкнул Юра. — Я и правда очень «вредный» элемент. Пожалуй, в таблице Менделеева, меня следовало бы расположить где-то рядом с ураном. Погладив его по голове и нежно поцеловав в лоб, Володя издал тихий смешок: — В периодической системе химических элементов Владимира Давыдова ты занимаешь ячейку где-то рядом с кислородом — в графе жизненно необходимых. — Он с печальным выражением лица стал вырывать страницы и бросать их к прочему хламу. — И зачем я берег ее так много лет? Раньше считал, что тетрадка — часть моей жизни, о которой нельзя забывать. А теперь понимаю: боль, хранящаяся в ней, никакой пользы не несет, от нее наоборот следует избавляться. Юра пожал плечами и, оглянувшись на стену с фотографиями, возразил: — Иногда боль нужна — она служит напоминанием о совершенных ошибках и предостерегает от новых. С этими словами он вышел из кабинета и, отперев кладовку, выудил из-под стеллажа пыльную коробку, а вернувшись с ней к Володе, водрузил на стол и принялся доставать содержимое. В мусор полетели бабушкины салфетки и книги. Только сборник этюдов Юра не выкинул и отложил в сторону. Самое важное обнаружилось на дне коробки — виниловая пластинка под заголовком: «Август 1937, Лейпциг», хранящая короткий отрывок сыгранного дедом неизвестного произведения, о котором все детство родители говорили, но никогда не включали. Наконец, пришло время его услышать. Юра запустил проигрыватель, игла зашуршала по дорожке, и он задержал дыхание, ожидая, что музыка вот-вот начнется. Но минуло секунд тридцать, затем — минута, а после — и две. Игла продолжала шуршать, динамики — шипеть белым шумом. На пластинке осталась записана лишь тишина.

***

В октябре, после очередного похода в клинику, Юре уменьшили дозировку антидепрессантов — психиатр заметил улучшения. Юра и сам их замечал. Да, таблетки ему предстояло принимать еще минимум полгода, но жизнь, кажется, постепенно налаживалась. — Пожалуй, пришла пора обуздать свою депрессию окончательно, — решил Юра, поднимая телефонную трубку. Он записался на прием к Ангеле и уже на следующий день вместе с Володей поехал в комьюнити-центр Йонаса, где она проводила консультации. С того дня Юра начал ходить к ней строго дважды в неделю и не пропустил ни одной встречи. Поначалу было сложно. Не раз появлялось явственное желание, как и несколько лет назад, бросить терапию и сбежать, но в такие моменты он переводил взгляд на шрам, оставшийся уродливым росчерком на запястье, и напоминал себе, зачем пришел. Рассказать Ангеле, откуда этот шрам взялся, оказалось самым тяжелым испытанием, но Юра преодолел и его. Разговорами о недавнем прошлом дело не ограничилось, и сеанс за сеансом он все глубже и глубже погружался в далекое. Родители, «Ласточка», музыка, Йонас, Володя — Юра будто собирал из обрывков памяти лоскутное одеяло своей жизни, и анализировал каждый стежок. Сперва он опасался — вдруг Ангела примется советовать, критиковать, спорить. Но нет, она лишь внимательно слушала и иногда задавала вопросы, наводя на правильные размышления. Порой, встречая в комьюнити-центре Йонаса, Юра перебрасывался с ним парочкой дежурных фраз, и в груди пробуждалось странное чувство сожаления. Раньше Йонас хотел создать семью, и теперь в его взгляде нет-нет, да читалась затаенная грусть. «Он сам виноват в нашем разрыве», — пытался убедить себя Юра, но в голове тут же возникала фраза, однажды сказанная Володей: «Отношения разрушил не ты, мы оба их разрушили». В середине ноября, в очередной раз выйдя из кабинета Ангелы, в фойе Юра застал удивительную картину: приехавший забрать его Володя, сидя на диване, мило беседовал с Йонасом. Юра сперва даже решил, что ему мерещится, и они вот-вот набросятся друг на друга, а их взаимные улыбки — не улыбки вовсе, а злые оскалы. Но, подойдя ближе, распознал вполне спокойные интонации. — …или вообще — права партнерства, — закончил Йонас дружелюбно. А когда Володя задумчиво хмыкнул и пожал ему руку, Юра и вовсе обомлел. — Эм, привет? — недоуменно протянул он и по-русски добавил: — Что здесь вообще происходит? — Решил посоветоваться насчет визы. — Володя дернул плечами и встал с дивана. — Ты уже все? — С Ангелой — да, но есть еще одно дело… — сказал Юра и перевел взгляд на Йонаса. Тот в ответ посмотрел до боли знакомо, тепло. И спросил по-немецки мягким тоном, столь неподходящим строгому выражению лица: — Как ты? Он очень изменился внешне — совсем коротко подстриг волосы и отпустил бородку, делавшую черты немного дьявольскими. Юра ощутил странное смятение, осознав, что перед ним сейчас стоит тот самый парень из бара на Моцштрассе, который много лет назад, выслушивая нытье пьяного студента консерватории, сочувственно кивал и заказывал ему шоты текилы. — Можно тебя ненадолго? — спросил Юра. — Хочу поговорить наедине. Володя, почти полгода проведший в Германии и уже худо-бедно понимающий язык, недовольно поджал губы. Пришлось успокоить его: — Шетцхен, я потом объясню. Тот кивнул: — Буду ждать в машине. Йонас, сделав пригласительный жест рукой, повел Юру к лестнице, ведущую на цокольный этаж. Шагая за ним, тот все еще сомневался: вдруг не стоит-таки тревожить старые раны? Но общение с Ангелой привело его к понимаю: иногда нужно рискнуть и разбередить их — чтобы вытащить наружу гниющую песчинку, промыть от инфекции, заклеить пластырем и дать зажить. Йонас отпер дверь своего кабинета и пропустил Юру внутрь. — Проходи, присаживайся. Тот оглядел крохотную подвальную комнатку с маленьким окошком под потолком — видно Йонас отдал лучшие помещения центру, а себе выделил эту. Места здесь хватило на компьютерный стол, узкую книжную полку да пару стульев. — Как ты? — повторил Юра вопрос, на который сам пятью минутами ранее не ответил. Йонас пожал плечами. — Мы давно не общались. Много всего произошло, быстро и не расскажешь. Внимание привлекла стоящая у монитора фотография — на ней Йонас целовал в щеку темноволосого симпатичного парня. Присмотревшись, Юра узнал Адриана — он счастливо щурился, обнимая Йонаса за шею. Сердце предательски дрогнуло. — Неужели вы с ним вместе еще с тех пор? Йонас обиженно протянул: — Нет, конечно… Ты же знаешь, Юр, у меня принципы — я не изменщик. Мы с Адрианом сошлись три года назад. А в январе заключили права партнерства. — Нет ничего более постоянного, чем временное, — усмехнулся Юра и без тени злорадства, сказал: — Он тебя все-таки дождался. Я рад — правда. И рад, что вы стали семьей. Йонас по-доброму усмехнулся. — Спасибо, — и пододвинулся в кресле поближе. — Вижу, ты тоже свою создал. — Ага — такая странная семья, вынужденная жить на две страны. К тому же, нашу дочь пришлось оставить на попечение бабушки… — сказал Юра серьезно, но, поймав недоуменный взгляд, хохотнул: — Шерстяную дочь с ушами и хвостом. Она пока не умеет говорить, только гавкает. Глядя ему в глаза, Йонас рассмеялся. Из колонок компьютера лилось смутно знакомое лирическое соло электрогитары. Странно, раньше он предпочитал тишину, и музыка их разделяла. А теперь — будто связывала. — Мы с тобой прошли долгий путь, — кашлянув после минутного молчания, сказал Йонас. — Но потом никогда его не обсуждали. А стоило бы. — Я здесь именно поэтому. — Юра многозначительно приподнял бровь и объяснил: — Ангела. — Не знаю, какие слова ты хочешь услышать. Но готов признать: в прошлом я действительно наломал дров. — Да, иногда ты игнорировал мое творчество, не ценил личное пространство, пренебрегал душевным состоянием. Я долго считал виноватым во всем только тебя. Мне потребовалось время, чтобы понять: я сам был половиной наших отношений. И, фокусируясь исключительно на своих чувствах, напрочь забывал о твоих. Я тоже причинил тебе много боли. Прости за нее. И за все надежды, которые не смог оправдать. — Ты тоже меня прости, Юр. Вот бы повернуть время вспять и исправить ошибки. Но нельзя. Нужно двигаться дальше. — У нас не получилось по-настоящему крепкого союза, а жаль. Хотя, будь мы до сих пор вместе, я не отыскал бы Володю, а ты — не сошелся бы с ним, — Юра кивнул на фотографию. — Но те шесть лет… Согласись, попытка была достойной. — Очень. — Он поднялся, собираясь уходить. Но Йонас остановил его. — Подожди. Можно обнять тебя? В столь крохотном кабинете их разделял всего один шаг. И Юра сделал его. — Ты много значил для меня, — прошептал Йонас, сжимая Юру в объятиях. — И до сих пор значишь. Главное, не забывай: я рядом. Готов помочь в любую минуту. И не только тебе, но и твоему Володе — тоже. Кстати, передай ему — он зря ревнует. Я верный, ты знаешь. — Знаю, — сказал Юра, прижимаясь щекой к его плечу. Он не спешил разнимать рук, хоть тепло Йонаса не вызывало в нем больше ни трепета, ни нежности. Лишь приятное чувство опустошения, пришедшее на смену старым обидам и сожалениям. И удовлетворение — ведь эта страница жизни, наконец, перевернута. Отпустив его, Йонас ухмыльнулся: — Кто бы мог подумать, что заново воссоединиться со своей первой подростковой любовью — реально. — Завидуешь? — Возможно… Самую малость. Юра широко улыбнулся: — Пока, Йось. — Увидимся… кот. Володя ждал его в машине — задумчивый и серьезный. Усевшись на пассажирское сиденье, Юра сразу же потянулся и ткнул пальцем ему в лоб. — Не хмурься, Шетцхен. Я просто закрывал гештальты. Володя вздохнул, но подробностей выспрашивать не стал. А вот Юра поинтересовался: — Так что насчет твоей визы? Я чуть сердечный приступ не получил, когда увидел вас с Йонасом рядом. — Она истекает в январе, продлить ее непросто, ну я и спросил совета — раз его центр занимается и делами миграции тоже. А он сказал про… — Права партнерства? — хитро прищурившись, подсказал Юра. — Да. После нового года мне в любом случае придется лететь в Харьков и продлевать визу, но в будущем… — Володя явно смутился и, уставившись в приборную панель, продолжил: — Если я хочу иметь возможность приезжать к тебе в любое время и жить здесь, сколько угодно… Да и общие счета в налоговой и банке, права всякие… Вроде бы, звучит довольно удобно… — Погоди, — Юра прищурился, — неужели ты сейчас делаешь мне предложение? Володя повернулся к нему, поджал губы, рвано выдохнул, нервно стиснул руками руль и сконфуженно выдавил: — Вообще, так серьезно я не… Да и если уж на то пошло, напоминаю: ко мне прилагается четырехногое дополнение, которое способно завалить шерстью весь твой дом. — А я и не возражаю, — сказал Юра серьезно. Но, наблюдая, как Володин лоб от напряжения превращается в стиральную доску, он расхохотался: — Да ладно тебе, расслабься. Не воспринимай всерьез мои дурацкие шутки. Я понимаю, что твоя жизнь завязана на Харькове, и ты не можешь переехать ко мне навсегда. — Пытаясь подбодрить, он нежно сжал его колено и заглянул в лицо. — Шетцхен, мы справимся, честное слово. Весь путь до дома в голове у Юры играла услышанная в кабинете Йонаса песня, но с каждой минутой она все больше трансформировалась в нечто иное, очень знакомое — композицию для электрогитары, однажды уже сочиненную под грохот поездов метро, проносившихся за окнами берлинской квартиры. Разрушая кабинет, Юра уничтожил те наброски, но, вспомнив их, стремился как можно скорее записать, и уединился за синтезатором. А вышел на кухню лишь к ужину, абсолютно довольный собой. Володя вручил ему небольшой плоский конверт. — Достал из почтового ящика вместе со счетами, — пояснил он. — Штефан Майер — это же режиссер, верно? Внутри обнаружились два билета на премьеру спектакля «Мастер и Маргарита» и записка. — «К сожалению, мы расстались на высокой ноте, однако наша совместная работа была весьма продуктивна. Мы с командой очень хотели бы увидеть вас в рядах первых зрителей постановки», — перевел Юра. — Пойдешь? Он отрицательно покачал головой: — Я отпустил историю со спектаклем и простил себя за нее. Не стоит рисковать, вдруг снова упаду в эмоциональную яму. — А билеты именные? — Нет, обычные, — Юра присмотрелся повнимательнее. — Места хорошие, в первом ряду по центру… Есть желание сходить? Володя пожал плечами. — Интересно узнать, что за шедевр они забабахали, раз даже твою музыку посчитали недостойной. Ты не против? — Конечно нет. Но разве тебе не скучно идти туда одному? — Пригласить кого-нибудь? Анну? Юра удивленно выгнул бровь, не показалось ли: Володя сам проявил инициативу выйти в свет со столь яркой женщиной? Приятное чувство гордости согрело нутро. — Отличная идея. Анна любит эксперименты и современные переработки. И, кстати, нелишне поблагодарить ее за заботу и беспокойство. — Отлично, тогда черкну прямо сейчас, — Володя с готовностью достал телефон.

***

Субботним вечером за полтора часа до начала спектакля раздался звонок в дверь. Анна собиралась заехать к ним, чтобы вместе с Володей отправиться в театр на машине. Юра впустил ее в дом и, когда она сняла пальто, едва не ахнул: — Ань, ты всегда выглядишь восхитительно, но сегодня… я просто поражен! Она была одета в синюю бархатную блузу с воротником-стойкой и длинную белую юбку в темных геометрических узорах. Колье из мелкого жемчуга подчеркивало изящную шею, а небрежно накинутый на голову светлый платок, скрывающий дреды, довершал образ. Анна широко улыбнулась и, поцеловав Юру в обе щеки, сказала: — Рада видеть тебя в бодром состоянии духа. — Спасибо за помощь, Ань. Огромное. Юра принялся рассказывать, как проходило выздоровление, но их прервал Володя, спустившийся со второго этажа: в черном смокинге, надушенный, волосы уложены гелем. — Да елки-палки, что ж все сегодня такие красивые? — Юра театрально всплеснул руками. — Решили меня до эстетического обморока довести? Поцеловав его в лоб, Володя поздоровался с Анной и, подставив ей локоть, спросил: — Ты готова? Та, кивнув, взяла его под руку. Провожая их на пороге, Юра умилялся — до чего же здорово они смотрелись вместе: Анна, за счет каблуков была выше Володи на полголовы, но рядом с ним казалась хрупкой и утонченной, а тот — воплощение галантности — открыл перед ней дверь авто и сам сел за руль. Мотор заурчал, машина выехала на проезжую часть, мигнув Юре фарами. И вдруг в голове зазвучала музыка. Вовсе не абстрактные мотивы или последовательности, а вполне конкретная мелодия: забытая партия для дудука, таинственная и глубокая, необъятная, словно горные массивы. Юра отправился в кабинет — записать ее поскорее. Подбирая ноты, он окинул взглядом стены комнаты и замер, уставившись на фото Анны. И вдруг под аккомпанемент звучащего дудука хлынули воспоминания о ней: танец, который она танцевала на одной из вечеринок, под песню Стинга, вкус ее фирменных пончиков, заботливые поглаживания по голове и уютное молчание, когда от бессилия говорить не просто не хотелось, но и не получалось. Переведя взгляд на фото Йонаса, Юра хмыкнул, переключил настройки синтезатора на виртуальную электрогитару и сыграл партию, восстановленную пару дней назад. Сознание тут же наполнилось образами: ночной Берлин, сплошь исписанный граффити, шумная Моцштрассе в сиянии неона. Во рту появился фантомный вкус вина, и Юра словно вновь очутился на уютном диване посреди их небольшой квартирки. Со снимка рядом улыбалась обновленная версия Юргена — взрослого и слегка помятого, но очень счастливого, ведь с ним стояла Софи, а Пикс и Бугурт норовили снести их обоих с ног. Юра хохотнул, когда в воображении всполохом промелькнуло розово-бирюзовое кимоно соавтора и его хмельное выражение лица. Пальцы потянулись к синтезатору, сменили виртуальный инструмент и легли на клавиши. Из динамиков полились японские мотивы, смутно похожие на ту самую партию для сямисэна, черновики которой Юра изорвал. Когда портреты мамы и бабушки «зазвучали» скрипками, он, наконец, понял: напавшее вдохновение и, видимо, сама Вселенная подсказывают ему, из чего должна состоять симфония, задуманная, как послание себе: из собственных эмоций — и хороших, и плохих — которые он испытывал к близким на протяжении жизни. Из тех, которые довели его до депрессии и из тех, которые отвоевывали его у нее. Жаль только, что вдохновленные поездкой в Дахау черновики где-то потерялись. Они прекрасно ложились на линию семьи. А ноктюрн, который Юра писал в прошлом году, мог бы быть созвучен с чувством вины, направленным на Володю. Посокрушаться об утратах Юра не успел — увлекшийся сочинительством, не заметил, как пролетело три часа. В прихожей раздались голоса — Володя с Анной вернулись. Уставший, но довольный, Юра вышел к ним, пряча зевок. — Ну и? Вам понравилось? — спросил без особого интереса. Володя восторженно воскликнул: — Очень! Юра, они использовали твою музыку! Тот нахмурился. — В каком смысле? — Да в прямом. После спектакля ко мне подбежал парень, спросил, почему тебя нет и очень расстроился. — Мы только потом сообразили, что это Пауль, — пояснила Анна. — Он рассказал, что Штефан изменил решение и несколько раз писал тебе… — Володя вынул из кармана смятый листок и зачитал: — во-первых, они выбрали «Мотив города» главной темой. — Я в курсе, его утвердили давным-давно… — выдал Юра скептически. — Во-вторых, оставили тебя в списке композиторов. И в-третьих, использовали часть черновиков, которые ты прислал для любовной линии. — Но для любовной линии я почти ничего не написал. — Юра покачал головой, а затем, нахмурившись, уселся за ноутбук и принялся просматривать папки. Нашел архив под названием «ЛЛ для Ш», открыл его, пробежался взглядом по содержимому и хлопнул себя по лбу. — Ну дурак! Когда меня турнули из постановки, я в порыве бешенства собрал в архив для Штефана все подряд и по ошибке скинул ему треки, которые сочинил и подарил тебе на прошлый новый год. Браво, Юра, браво: мало того, что авторские права профукал, так еще и выставил такие личные, даже интимные, вещи на всеобщее обозрение. — А мне наоборот очень приятно и лестно, что их использовали там, — сказал Володя. В кабинете повисла тишина. Володя с Анной взволнованно смотрели на Юру, а тот, сложив руки на груди, думал и прислушивался к себе. — Тогда… — после долгой паузы произнес он. — Тогда черт с ними. Правда, получилось глупо. — Ну и славно, — сказала Анна. — Тем более, история Мастера и Маргариты в чем-то перекликается с вашей… — В чем? — хором спросили Юра и Володя. Та загадочно протянула: — Сами догадайтесь. Проводив ее до такси, Юра вернулся в кабинет и, усевшись за ноутбук, начал разбирать почту. Обнаружив с десяток писем от Штефана и Пауля, открыл каждое — переданные Володей слова оказались чистой правдой. На протяжении следующей недели читая восторженные отзывы зрителей и критиков на спектакль, Юра не верил своим глазам, до глубины души потрясенный осознанием — его стремление написать великое произведение реализовалось, он достиг цели — стал тем, кем всю жизнь хотел быть. — Давай устроим праздник, — предложил Володя, услышав пересказ новостей. Юра пожал плечами: — Почему бы и не отметить начало свободной жизни? — Начало? Уместнее отмечать конец. На тебя вот-вот посыплются ответственные заказы. — Уже посыпались, — улыбнулся он. — Но… я не буду за них браться. Ведь ты совершенно прав, это выход на новый виток спирали во мрак. Не пойду на него. Юра еще раз взглянул на стену с фотографиями, на пианино и висящий над ним «Остров мертвых». В сердце царил покой — ни тени страха или сомнения. Пусть мечта стать великим композитором и воплотилась, но теперь не имела никакого значения. Ведь Юра, наконец, понял, чего хочет на самом деле — создавать не чужую музыку для чужого искусства, а свою — для себя. И знал, как ее создавать — не умом, а душой.

***

Музыка звучала — с каждым днем Юра слышал ее все отчетливее. Даже, когда она ненадолго затихала, продолжал думать о ней, и хаотичные разрозненные ноты цепляясь друг за дружку хвостами, вертелись в мыслях. Вот только никак не сплетались в единое целое — чего-то очень не хватало, и он понимал, чего именно — тех самых «зерен» будущих произведений, двух утраченных мелодий, мучивших его в Харькове. «Не поддавайся унынию, дай своей музыке время. Рано или поздно к тебе придут новые мотивы», — подбадривал Юра себя. И маленькими шажками продвигался к цели. Записывал любую приходящую в голову задумку, прислушивался к собственному состоянию и, если было нужно, вдоволь отдыхал. Продолжал посещать Ангелу и пить таблетки. Старался бегать по утрам и побольше времени проводить с Володей. Новый год они встретили как прошлый: под телевизор и оливье, с соком вместо рома и в объятиях друг друга. Пусть квартира вокруг выглядела так же, и даже уродливая елка мигала теми же оранжевыми огоньками, внутренне Юра кардинально изменился. И ему нравились эти изменения. Хоть Юрген и приглашал отметить праздник компанией, Юра отказался — ведь отсчитывал дни до Володиного отъезда и не хотел потерять ни одного. Отпускать его было грустно, но не страшно. Он знал: Володя обязательно вернется. Но момент разлуки настал слишком быстро и острыми когтями сжал сердце. Тем утром, проснувшись без будильника, Юра взглянул на часы и удивился — почти восемь, а Володя до сих пор не разбудил его на пробежку. Но затем, перевернувшись на другой бок, в рассветных сумерках увидел бледное лицо и наполненный печалью серо-зеленый взгляд. — Как же я ненавижу прощаться, — прошептал Володя. — Сколько раз нам еще придется переживать эти мгновения? Юра прижался к нему, обвил руками шею и, поцеловав в губы, прошептал: — Мы разъезжаемся всего на три месяца, Шетцхен. Не на двадцать лет. — А вдруг мне не продлят визу? — Пусть только попробуют. Я приеду и… буду ночами выть под окнами посольства. Володя прыснул, но тут же снова посмурнел: — Еще и у фирмы дела не очень — два ключевых партнера отказались от сотрудничества, не объяснив причины. Придется разбираться. — Зато будет, чем заняться, — улыбнулся Юра. — И открытие «Новой Ласточки» в феврале — торжественно перережешь красную ленточку, да? — Ага. Жаль, ты не хочешь поехать со мной… — Я хочу. Но боюсь снова провалиться в эмоциональную пропасть. Мне там не место, Шетцхен, ты же знаешь. Володя улетал ночным рейсом. Весь день Юра не отлипал от него, но вечером, чтобы избежать долгих болезненных прощаний в аэропорту, они вызвали ему такси. Машина давно подъехала — капал простой, но выпустить друг друга из объятий все никак не удавалось. — Обещай, что в мое отсутствие с тобой ничего не случится, — шептал Володя Юре в шею. — Обещаю. Пожалуйста, не нервничай. В конце концов, мне пора снова научиться обходиться без тебя. Хотелось бы быть рядом всегда, жить, как семья, но… — в сотый раз целуя его, Юра кивком указал на чемоданы. — У судьбы на нас явно другие планы. Ты вынужден мотаться туда-сюда, а я — ждать и скучать. — Только не взваливай на себя слишком много, ладно? Давай без чрезмерной прыти и кучи дополнительных заказов. Каждый день смотри в план выздоровления и следуй ему. И к Ангеле… — Шетцхен, не волнуйся, я занят единственным проектом… Кстати, поищи, пожалуйста, у меня в кабинете хоть какие-то черновики. Какие угодно. Вряд ли они там найдутся, но вдруг. — Посмотрю, — кивнул Володя и, обняв опять, не отпускал Юру до тех пор, пока в кармане не начал дребезжать телефон — звонили из диспетчерской службы такси. Вскоре авто скрылось за поворотом, а Юра остался наедине с самим собой. Ночью накрыло осознание — дом пуст и нем. Постель рядом — холодна, нет теплого бока, к которому можно прижаться. Душу сковывал страх, казалось, в темном углу с минуты на минуту появится фигура в белом саване. Но вот телефон пикнул эсэмэской. «Сел в самолет. Спокойной ночи, любимый мой. Уже скучаю». Ответив ему, Юра выдохнул с облегчением. И крепко уснул, ни во сне, ни в реальности, не видя никаких призраков. Следующим вечером Володя написал в ICQ: «Не нашел в твоем кабинете ни одной папки с бумагами». — Ну разумеется! — с раздражением воскликнул Юра. — Если я намерен что-то уничтожить, то обязательно довожу дело до конца. Отчетливо вспомнилось пламя в мусорной корзине, пожирающее нотные листы — они чернели, съеживались, дымили. Светлая партия для флейты с фортепиано, вдохновленная Володей, мрачный гулкий мотив, навеянный поездкой в Дахау — там сгорели те самые зерна будущих произведений, без которых не выйдет стройной картины, без которых запланированная симфония не способна родиться. «Ну зачем ты их сжег? Зачем? — спрашивал себя Юра, и тут же отвечал: — Потому что они не давали мне покоя. Отвлекали от спектакля. И я, дурак, променял свои главные «зерна» на чужое, нелюбимое и ненужное мне творчество». Он лег на диван, спрятал лицо в ладонях и напомнил: «Самобичевание не поможет, а лишь утянет в новый черный водоворот депрессии. Брось посыпать голову пеплом, ты обещал Володе справиться…» Будто услышав эти мысли, тот прислал в ICQ: «Прими файлы». Вовремя — Юре следовало отвлечься. Он плюхнулся за ноутбук и получил три фотографии. С первой, свесив длинный язык и виляя хвостом, счастливыми глазищами в камеру смотрела Герда. На второй Володя, скромно улыбаясь, сидел в офисе рядом с Лерой. Разглядеть его на третьей удалось не сразу — пришлось увеличить фото. Он стоял в окружении кустов припорошенной снегом сирени: за левым плечом — восстановленная статуя Портновой, за правым — часть веранды музея памяти в «Новой Ласточке». «Ты вообще спал, Шетцхен? Прилетел утром, а уже успел и в офисе побывать, и в лагерь съездить, и в кабинете поиски устроить…» «Уже упал лицом в подушку, — ответил тот. — Никто не запретит мне улечься в семь вечера, правда же? Спокойной ночи». Юра отправил ему два десятка влюбленных и целующихся смайликов, а затем, перетащив ноутбук к пианино, опять открыл фото Володи в «Новой Ласточке» — и сравнил с висящим на стене черно-белым снимком — в «Ласточке» старой. И вдруг, прорываясь сквозь плотную пелену воспоминаний, в душе зазвенели колокольчики. Секунда — и к ним добавились переборы фортепиано и пение флейты. Мрак сожалений по утраченным мелодиям вмиг развеялся. — Я вспомнил тебя! — воскликнул Юра. Он начал робко наигрывать аккорды, поглядывая то на юного Володю, то на взрослого. Не приходилось даже прилагать усилий — ноты складывались в музыку сами. Да, Юра сжег записи, утратил «зерна». Но теперь был абсолютно уверен — он вернет их, сочинит заново и, посадив в землю, вырастит прекрасные цветы новой симфонии. И следующие три месяца Юра писал ее — бережно относясь к любому придуманному звуку, да и к себе — тоже. Он забыл о кошмарах и призраках, но вспомнил о вдохновении. Дом опять стал домом — убежищем, где спокойно и комфортно, где нет места принуждению, но есть цель. Где нет маниакальной радости, но есть удовлетворенность. Где нет Володи, но есть Юра. Где он один, но не одинок. И все равно очень по нему скучает. И с каждым днем Юра чувствовал, как два мира — светлый притягательный мир музыки, погружающий его в манию, и мрачный опасный мир, угрожающий депрессией, — сливаются в один: безмятежный, уютный, контролируемый. Много лет ему требовалось балансировать между ними, а теперь они, наконец, пришли в равновесие. Симфония напоминала гобелен, пока слишком грубый и пестрый, но прочный. Работа над ним скрасила дни ожидания Володи. Он задержался на пару недель дольше, чем планировал. Визу продлили, но довелось оформлять еще какие-то документы. В день приезда Юру бил мандраж — не удавалось усидеть за пианино и сосредоточиться, мысли постоянно утекали в другую сторону. Он представлял, как встретит Володю на пороге, как обнимет, как долго и страстно будет целовать и, скорее всего, не отпустит даже переодеться в домашнее и принять душ — сразу уложит на диван и не разомкнет объятий до самой ночи. Но до посадки его самолета оставалось еще шесть часов и, пытаясь не сгореть в фантазиях раньше времени, Юра отправился делать уборку. Звонок в дверь застал его врасплох — в рваных штанах и с тряпкой в руке, покачиваясь на табурете, он оттирал столетнюю пыль с люстры в гостинной. Часы показывали половину пятого. — Ну, Шетцхен, ну какой же ты у меня… Специально не предупредил? — спрыгнув и направившись в прихожую, весело пробурчал Юра. И даже не глянул в глазок, прежде чем повернуть замок. На улице раздавалась непонятная возня и смутно знакомый скулеж, но это он осознал запоздало — уже когда плюхнулся на пол, снесенный с ног шерстяным золотистым цунами. — Герда, сидеть! — грозно, но вообще безрезультатно рявкнул Володя, пытаясь оттащить ее за ошейник. — Ну собака моя, ну пожалуйста… — Стой… перестань… я тоже тебя люблю… разбойница… — хохотал и вертелся Юра, пока Герда облизывала ему щеки. Успокоить ее удалось лишь спустя минут пять. Собака умчалась исследовать тесные комнаты, ненароком роняя мебель и вещи, а Юра, так и сидя на полу — растрепанный, облизанный и пыльный, спросил: — Я правильно понимаю — она приехала ко мне насовсем? — Ну, видимо да. Маме Герда покоя не дает, скучает по мне, а я — по ней. И ты ее, кажется, любишь. Извини, наверное, стоило предупредить. Надеюсь, сюрприз тебе понравился. — Понравился! — кивнул Юра уверенно. — Но, Шетцхен, ее переезд сюда… Значит, ты будешь уезжать в Харьков и оставлять ее со мной? Я не против, но… — Юр… — Володя подал ему руку, помог подняться на ноги и взволнованно заглянул в глаза. — Я не умею красиво говорить или делать романтические жесты… — Ну конечно, — фыркнул тот. — Не существует ничего романтичнее собаки в моем доме… — Подожди. Юр, помнишь, ты говорил, что хотел бы жить со мной как семья? Я тоже этого хочу. Без вечных сцен прощаний, долгих разлук, но с собакой и… и всякими бюрократическими вещами. Юра сложил руки на груди, недоверчиво посмотрел сначала на Володю, потом, обернувшись, глянул на себя в зеркало — весь в пыли, всклокоченный, в растянутых спортивных штанах с дырой на колене. — И ты правда готов стать мужем такого вот чучела? — усмехнулся он. — Угораздило же тебя… Володя не дал ему договорить — заключил в объятия и, проигнорировав пыль на его лице, глубоко и страстно поцеловал. Оторваться друг от друга их заставил грохот на втором этаже — чудовищно громкий, словно Герда уронила шкаф. — Кажется, дом слегка маловат для такой дебоширки… Кстати, вам с ней придется пойти на курсы немецкого, Шетцхен. — Зато, наконец, выясню, что этот «шетцхен» значит… Юра поцеловал его в шею и протянул: — Блин, я весь день фантазировал, как не дам тебе даже до душа дойти, когда ты приедешь — сразу на диван повалю, а теперь в душ, очевидно, надо мне. — Я три с половиной месяца терпел, — проворковал Володя ему в ухо, — могу еще потерпеть… минут десять. Он ждал его в гостиной — уже переодетый в домашнее — такой привычный и родной, будто не уезжал вовсе. Юра уселся к Володе на колени, но не спешил набрасываться с поцелуями, а внимательно посмотрел в лицо и серьезно спросил: — Шетцхен, а что насчет твоей работы? Тот пожал плечами и просто ответил: — Я продаю фирму. — И, глядя в ошарашенные глаза Юры, наконец, усмехнулся и объяснил: — После каминг-аута в офисе, поползли слухи. Из-за них, собственно, два ключевых партнера и прекратили со мной сотрудничество. Остальные тоже рано или поздно узнают — и тогда все, финиш, ведь для этих людей гомосексуальность — признак слабости. Я почти уверен: источник слухов — Брагинский. Он звонил мне недавно, впервые после увольнения, и внезапно изъявлял желание купить мой бизнес. — И ты согласился? — Нет. Но благодаря его звонку принял окончательное решение о продаже. Знакомое чувство сдавило плечи, и не требовалось прислушиваться к себе, чтобы определить его. — Но во всем этом я не виноват, — сказал Юра, покачав головой. — Не виноват, — подтвердил Володя, крепко его обнимая. — Но неужели нельзя как-то выкрутиться? — Можно откатиться назад, объяснить все происками конкурентов, а мне легенду придумать — якобы жена есть и дети. Но я не стану врать из принципа. И не собираюсь подстраиваться или терпеть шепотки за спиной — иногда шепот оглушает громче крика. Но и прямо объявить об ориентации — означает, забить последний гвоздь в крышку гроба фирмы. — Но ты столько сил вложил в свое дело, полжизни ему отдал… — И что? Зато теперь я обрел по-настоящему важное дело — любить тебя и быть с тобой. И никому не дам у меня это отнять: ни расстояниям, ни осуждениям, ни депрессии.