Симфония чёрной воды

2009 год, март До начала концерта оставалось несколько минут. В приятном волнении Юра выглянул из-за кулис и посмотрел в зал. Не все билеты удалось распродать, и некоторые кресла пустовали. Но отсутствие аншлага ничуть не расстраивало. Он проехался с гастролями уже по десяти городам Германии, и каждый раз после финального аккорда на Юру обрушивался шквал аплодисментов, а к дирижерскому пульту приносили цветы. Слушателям нравилась его симфония, да и критики отзывались положительно. Но по-настоящему важным было другое — она нравилась ему самому. Юра гордился ею, и, когда управлял музыкой, душа взмывала ввысь, а сердце трепетало. Находясь в самом начале пути, он пока не мог похвастаться количеством слушателей, но главный из них сегодня сидел на своем месте. Они с Володей не виделись больше месяца — во время Юриных гастролей он готовился к важному собеседованию в реконструкторской фирме и к переезду в Берлин. Наконец, увидев его вживую — пусть из-за кулис, пусть на отдалении, Юра испытал дежавю: когда-то очень-очень давно он точно так же, нервничая, посматривал в зал, ища Володю. А потом, исполняя «Колыбельную» ощущал спиной его влюбленный, внимательный взгляд. Теперь всему предстояло повториться: Юра выйдет на сцену и погрузится в музыку зная, что из первого ряда за ним наблюдают любимые серо-зеленые глаза. Свет потускнел. Под приветственные аплодисменты Юра вынырнул из-за занавеса и направился к пульту. Поклонился и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, поднял руку с зажатой в пальцах дирижерской палочкой. На всякий случай пролистнул лежащие на пюпитре ноты — хотя этого и не требовалось, свою симфонию он помнил наизусть. Ее открывала трель флейты — трепетная и нежная, спустя полминуты подхваченная фортепианным сопровождением и звоном колокольчиков. Бело-золотая, словно яркое солнце мелодия, которую Володя вероятно узнал — в конце восьмидесятых Юра присылал в письмах ее первый вариант. Конечно, теперь она была значительно доработана, но главная тема настоящей любви осталась неизменной. Вдруг ласке и трепету начали мешать переборы струн электрогитары в сопровождении мелодии, будто сотканной из тока и радужного шестицветного неона. Юре пришлось перебороть себя, прежде чем решиться использовать такую смелую идею — в академической музыке не место року, электронике, и уж тем более компьютерной обработке. Вот только Берлин девяностых не мог звучать иначе. Флейта пыталась бороться за главенствующее место, но в итоге поддалась гитаре и погасла. Вступила скрипка — обиженная, опечаленная. На ее фоне негромко постукивали барабаны, словно в соседней комнате билась посуда, и грязно-белые осколки керамики разлетались по полу. Барабаны становились громче, превращая обиду в злость и ненависть, полыхающие ярким оранжевым пламенем. Породили желание сопротивляться. И вдруг в симфонию резко ворвалось сразу все: духовые, струнные, ударные, клавишные, электронные. Лишь одинокий флейтист, держась в стороне, не касался инструмента. Таящая опасность какофония звуков накинулась на слушателей и музыкантов штормом, норовящим снести с ног тяжелыми, черными, как нефть, волнами. Она заставила Юру пошатнуться. Но не упасть. За мгновение до кульминации музыка вновь стихла. Воцарившийся покой нарушило глубокое, бархатное соло дудука. Вторя этой мелодии издалека, постепенно усиливаясь, приближался странный азиатский мотив — сверкающий, как чешуйки китайского дракона, хрупкий, как розовые лепестки летящей по ветру сакуры. С ними поспорила электрогитара. Куда более жестким металлическим скрежетом, она подавляла другие инструменты, нарастая и нарастая, ругаясь дисторшном, пока зал не наполнился оглушительным звоном разорванной струны. Ее долгое жалобное эхо подхватили виолончель и скрипка, разразившиеся то ли надрывным плачем, то ли истерическим криком. Завыл контрабас. Его виноватый вой, постепенно углубляясь, превращался в гул, который скорее не слышишь, а чувствуешь — вибрация пошла по полу, по телу, по сердцу. Гул был долгим, но, наконец, его прогнало пианино. В его нежную, переливчатую, воодушевляющую мелодию — словно песню о сбывшейся надежде добавились веселые колокольчики. Но их светлая трель таяла с каждой секундой, поддаваясь рокоту новых инструментов — барабанов. Пианино пыталось с ними бороться, с каждой секундой проигрывая и ломаясь. Слабые, измученные звуки с надрывом грянули в последний раз и исчезли. Вдруг хаотичная, сбивающая с ног, какофония снова заполнила весь эфир, пронеслась по оркестру штормом. И зал погрузился в кромешную тишину и темноту — по просьбе Юры на несколько секунд даже на сцене выключили подсветку. Он стоял, опустив руки и понурив голову. Лишь изредка тишину разрывал странный шум, похожий на течение густой воды — скрипачи почти невесомо касались смычками каркасов своих инструментов. Пауза была выдержана неприлично долго. Когда Юра придумывал эту часть, переживал, только бы зрители не решили, что концерт закончился, и не начали хлопать. К счастью, ни на одном выступлении такого не произошло. Тишину прогнал таинственный, почти потусторонний мотив — дудук. Он окутал слух мягким синим бархатом. Подсветка на сцене замигала и зажглась, когда следом за дудуком вернулось и фортепиано. И едва стало легче дышать, по воздуху прокатился укоризненный вой контрабасов и снова взвизгнули скрипки. Но фортепиано утихомирило их злой плач, а победив его окончательно, заняло ведущую роль. Ему подпевали колокольчики, а флейтист, молчащий почти всю симфонию, поднес инструмент к губам. Чарующая мелодия разрядила воздух, нежность и тепло заполонили Юрино сердце — то же должны были ощущать и слушатели. Казалось, история близится к финалу — зазвучал белый шум, словно игла царапала старую, немую виниловую пластинку. Но оркестр вновь грянул какофонией, только в этот раз Юра, вскинув руки, взял стихию под контроль, заставил каждую ноту занять свое место, создавая из хаоса стройную, глубокую и обволакивающую музыку. Она наполнила сердце радостью, прошлась победным маршем и плавно угасая, стихла. Симфония завершилась. Зажегся верхний свет, и раздались аплодисменты — долгие, громкие, восторженные. Юра встал лицом к залу и поклонился — раз, второй, бормоча под нос слова благодарности. Но его взгляд, будто примагниченный, обращался только к одному человеку — Володе. Улыбаясь, тот подхватил с кресла букет мимоз и побежал к сцене. Но вручив его, тут же отошел в сторону — к Юре выстроились другие желающие подарить цветы. Расцеловав двух пожилых женщин в щеки, он крепко пожал руку мужчине в коричневом костюме, и, наконец, подойдя к Володе, жалобно посмотрел на него: — Я так по тебе соскучился, Шетцхен! Но меня ждут на банкете, не могу отказать… — Давай, ты произнесешь пару тостов, мы незаметно оттуда сбежим и поедем в новый дом, покажу ремонт? Правда, я успел перевезти всего пару коробок с посудой, постельное и матрас. Придется спать на полу. — Главное вместе, — ответил Юра и расцвел в улыбке. — Сейчас украдем какой-нибудь еды, бутылку безалкогольного шампанского и… — Будем отмечать завершение твоих гастролей? — Да, а нашу долгожданную встречу начнем отмечать уже сейчас. — Стрельнув лукавым взглядом, он взялся за лацканы Володиного смокинга. Утягивая его за собой, сделал несколько шагов назад в угол сцены. Дернув красный занавес, закутал в него их обоих, сжал Володю в объятиях и поцеловал его самым нежным, самым трепетным и чувственным поцелуем, на какой был только способен.