Искры в урагане

      Путь к додзё Санеми был неблизким. Тамара шла быстрым, уверенным шагом. Тело горело от накопленной за недели усталости, но разум, вопреки её желанию, был далёк от ясности. Он был полон спутанных, роящихся мыслей и того странного, сжимающего чувства под грудью, которое она не могла назвать иначе как паникой. Рядом шагал Танджиро, время от времени бросая на неё беспокойные, чуткие взгляды.       — Тамара-сан, вы уверены, что хорошо себя чувствуете? — осторожно спросил он после долгого молчания. — Вы кажетесь очень напряжённой. Ваше дыхание сбито.       — Я в порядке, — ответила она слишком быстро и резко, даже не повернув головы. Её взгляд был упрямо устремлён вперёд, на извивающуюся тропу, но на самом деле она ничего не видела. Внутри всё было белым шумом. Он увидит, что я не готова. Он назовёт слабой. Он вспомнит, как я почти умерла у него на руках. Я не должна... не могу... — Просто… если что, мы все здесь, чтобы поддержать друг друга, — продолжил Танджиро, его голос был тёплым и твёрдым, как земля под ногами. — Вы не одни. Я готов поддержать вас, чем смогу.       Что-то в его тоне, в этой непоколебимой готовности, пробилось сквозь её внутренний хаос. Она замедлила шаг, и слова вырвались наружу прежде, чем она успела их обдумать, сбивчивые и искренние: — Это… это глупо. Я просто… всё внутри перепуталось. Все слова, все мысли. Одна минута я думаю о стойке, а следующая — о… о чём-то совершенно другом. Я будто готовлюсь не к тренировке, а к чему-то, что перевернёт всё. И я боюсь, что из-за этой каши в голове я облажаюсь при Шинадзугаве с первой же секунды. Она сжала кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по предплечьям. Танджиро молча шёл рядом, давая ей выговориться. Потом кивнул, как будто всё понял. — Это не глупо. Когда то, что предстоит, действительно важно, страх и волнение — это нормально. Они говорят, что вам не всё равно. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было осуждения, только понимание. — А что касается мыслей… иногда не нужно их разгонять. Иногда нужно просто вдохнуть, принять, что они есть, и сделать шаг вперёд. Прямиком в эту бурю. Так же, как мы делаем это в бою. Он не стал допытываться, о каком «другом» она думает. Он просто принял её смятение как факт и предложил свой, проверенный в огне, способ с ним справиться. Тамара сделала глубокий, дрожащий вдох, а затем — долгий, протяжный выдох, будто выпуская наружу всю накопившуюся за день, за неделю, за все эти месяцы тревогу и усталость. И прежде чем снова сделать шаг, она остановилась, повернулась к нему и положила руку ему на плечо. Крепкое, надёжное плечо, вынесшее столько ударов и всё ещё стоящее прямо. — Спасибо, Танджиро-кун, — сказала она, и её голос наконец обрёл твёрдость. — Ты… ты мудр не по годам. И твоя устойчивость, твоя доброта… они многое для меня значат. Спасибо, что ты есть. Танджиро слегка смутился, на его щеках выступил лёгкий румянец, но он улыбнулся своей открытой, солнечной улыбкой и кивнул. — Все мы держимся друг за друга, Тамара-сан. Это и делает нас сильнее. Её рука мягко опустилась. Она кивнула в ответ, и они снова пошли вперёд. Страх никуда не делся, но теперь он уступил место чему-то новому — решимости, подогретой благодарностью и пониманием, что она не одинока в этой буре. И теперь, когда тревога отступила, мысли наконец прояснились и выстроились в твёрдую линию. Они были о нём. О предстоящей встрече. Она вспоминала его лицо в момент, когда он подхватил её на руки — не смутное воспоминание, а чёткий образ. Его запах — дым, сталь, дикий ветер. Его ярость, обернувшаяся тогда не на неё, а против демона, чтобы её защитить. «Я не слабая, — с новой, кристальной ясностью утвердила она про себя. — И я покажу ему. Я уже не та, что была тогда. Я готова». — Додзё Шинадзугавы должно быть где-то здесь, — произнес Танджиро, оглядываясь по сторонам. — Да, возможно, ты прав, — ответила Тамара, но её голос почти заглушил дикий вопль.Из-за деревьев выскочил Зеницу, белый как полотно, и вцепился в Танджиро. — СПАСИТЕ!!!! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТ СЮДА!!!! ОН ЧУДОВИЩЕ!!!! ОН МЕНЯ УБЬЕТ!!!! Пока он висел на Танджиро, рядом, будто из самой тени, выросла высокая фигура. Белое хаори, распахнутая форма, взгляд, полный холодного презрения. — Ты либо продолжаешь тренировку, либо я тебя убью, — прорычал Санеми, и его голос заставил сжаться сердце Тамары. Зеницу закричал еще пронзительнее и рухнул на землю без чувств. Шинадзугава с отвращением фыркнул, развернулся и направился обратно к додзё. — Неси его, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Давно не виделись! С этого дня мы будем заниматься с вами, — поспевая за столпом, говорил Танджиро. — Спасибо вам за помощь! — Не зазнавайся тут, — резко остановился Санеми. — Я тебя до сих пор не признал. — Да, ничего страшного! — парировал Танджиро, и в его голосе впервые зазвучала сталь. — Потому что я вас тоже ещё не признал! Вы ведь Нэдзуко поранили! С этими словами он прошёл мимо. — Ишь ты, щенок! — прошипел Санеми ему вслед. Тамара, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания и гнева Столпа Ветра, молча проследовала за Танджиро внутрь. Она ждала начала занятий, стоя по стойке «смирно» и чувствуя, как подступает нервная дрожь. Шум тяжёлых, быстрых шагов заставил её выпрямиться ещё больше. Санеми Шинадзугава вышел на площадку. Его острый, оценивающий взгляд скользнул по ней с головы до ног, будто взвешивая каждый мускул, каждый новый шрам, оставшийся после Игуро. Тренировка у Шинадзугавы была такой тяжелой, что истерику Зеницу можно было понять. По сути, это была бесконечная отработка выживания. Ученики по очереди бросались на него, а он лишь расшвыривал их, не давая ни секунды отдыха, пока они не теряли сознание. Даже у Игуро перерывы были длиннее. Очнувшись, Зеницу только и мог, что ныть, что его «вернули обратно». Сильнее всех доставалось Танджиро. Санеми был с ним беспощаден, избивая так, что парень порой выглядел хуже, чем после сражения с Высшей Луной. — Уэда, — произнёс он, и в его голосе не было ни привычной ярости, ни насмешки. Только холодный, деловой тон. — Игуро и другие сообщили, что ты не совсем безнадёжна. В этом я должен убедиться сам. Ты будешь здесь до тех пор, пока я не решу, что ты готова. Или пока не сломаешься. Понятно? — Понятно, уважаемый Столп Ветра, — чётко ответила Тамара, глядя ему прямо в глаза. Уголок его рта дрогнул — то ли усмешка, то ли гримаса. — Тренировка начинается сейчас. Первое задание: продержаться против меня три минуты. Цель — коснуться меня хоть раз. Не упасть. Не умереть. Всё, что у тебя есть, используй. Он взял тренировочный деревянный меч. Тамара взяла глубокий вдох, наполняя лёгкие холодным воздухом, и приняла стойку. — Да! — крикнула она. Он двинулся на неё с пугающей, беззвучной скоростью. Первый удар по её катане едва не выбил оружие из рук, запястье онемело. Она уворачивалась, парировала, отступала. Его удары были редкими, но каждый был точен, мощен и рассчитан на то, чтобы закончить бой. «Дыши. Смотри. Предугадывай», — твердила она себе. Вспомнив урок Игуро — ломать шаблон, — она резко присела под горизонтальным ударом и рванулась вперёд с уколом. Он исчез, оказавшись сбоку, и толчок локтем отправил её кувырком по земле. Она мгновенно вскочила. В его глазах мелькнула искорка — одобрения. — Две минуты, — холодно произнёс он. Она пыталась уловить ритм его дыхания, следила за мышцами плеч. В другой раз, парируя, она провернулась, пытаясь зайти за спину. Он позволил. И когда она занесла катану, он, не оборачиваясь, откинул голову, и его затылок с глухим стуком встретился с её лбом. Звон в ушах. Искры в глазах. Кровь на губах. Но она, пошатываясь, стояла. — Время. Она не коснулась его. Не упала. Не умерла. — Ты дерешься, как будто уже знаешь, что проиграешь, — сказал он, подходя ближе. — Ты предугадываешь мои атаки, а не диктуешь свои. Ты реагируешь. Истребитель, который только реагирует, — мёртвый истребитель. Завтра на рассвете. Придёшь сюда и будешь атаковать. С первого до последнего удара. Только атака. Поняла? — Поняла, — хрипло ответила она. — Иди, — отрывисто бросил он. Когда она, волоча ноги, присоединилась к другим, Танджиро обратил внимание на то, что Столп Ветра разбирал именно её технику. В его голосе не было поучений для остальных — только для неё. Этот факт не ускользнул ни от кого. Через несколько минут на площадке раздался новый грохот. Тамара выглянула и увидела, как Танджиро, поднявшись с земли, кричит на Санеми: — Я не дам тебе покалечить Гэнью! Без него мы не справились бы с Высшей Луной! Сам сказал, что Гэнья тебе не брат! Ты не можешь за него решать! Если ты хочешь его покалечить, то сначала тебе придется покалечить меня!!! — закричал Танджиро и бросился в бой. Он перехватил руку Санеми и ударил его ногой по шее. Пока Танджиро отвлекался, Санеми готовил следующий удар. Схватка, в которую ввязались и другие ученики, продолжалась едва ли не до вечера. В итоге Танджиро запретили приближаться к Ветряному Столпу, а общую тренировку прервали. Позже, от Танджиро, Тамара узнала историю вражды братьев Шинадзугава, о Гэнье и стычке с Четвертой Высшей Луной. Эта история легла тяжёлым камнем в её сердце, добавляя новые штрихи к портрету человека, которого она пыталась понять. На следующее утро Тамара пришла на тренировку с решимостью атаковать. И следующие несколько дней стали чередой болезненных неудач. Перестроиться с обороны на атаку оказалось невероятно сложно. Каждый раз, когда она пыталась идти вперёд, он встречал её таким сокрушительным контрприёмом, что она летела на землю, так и не успев ничего сделать. Её тело покрывали свежие синяки поверх старых. Однажды после особенно разгромного спарринга к ней подошёл Такито Мото, её старый приятель. Он выглядел так же измотанно. — Держись, Тамара, — сказал он, протягивая ей флягу с водой. — По крайней мере, он с тобой разговаривает. Нас он просто бьёт, не объясняя ничего.       Такито был прав. И это замечали все. Санеми не жалел никого и никого по-настоящему не учил. Кроме неё. Во время их схваток он коротко, отрывисто указывал на её ошибки: «Слишком широкий замах!», «Корпус вперёд!», «Не смотри на мои глаза, смотри на плечи!». Эти команды, выкрикиваемые сквозь стиснутые зубы, были обращены к ней, но их слушали и запоминали все остальные ученики. Она невольно стала их проводником к знаниям сурового учителя.       Шесть дней, как раскалённая сталь под молотом — болезненно и преображающе. Санеми изображал стену из льда и ярости, но внутри его разрывало. Он следил за ней. Всё время. Он видел, как она умывалась у колодца, как солнце играло на её мокрой шее. Наблюдал, как она ловко лепит онигири и смеётся с другими учениками. Как-то раз они сварили рыбный суп — его аромат донёсся до него, вызвав щемящее, глупое воспоминание о тепле, которого не было уже много лет. Он попробовал ту похлёбку позже, украдкой. Она была хороша. Он швырнул черпак, будто обжёгся.       Но больше всего сводило с ума утро. Он вставал на рассвете и шёл к окну — каждый раз видя одно и то же: Тамара, уже вспотевшая после пробежки, делала растяжку на сером камне. Её движения были полны сосредоточенной грации, лицо — безмятежной решимости. Он не мог оторвать взгляда. Это бесило его до глубины души.       Что в ней такого? Просто девчонка. Должна была сломаться. А она не ломается.Он боролся с собой. Каждое утро давал слово не смотреть. Каждый раз проигрывал. Это притяжение было физическим — тянущая боль в груди, навязчивое, иступляющее желание. Но ярость на тренировках, его беспощадные удары — это была не только наука. Это была попытка выжечь это чувство, убить его в зародыше. Если она сломается — оно исчезнет. Но она не ломалась. Она вставала. И с каждым днём эта её упрямая воля раскалывала его ледяную скорлупу всё сильнее. Чувство не угасало — оно разрывало его изнутри, становилось невыносимым. На третий день он поймал себя на мысли, что ждёт утра, чтобы снова увидеть её у камня. На четвертый — уже не ругал себя, а просто смотрел, подавленный этой тихой потребностью. К пятому дню стало ясно: так больше нельзя. Он должен подойти. Должен что-то сказать. Это тянется слишком долго и терзает его так, как не терзал ни один демон. Нужно решить это — грубо, прямо, одним разговором. Либо он прогонит её окончательно, либо… Или он просто сойдёт с ума, наблюдая за ней из тени, как призрак, жаждущий тепла.И когда на шестое утро она снова вышла на свою пробежку, он, стиснув зубы, принял решение. Сегодня. После заката. Он найдёт её и всё выскажет. Чтобы это ни было — ярость, признание или приказ убираться прочь — но это должно закончиться. Или начаться.       Вечером, когда в общей спальне стало невыносимо душно, Тамара выбралась под открытое небо и устроилась под деревом, глядя на звёзды. Санеми уже полчаса ходил кругами вокруг общей спальни. Внутри всё кипело. Он не мог понять, зачем ему это нужно. Какая-то девчонка, которая его раздражает, сидит одна под деревом. Зачем к ней подходить? Чтобы что? Выглядеть как идиот, который пристает к ученице? Глупость. Он просто хотел проверить, почему она не спит. Контроль территории, не более. Он чертыхнулся про себя и все же решился. Вдруг свет луны перекрыла высокая тень. Тамара вскочила и поклонилась. — Добрый вечер, уважаемый Столп Ветра! — Что ты тут делаешь? — спросил Санеми, пытаясь придать голосу максимально суровые нотки. — Тренировки было мало? — Нет, что вы! Просто… очень душно в спальнях. Я не люблю долго находиться в общественных помещениях. Он молча постоял, борясь с желанием развернуться и уйти. Но его ноги, казалось, приняли собственное решение. Он тяжело опустился на траву неподалеку, не глядя на неё. — Ты сегодня снова сделала ту же ошибку, — говорил он, сверля взглядом ствол дерева. — Завтра исправишь. — Да. Набравшись смелости, она тихо сказала: — Вы… обращаетесь со мной мягче, чем с другими. Учите.       Он резко повернул голову, и его глаза сверкнули в темноте. Санеми молчал несколько секунд, жадно и зло всматриваясь в её лицо. Лунный свет безжалостно подчеркивал результат его рук: свежий багровый кровоподтек на скуле, распухшую губу и россыпь мелких ссадин, оставленных его деревянным мечом. Он смотрел на эти побои, и внутри него всколыхнулось нечто темное, похожее на глухое раздражение вперемешку с необъяснимым чувством вины, которое он тут же подавил. — Мягче? — удивился он, кивнув на её разбитое лицо. — Я тебя до полусмерти избиваю каждый день. Посмотри на себя, на тебе живого места нет. — Но вы объясняете, — настаивала она, не отводя взгляда. — Остальных вы просто бьёте. Меня — учите. Я вижу разницу. Санеми сжал кулаки так, что хрустнули суставы, и снова отвернулся, не выдержав её спокойного, всевидящего взора. — Потому что ты невыносимо упряма, — наконец выдохнул он. — И глупа. И лезешь туда, куда умные не полезут. И… подаёшь надежды. Я не собираюсь тратить время на безнадёжных. Ты — не безнадёжна.       Он говорил сухо, без эмоций, но для Тамары это прозвучало как высшая похвала. Она чувствовала, как заливается краской, и благодарила судьбу за темноту. В тот момент, пока он сидел рядом, Тамара поймала его взгляд на себе. Он смотрел на её профиль, думая, что она не замечает. А она заметила. И это заставило её сердце бешено колотиться. Санеми смотрел на её лицо, и его обычно невозмутимый, яростный взгляд на мгновение потерял свою стальную твердость. В свете луны он видел изгиб её шеи, упрямый подбородок и то, как мягко подрагивают ресницы. Он почувствовал странное, неприятное трепетание где-то в груди — ощущение, которое было совершенно чуждым для Столпа Ветра. Это было похоже на падение с огромной высоты, когда захватывает дух и сердце ухает вниз. Он сглотнул, чувствуя себя пойманным с поличным и совершенно беспомощным перед этим внезапным, необъяснимым чувством. Он тут же яростно отвернулся, смотря в ночь, проклиная себя за эту минутную слабость.       В тишине, нарушаемой только шелестом листьев, она набралась смелости и осторожно спросила: — Шинадзугава-сан… а что с вашим братом? С Геньей? Он замолчал. Не сразу. Не резко. Его плечи под белым хаори едва заметно напряглись, словно под невидимой тяжестью. Он не отвернулся, но его взгляд, устремленный в темноту, стал глубже, отдаленнее. — Не сейчас, — прозвучало наконец, и его голос был неожиданно тихим, лишенным привычной хрипоты. — Не про это… сейчас не хочу. Она услышала в его словах не стену, а усталость, тяжёлую, как камень. Тамара кивнула, хотя он, возможно, и не видел этого в темноте. — Хорошо, — тихо сказала она. Потом, сделав небольшой паузу, добавила чуть твёрже, чтобы он понял всю серьёзность её намерений: — Но я… я буду рядом. Если… когда захотите об этом сказать. Я буду слушать.       Он не ответил. Лишь стиснул челюсть, и тень скользнула по его профилю. А потом случилось нечто, от чего у Тамары перехватило дыхание. Его рука — та самая, огромная, покрытая шрамами и мозолями, — двинулась. Не резко, а почти нерешительно. Его пальцы коснулись её руки, лежавшей на коленях. Не взяли её, не сжали. Просто легли поверх её костяшек, грубые и тёплые, всего на одно короткое, пылающее мгновение. Касание длилось меньше, чем удар сердца. За этот миг он не смотрел на неё. Прошло несколько томительных секунд, наполненных только звуком их дыхания и треском цикад. — Ты мне нравишься, Уэда, — выдохнул он вдруг, грубо и прямо, будто вырвав слова силой. Он не смотрел на неё. — Возможно, когда-нибудь... если мы не умрём в этой мясорубке... я бы хотел попробовать с тобой что-то. Слова повисли в воздухе, острые и невероятные. Тамара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё внутри замолкло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. — Я... я тоже так думаю, Шинадзугава-сан, — прошептала она, и голос её дрогнул.       Он повернул голову, и его взгляд, горячий и требовательный, впился в неё. — Перестань меня так называть, — прорезал он тишину. — Я — Санеми. Произнести его имя было невыразимо труднее, чем принять бой. Оно застряло у неё в горле, обожгло губы. — Да... Санэ... ми... — вышло сдавленно, неровно, будто она пробивала стену. Его имя на её языке звучало непривычно, интимно и страшно.       Он услышал эту дрожь. Увидел, как сомкнулись её ресницы, как сжались пальцы на коленях. В его собственных глазах, в той глубине, куда он редко допускал кого-либо, что-то дрогнуло и смягчилось. Это было не просто признание. Это был мост, хрупкий и опасный, перекинутый через пропасть между их мирами. Он резко поднялся, словно испугавшись этой хрупкости. — Завтра твоя последняя тренировка. Я всё, чему могу научить за это время, показал. Дальше — к следующему столпу.       Он поднялся и ушёл, не попрощавшись. Он повернулся, чтобы уйти, но на шаге бросил через плечо, уже почти скрывшись в тени: — И мажь эти синяки мазью, которую дала Кочо. У тебя красивое лицо. И он исчез. На лице Тамары, ещё секунду назад застывшем в сосредоточенной серьёзности, будто взошло солнце. По её губам, приоткрытым от лёгкого, прерывистого дыхания, пробежала мягкая, светлая улыбка. Она не сдерживала её. Это было чистое, тихое сияние, преобразившее всё её утомлённое лицо. И в ночную тишину, вслед ему, уплыл твёрдый, тёплый шёпот: — Я буду, Санеми. Обещание. Себе и ему. Они оба его услышали.       Утром состоялась итоговая тренировка. Она была такой же яростной, но в её движениях уже читалась не слепая отвага, а расчётливая решимость. Она атаковала, как он и требовал. И в конце, отбросив её удар, он кивнул. — Довольно. Готова. Можешь идти. В его глазах она снова увидела то странное, сложное выражение — одобрение, смешанное с какой-то отстранённой грустью. Она подошла и низко поклонилась. — До свидания, уважаемый Столп Ветра. Спасибо за науку.       Он стоял, скрестив руки, и смотрел на неё. Потом тихо, так, что слышала только она, сказал: — Увидимся, Тамара. Он впервые назвал её по имени. От этого в груди что-то ёкнуло, а дыхание перехватило. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, развернулась и пошла к воротам, чувствуя его взгляд на своей спине. Ветер, что всегда был с ним, теперь дул ей вслед, и он уже не казался таким ледяным.