Искры в урагане

      Ещё несколько дней упорства, и Тамара поняла: бревна победили её. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Парни, хоть и с надрывом, справлялись. Кто-то отрывал связку на несколько секунд, кто-то взваливал на предплечья. Она же не могла даже этого.       Она подходила к связке с решимостью, занимала стойку, впивалась пальцами в грубую кору, сливаясь с ритмом своего Дыхания. Внутри нее гремел гром, по венам бежали разряды мнимой молнии. Но когда она рванула, пытаясь поднять, сдвинуть, хоть как-то воздействовать на эту мертвую тяжесть, ничего не происходило. Мышцы спины и ног натягивались до боли, сухожилия звенели, из груди вырывался хрип. Бревна же лежали, будто вросли в землю. Её сила, острая и взрывная, разбивалась о непоколебимую массу, как волна о скалу. В лучшем случае связка лишь с отвратительным скрипом чуть сдвигалась на месте, перекатываясь на пару сантиметров и прижимая её к земле. Это была не тренировка, а унизительное доказательство её пределов.       В очередной раз, когда она, побагровев от натуги, безуспешно пыталась сдвинуть неподъемную ношу, к ней подошёл Генья. Его тень упала на потную спину Тамары. Он наблюдал за её мучениями несколько минут, молча и сосредоточенно. На его лице не было ни привычной усмешки, ни насмешки — только спокойная, почти отстранённая серьезность.       — Эй, Уэда, — произнёс он негромко, но так, что его голос чётко прозвучал сквозь её тяжёлое дыхание. — Ты убиваешь спину, а не бревно. Разве брат… — он сделал едва заметную паузу, — …то есть, Столп Ветра, не вбивал тебе в башку, что вся сила — отсюда?       Он не тыкал пальцем в висок, а просто пристально посмотрел ей в глаза, когда она, наконец, отпустила ношу и обернулась, вытирая потный лоб грязной рукой. В её взгляде читались и злость, и отчаяние, и вопрос. Генья продолжил, чуть помедлив:       — Химеджима-сан не знает слова «хватит». Если не будешь следить за дыханием, связки лопнут раньше, чем ты сдвинешь эту кучу дров.       Тамара честно призналась, что Гёмей пугает её своей монументальностью. Они посмеялись над тем, как Иноске пытался бодаться с камнями, и как Танджиро умудряется сохранять оптимизм даже в таком аду.       Затем Генья спросил, как ей дались тренировки после того, как он и Танджиро покинули лагерь Гёмея. Он с уважением отметил, что немногие добираются до финала подготовки Столпа Камня, сохранив боевой дух. Именно в этот момент он упомянул, что Танджиро мельком слышал о её успехах в лагере Ветра.       Генья долго мялся, прежде чем решиться заговорить о личном. Он начал издалека, неловко теребя пальцами край хаори:       — Скажи... когда ты была у него... Санеми хотя бы раз упомянул обо мне? Или он по-прежнему считает, что мне не место в истребителях?       Тамара на секунду отвела взгляд. Ей меньше всего хотелось лгать Генье, но правда была колючей.       — Нет, Генья. Он ничего не говорил о тебе, — тихо ответила она. — Ты же знаешь своего брата. Когда дело касается тех, кто ему дорог, он превращается в немую скалу.       Разговор тек плавно, и Тамара, видя, как Генья поник после её ответа, решила открыться ему до конца, чтобы хоть немного смягчить горечь. Она расслабилась и проболталась:       — Он сложный человек, Генья. Слишком часто прячет заботу за яростью. Но, знаешь... кажется, он мне нравится. И, кажется, это взаимно. Хотя признать это для него — всё равно что харакири сделать. Но поверь, его молчание о тебе — это не безразличие. Это его способ не сойти с ума от страха за тебя       Генья вскинул брови, едва не выронив флягу, но Тамара продолжала, понизив голос, будто выдавала величайшую тайну:       — Знаешь, в его лагере был сущий ад. Он избивал всех до полусмерти, просто вышвыривал парней с татами, не говоря ни слова. Но со мной всё было иначе. Когда мы сходились в спарринге, он не просто бил — он учил.       Она начертила прутиком на земле линию, повторяя движение клинка.       — Каждый раз, когда я совершала ошибку, он останавливался и рычал мне прямо в лицо, как нужно поставить стопу или довернуть кисть. Он тратил на меня часы, разбирая мои удары, пока остальные просто валялись в стороне. Знаешь, я видела, как он смотрел... В его глазах была не просто ярость.       Будто он сам пугался того, что не может просто пройти мимо. Именно тогда, под градом его ударов и резких наставлений, я поняла: я ему не безразлична. Он выделял меня среди всех. Только со мной он разговаривал, пусть и через крик.       Генья тихо хмыкнул. В его взгляде мелькнула редкая, тёплая искра — радость за брата, — но почти сразу её сменила привычная грусть.       — Рад, что он встретил тебя, — тихо сказал он, глядя на свои руки. — Ты… похожа на него. Но он не всегда был таким. Он убил нашу мать, когда та превратилась в демона и убила младших. А я… я был слишком мал, чтобы понять, через что он прошёл. И обвинил его в её смерти.       Тамара замерла. Слова Геньи повисли в воздухе холодной, тяжёлой пеленой, и на мгновение ей показалось, что она снова под ледяным водопадом — дыхание перехватывает, а тело немеет.        — Это… ужасно, — выдохнула она наконец, и её голос прозвучал приглушённо, будто она боялась спугнуть хрупкую тишину. — Просто немыслимо ужасно. Для вас обоих.       Она подняла на него взгляд, и в её глазах не было жалости — только глубокая, сосредоточенная серьезность, та самая, что появлялась у неё перед самым сложным ударом.       — Но ты же видишь, какой он сейчас? Он — хороший человек. Жесткий, колючий, но… хороший. Он защищает людей. Он учил меня, — её голос окреп. — Может быть… может быть, пора уже простить? И себя, и его. Я уверена, в глубине души он всё понимает.       — Я подходил к нему, — глухо сказал Генья, сжимая кулаки на коленях. — Не раз. Пытался заговорить… сказать, что я здесь. Но он не слушал. Он отворачивался. Его взбесило, что у меня нет Дыхания… Но я всё равно здесь.       — Я уверена, он так не думает. Не по-настоящему, — Тамара наклонилась, пытаясь поймать его взгляд. — Он просто… очень зол. И очень, до боли упрям. Его ярость — это стена, которую он сам и построил. За ней скрывается всё то же отчаяние, что и у тебя. Вы оба ранены одним и тем же ножом, Генья.       — Я верю, что он справится, — наконец тихо произнёс он, и в его голосе пробилась усталая, но твёрдая надежда. — Он сильный. Сильнее своей ярости. И когда-нибудь он с ней совладает. И… может быть, даже сможет простить. Простить меня. Или хотя бы перестать видеть в каждом моём взгляде тот самый день.       Он вздохнул, и этот вздох звучал как свинцовая гиря.       — Но я не думаю, что это случится скоро. Его гнев — это не просто стена, Тамара. Это целая крепость, которую он десять лет выстраивал, камень за камнем. И ключи от ворот он давно выбросил.       Генья посмотрел на неё, и в его глазах была не грусть, а спокойная, трезвая ясность человека, который смерил дистанцию и знает, что путь будет долгим.       — Так что я буду здесь. Буду рядом. Даже если он смотрит сквозь меня. Это всё, что я могу сделать — быть тем, кто тихо гребёт к нему в этой темноте, даже не зная, есть ли там берег. А уж сойдёт он на него или нет, и когда… Это уже его выбор. Не в этом году. Может, не в следующем. Но я буду грести.                     

***

      Когда Тамара совсем выбивалась из сил после упражнений с бревнами, Генья находил способ вернуть ей улыбку. Он подсаживался к ней, когда вокруг не было лишних глаз, и с серьезным, почти торжественным лицом начинал показывать нехитрые фокусы.       — Смотри, Уэда, — бурчал он, доставая из-за уха пустую гильзу или мелкий речной камешек. — Это магия, не иначе.       Он ловко перекатывал монетки по костяшкам пальцев, заставляя их исчезать и появляться в самых неожиданных местах, или завязывал сложные узлы на веревке одной рукой. Его движения были чуть неуклюжими из-за волнения, но Тамара искренне смеялась, глядя, как этот суровый, огромный парень старается её развеселить. Эти маленькие представления становились их секретом, островком нормальной жизни посреди изнурительной подготовки. Генья, несмотря на свою внешнюю угрюмость, рядом с Тамарой становился обычным подростком, который хотел хоть ненадолго забыть о монстрах. Его шутки были немного неловкими, по-мальчишески прямолинейными, но очень искренними.       В последующие дни они стали почти неразлучны во время коротких перерывов. Генья выходил с ней на пробежки, старательно подстраивая свой широкий шаг под её ритм, чтобы им было удобнее разговаривать. Он общался с Тамарой как с обретенной сестрой, с какой-то робкой надеждой заглядывая ей в лицо — ему казалось, что если он будет рядом с той, кто дорога брату, то и сам станет к нему на шаг ближе.       — Генья, — тихо позвала она, во время утреннего бега. — Расскажи мне то, что знает о нём только брат.       — Он… он очень любит охаги, — вдруг произнес он с грустной улыбкой , не отставая от неё, —  когда мы были маленькими и голодали, он мог не есть два дня, чтобы отдать свой кусок нам. Он делал вид, что не голоден, ворчал, что еда невкусная, лишь бы мы не чувствовали вины.       Генья поднял взгляд на Тамару, и в его глазах блеснула невысказанная боль.       Ночью, когда лагерь Гёмея погружался в тяжелую, давящую тишину, а Генья и остальные ученики засыпали от изнеможения, Тамара оставалась один на один со своими мыслями. Она лежала на жестком футоне, вглядываясь в темноту, и каждую ночь неимоверно скучала по Санеми. Тоска была острой, как лезвие ничирина. Тамара ловила себя на том, что прислушивается к свисту ветра в ущелье, надеясь, что этот порыв принесет хоть какую-то весточку от него. Она прижимала ладонь к груди, пытаясь унять это тягучее чувство, и шептала себе, что должна выстоять — ради него, ради их следующей встречи. И только когда силы окончательно покидали её, а тело становилось свинцовым, Тамара забывалась коротким, тревожным сном.              

***

      Генья несколько минут стоял перед своей связкой, принимая разные стойки, пытаясь найти точку опоры. Он обхватывал грубые бревна, напрягался до дрожи в руках, но связка лишь с глухим стуком перекатывалась, не желая отрываться от земли. Ему удавалось лишь приподнять её, перенести тяжесть на сведённые предплечья, на несколько секунд удерживая в таком подвешенном состоянии, прежде чем сдавленный стон вырывался из его груди, и он был вынужден бросить ношу обратно. Поднять её над головой, как того требовала идеальная форма упражнения, он не мог. В конце концов, выбившись из сил и покрывшись липким потом, он просто сел рядом с Тамарой на землю, молча и тяжело дыша. Тамара, переводя дух и вытирая лоб, села рядом. Её взгляд невольно возвращался к его лицу, к глазам, в которых мелькало что-то тяжёлое и невысказанное. Казалось, он собирался с мыслями, прежде чем нарушить тишину между ними.       — Есть ещё одна вещь, — начал он наконец, и его голос прозвучал приглушённо, будто он говорил в первую очередь сам с собой. — Он совсем не выносит тишины. Понимаешь, почему он вечно кричит и злится? В тишине к нему возвращаются голоса. Тех, кого он не спас. Нашей матери… братьев, сестёр. Ему постоянно нужен шум вокруг: ветер, лязг стали, крики — что угодно, лишь бы не оставаться наедине с этой… пустотой. И его шрамы… — парень сглотнул. — Санеми никогда не говорит об этом, но он помнит историю каждого из них. Большинство он получил, закрывая собой других. Он всегда подставляется первым, потому что считает свою жизнь менее ценной, чем жизнь любого, кто стоит у него за спиной.       Тамара слушала, и её сердце сжималось от нежности к этому невыносимому, израненному мужчине. Теперь она понимала, почему он так яростно учил её — он просто не мог позволить ещё одной жизни, ставшей ему дорогой, оборваться у него на глазах.       — Он не злой, Тамара-сан, — прошептал Генья, глядя на неё с надеждой. — Он просто… выжжен изнутри. Пожалуйста, будь тем шумом, который заглушит его призраков.       Для него Тамара стала не просто знакомой, а живым мостиком к брату, до которого он сам не смел дотянуться. Генья чувствовал, что через неё он может передать Санеми ту теплоту, которую тот никогда не принял бы от него лично.       — Ты... — Генья остановился и посмотрел на неё с надеждой. — Ты ведь не бросишь его, правда? Даже если он будет гнать тебя? Он такой... потому что боится снова кого-то потерять.       Тамара лишь мягко улыбнулась, и Генья понял без слов: эта девушка сильнее, чем кажется, и она — именно тот человек, который сможет выстоять под штормом по имени Санеми.       

***

      Солнце стояло в зените, выжигая последние следы тени на тренировочной площадке Гёмея. Тамара стояла перед связкой из трёх колоссальных брёвен, которая выглядела как насмешка над самой идеей гравитации. Её задача была проста и невозможна: поднять это.       Первая проблема заключалась даже не в весе, а в том, чтобы подлезть под эту махину. Она присела, пытаясь втиснуть плечи под грубую верёвку. Кора, словно наждак, тут же принялась сдирать кожу с её предплечий.       — Ох, смотрю, начался сеанс братания с деревом, — раздался знакомый голос с ноткой сладкой язвительности. Генья, уже завершивший свой подход (его связка лишь на мгновение оторвалась от земли, что уже было победой), развалился на валуне, как султан. — Ты ему песни поёшь или признание в любви пишешь? Могу подсказать парочку нежных слов, они любят, когда их называют «пышненькими».       Тамара, покраснев от усилий и раздражения, лишь хрипло выдохнула.       — Не... мешай...       — Мешать? Я? — Генья приложил руку к сердцу с преувеличенной обидой. — Я твой главный болельщик! Смотри, все уже закончили, а ты всё ещё на стадии знакомства с инвентарём. Если бы эти брёвна были демонами, ты бы уже умерла от старости, пока выбирала угол атаки. Давай, Червячок, подкопайся под него хоть немного!       Она снова попыталась занять позицию, но связка лишь безразлично покатилась на пару сантиметров, едва не защемив ей пальцы.       — Браво! — Генья аплодировал, не вставая. — Первый шаг! Вернее, первое перекатывание! Только вот цель — поднять, а не поиграть в футбол. Хочешь, я принесу тебе клюшку?       — Заткнись, Генья, — выдохнула она, чувствуя, как смех других учеников жжёт ей спину.       — О, в голосе появились искорки! — обрадовался он. — Уже теплее! Но для подъёма нужны не искорки, а пожар. Представь, что это голова Санеми, который снова назвал тебя «сопливой помехой». Злости прибавилось? Отлично! Теперь представь, что он при этом ещё и смеётся. Вот таким противным, гадким смехом. Ха-ха!        Неожиданно его тон на секунду сменился, стал низким и почти деловым.       — Лопатки вместе. Пресс в камень. Ноги упираются в землю, как будто ты хочешь продавить её к центру планеты. Не пытайся поднять — пытайся оттолкнуть от себя землю. Резко.       Тамара, ведомая смесью ярости и его инструкцией, вдохнула и рванула. Мускулы взвыли, спина загорелась. Связка дёрнулась, и на долю секунды её край оторвался от пыли. Это был микрон. Мгновение. Но это было что-то.       — УУУУХ! — вырвалось у неё, и она рухнула под весом, который тут же придавил её обратно.       Но Генья уже ликовал.       — Видал?! Видал?! Она пошевелила его! Эта малявка пошевелила чудовище! — кричал он всем вокруг, как зазывала. — Записывайте в историю: сегодня, в полдень, Тамара-Червячок заставила дерево вздрогнуть от страха! Давай, сестрёнка, теперь вылезай оттуда, пока оно не решило отомстить!       Он помог ей, почти вытащив из-под ноши. Тамара лежала на спине, покрытая пылью и мелкими щепками, её грудь ходила ходуном. Но в уголках её губ дрожала победоносная ухмылка.       Генья плюхнулся рядом, протягивая флягу с преувеличенным почтением, как оруженосец рыцарю.       — Для нашей героини. Победителя неподвижных объектов.       Тамара сделала глоток, а потом, не моргнув глазом, вылила остатки ему на голову.       — АГА! Вот это дух! — взревел Генья, вскакивая. — Напала на благодетеля! На того, кто морально поддерживал!       — Поддерживал? — она поднялась на локти, глаза сверкали. — Ты называл меня Червячком! Тебе лучше бежать!        — А ты оправдала ожидания! Медленная, но упрямая! — Он уже пятился, пока она поднималась. — И смотри, какая резвая стала после отдыха! Прямо гепард!        — Сейчас я покажу тебе гепарда! — Тамара сорвалась с места.       Генья с визгом, который не шёл ни в какое сравнение с его суровым обликом, рванул прочь. По лагерю понеслась погоня: мокрый, хохочащий Генья и разъярённая, но сияющая Тамара, которая внезапно забыла всю свою усталость.       Гёмей Химэджима, наблюдавший за этим вдалеке, медленно кивнул. Две тяжёлые капли скатились по его щекам.       — Хороший... звук, — пророкотал он. — Смех... после тяжёлой работы... это правильно.       

***

      Пока Танджиро, Иноске и Генья проводили долгие часы у валуна, пытаясь убедить его переместиться в пространстве с помощью аргументов разной степени убедительности (Танджиро вежливо уговаривал, Иноске пытался с ним «пободаться», а Генья мрачно упирался лбом в камень, видимо, надеясь передать ему своё упрямство по телепатии), Тамара вела свою личную войну.       Она наконец-то поняла, как подхватить связку и перевалить её на сведённые предплечья. Весь день она истязала эти три бревна, поднимая, держа несколько секунд и роняя с оглушительным грохотом. К вечеру от неё шел лёгкий пар, а взгляд стал стеклянным от фанатичной решимости. Она мысленно приковала себя цепью к этому месту. Генья, уже поужинав и помывшись, вышел и обнаружил её всё там же, в пыли и сумерках.       — Ну что, генерал осады? — спросил он, усаживаясь на соседний камень. — Планируешь ночевать здесь? Я могу принести подушку. Или, может, ты ждёшь, пока брёвна дадут ростки и станут легче?       — Уйду, когда подниму, — сквозь зубы процедила Тамара, даже не глядя на него.       — Отличный план. А тем временем твой ужин остывает, превращаясь в исторический артефакт. Через час его уже будут изучать в музее как «древнюю рисовую лепёшку эпохи отчаяния».       — Завтра, — сказала она.       — «Завтра» — любимое слово неудачников и оптимистов, — философски заметил Генья. — У тебя мышцы уже дрожат, как лист клёна в ураган. Ты сейчас упадёшь не от бревна, а от голодного обморока. Представляю заголовок: «Истребитель повержена не демоном, а собственным упрямством». Не героично.       — Генья, — она наконец повернула к нему разгоряченное, перепачканное землей лицо. — Помолчи. Пожалуйста. Одну минуту.       Он замер, приподняв брови в ожидании очередной попытки, которая закончится привычным грохотом.       Но Тамара закрыла глаза. Она не просто дышала — она втянула воздух так, будто хотела вобрать в себя всю тишину вечера. В её сознании тело превратилось в лук. Ноги, впившиеся в землю, — упор. Спина и пресс, налитые свинцовой усталостью, — тугой изгиб древка. А эти невыносимые бревна на предплечьях… они были не грузом. Они были наконечником стрелы.       Она направила весь кислород, всю ярость, всё отчаяние и упрямство этого дня в ноги. Сухожилия натянулись с едва слышным, болезненным щелчком. Это была не тетива — это была живая стальная пружина.       И она выстрелила.       Её тело, согнутое под весом, вдруг распрямилось, как освобожденная лоза.        Генья, собиравшийся выкинуть  очередную остроту, буквально поймал её на языке. Его рот открылся. Потом открылся ещё шире. Восторг, чистейший и дикий, как удар молнии, озарил его лицо. Он вскочил, не веря глазам. Это было невозможно. Это было прекрасно.       С глухим, победным стуком бревна рухнули на землю. Следом за ними, почти беззвучно, осела и Тамара, растянувшись рядом со своей поверженной ношей. Дыхание у неё было не ровным, а бешеным, срывающимся, будто она только что вынырнула со дна океана.       Генья подбежал, всё ещё не находя слов. Он просто смотрел на неё, а на его лице бушевала буря из удивления, гордости и лёгкого страха за её рассудок.       Тамара, не открывая глаз, прохрипела:       — Воды... И... доползти... до той миски... с рисом... что ты... зря... остывать оставил...       Генья фыркнул, и этот фырк перешёл в сдавленный, счастливый смех.       — Приказано — исполнено, генерал, — сказал он, уже наклоняясь, чтобы помочь ей встать. —  Этот исторический артефакт теперь надо съесть с особым почтением.