Domestic Protocol

Для упрощения чтения — курсивом выделены реплики Эдельроз. И да, они почти все взяты из игры.

После кухни они почти не разговаривали. Это было негласное соглашение — не проверять, насколько глубоко можно зайти, и не выяснять, что именно там обнаружится. Нет, стоп, погодите. У них были деловые и не очень переписки в KIM, и конечно же они выходили на миссии (как вдвоем, так и раздельно). Сказать, что они почти не разговаривали будет неправильным. Они скорее… не лезли друг другу в душу. Не потому, что сказать было нечего, а скорее потому, что произнести это вслух внезапно стало опасно. Словно само спокойствие стало хрупким и ломким, как резина в мороз, и стоило дать ему имя — оно рассыпалось бы, оставив после себя неловкость и пустое «ну и зачем это все». Эдельроз слишком хорошо знала это ощущение — момент, когда лучше промолчать, чем потом собирать себя по частям. Вечер сложился в нечто тихое и обыденное. Слишком обыденное. Эдельроз что-то долго создавала в кузнице, тщательно высчитывая необходимые ресурсы и выставляя нужное время. Механические расчёты успокаивали — цифры не требовали честности и не задавали лишних вопросов. Она не замечала усталости, пока не услышала звук входящего сообщения. — Кто может это быть в такой час?.. Девушка устало протерла лоб рукой и наконец оторвалась от странной конструкции, что продолжила претворять чертеж в жизнь. Края дня притупились окончательно, когда она глупо уставилась на сообщение от Артура в неверии. — Есть совет для того, кто застрял в проклятой временной петле? Она уставилась на экран, будто ожидая, что вопрос исчезнет сам по себе. Он почти никогда не спрашивал так прямо, и уж точно не её. Ух ты. На ее простой вопрос «ты в порядке?» он выдал целую тираду из трех сообщений, блуждая в трех соснах и спотыкаясь о буквы-пеньки. Она усмехнулась, качая головой и медля с ответом. Если он писал в таком виде, значит, что-то действительно пошло не так. — Ладно! Ладно, извини. Начнём с простого: насколько ты сейчас пьян? — я не пьн. к возмжн. — Говори честно. — ок. хорошо. — Не могу тебя за это винить. Если бы в Дувири была выпивка, я бы делала то же самое. Почему он спросил ее об этом? Он думал не о прошлом — о будущем, о том, что может повториться. Он знал о временной петле, более того, она не сбрасывала ее больше, чем два раза, один из которых был чтобы спасти все их жизни… — Ты уверен, что хочешь говорить об этом прямо сейчас? Ответ пришёл не сразу. — это единственное состояние, в котором я могу дмать об этом. мне нужно знать всё о дувири. мненадо понять как это чувствовалось на самом деле. чйрез что тебе пришлось пройти. Мне надо знать, что меня ждет. Пожалуйста. Вдох выдох, родная. Ее пальцы задрожали, пока она читала его сбивчивый поток сознания. Он был не в себе и крепко пьян. И именно поэтому она испугалась по-настоящему. «Нет-нет-нет, ты не пойдешь также, не допущу!..» Эдельроз должна была рассказать ему каково это… и к чему приведет его бегство от эмоций. Даже если придется прокрутить себя через мясорубку из воспоминаний. Стиснув зубы покрепче и насильно успокоив дрожь, она принялась печатать ответ. — Долгое время я приклеивала к лицу радостную улыбку и делала вид, что всё в порядке. — Что? Почему? — Потому что фальшивое счастье было лучше всего остального. «Работало до тех пор, пока улыбка не становилась тяжелее, чем всё, от чего пыталась спрятаться.» — Потому что стоило этой улыбке соскользнуть, и внутрь заползало *всё остальное*. Боль. Одиночество. Радость была всего лишь дешёвой маской. Но когда все это исчезает, на смену приходит нечто иное. Нечто похуже. Нечто более коварное. Нечто, что проникает в тебя и съедает целиком. Апатия. — чушь. апатия не может быть хуже этого. Как хорошо, что он не слышал ее смех. Наивно полагать, что, когда эмоции выжигают тебя изнутри, ты остаешься прежним. Нет, ты выцветаешь, как пленка на солнце. Становишься черно-белым, как старое немое кино. Оно не причиняет резкой боли сразу, как если бы тебя ударили под дых. Просто однажды ты обнаруживаешь, что внутри больше ничего не осталось.  — Поверь мне. Это так. Не отпускай свои чувства. Ни сейчас, ни в будущем. Это то, что делает нас людьми. Не наши тела, не то, можем ли мы быть Перенесены во что-то или нет и все такое. Это эмоции. Все до единой. И хорошие, и плохие. Страх. Радость. Гнев. Зависть. Печаль. Иногда даже немного апатии — это нормально. Никогда не отказывайся от них, Артур. Чувствуй все. Каждую секунду. Это единственный способ выжить. И у тебя есть то, чего у меня никогда не было. Пока она печатала это полотно, казалось, она почти не дышала. Из-под юрких пальцев с ярким маникюром лился весь ее опыт в Дувири. Она как-то разом перестала скрывать от него то, что она пережила, только почувствовав опасность в его безразличии к жизни. Ей было плевать на рвущиеся струны глубоко внутри нее, ей было важно донести ему сейчас что он не один. — Что? Почему ты это мне говоришь? — Меня. Эдельроз застыла, глядя на экран, будто это слово могло прожечь его насквозь. У неё перехватило дыхание, будто это слово задело что-то живое. Ауч. Слово легло тяжелее, чем должно было. Ладно, сгорел отсек, гори орбитер. — Ты не один, — написала она наконец. — Я рядом с тобой. Пауза затянулась. Глаз начал дергаться. — Я… ох. Я слишком пьян, чтобы не написать сейчас какую-нибудь глупость. Нам, наверное, стоит остановиться. Но… давай продолжим в другой раз? — Отдохни немного. — черт. мне нужно пойти и прилечь. твоя правда. я слишком пьян для этого. И Скиталец? Серьезно, спасибо. — В любое время, А. На этом разговор и закончился. Слишком мягко. Словно остановка сейчас могла удержать что-то куда худшее. Эдельроз тогда ещё не знала, что он долго не мог уснуть после. Артур отложил устройство и откинулся назад, ощущая, как комната слегка плывёт. В другом конце торгового центра девушка осела на пол сломанной куклой и беззвучно заплакала. Слишком больно. Слишком сильно. Слишком ярко. Зачем она из раза в раз продолжает пытаться в чувства, когда она не умеет? В прошлый раз… В прошлый раз это не закончилось хорошо, верно? Иначе бы она запомнила ту чертову петлю, которая была сброшена. И всё же, прежде чем сон накрыл мужчину, одна мысль не отпускала — резкая и неприятная. Он ещё не знал тогда, что это были не утешение и не поддержка. Это было предупреждение. И кто-то из них обязательно должен был его не услышать.