Последние доверие

Утро третьего дня началось не с битвы. Даниэль проснулся оттого, что полоска солнечного света упала прямо на лицо. Он лежал, слушая привычный уличный гул, и с удивлением осознал, что внутри нет привычной тяжести. Был странный, почти забытый штиль. Вчерашняя ярость улеглась, оставив после себя усталость, но и странное чувство — не победы, а перемирия. С самим собой. Он вышел на кухню, где Себастьян уже колдовал над кофе. — Утро доброе, буревестник, — брат бросил на него оценивающий взгляд. — Выглядишь… человечно. Не приболел? — Заткнись, — буркнул Даниэль, но беззлобно, садясь на стул. Запах свежемолотых зерен был обволакивающим и уютным. — Серьезно, все нормально? Вчера я уж думал, ты стены начнешь крушить после разговора с бабушкой. — Обломался, — честно признался Даниэль, протягивая руку за кружкой. — Потом… Томура помогла. Не специально. Просто была. Себастьян кивнул, понимающе. Он налил кофе и сел напротив. — Она такая. Тихая гавань. Я рад, что вы… ну, не подрались. — Пока что, — усмехнулся Даниэль, но в его тоне не было угрозы. Он сделал глоток. — Что на выходные? — Да вот думал, — Себастьян оживился. — На дачу рвануть. Старичкам-соседям помочь — дров поколоть, крышу на сарае подлатать. Сам обещал еще месяц назад. Воздух, тишина. Ты как? Составишь компанию? От этой твоей академии и бабушки с Лерой на три дня сбежим. Мысль уехать подальше от города, от колледжа, от пронизывающего взгляда Мадлен Витальевны показалась Даниэлю раем. Старая дача, доставшаяся им от деда, — единственное место, где он по-настоящему чувствовал себя в безопасности. Там не было призраков родителей — только память о деде, о летах, проведенных с ним за работой в мастерской. — Да, — он ответил почти сразу. — Отличная идея. — Супер! — лицо Себастьяна озарила улыбка. Он помолчал, покручивая свою кружку. — Слушай, а… Томуру взять? Она ни разу не была. И, честно, мне не хочется ее на два дня оставлять. Если, конечно, ты не против. Вопрос повис в воздухе. Вчерашнее перемирие было шатким. Пригласить девушку брата в их семейное убежище — это уже другой уровень. Это значило впустить ее глубже в свою жизнь. Даниэль почувствовал знакомый спазм тревоги, желание сказать «нет» и отгородиться. Но он вспомнил ее тихий голос: «Ты выглядишь… будто провел день на линии фронта». И свой собственный ответ. Она уже знала о бабушке, о Лере. И не убежала. — Пусть едет, — сказал он, глядя в кофе. — Места хватит. Себастьян хлопнул его по плечу. — Спасибо, братан. Она будет рада. Любит природу, да и просто сменить обстановку. Я ей позвоню. Даниэль допил кофе, чувствуя, как первая легкость утра понемногу сменяется привычным предчувствием. Колледж ждал. И он знал, что Лера Ковалева не оставит свои планы. Но теперь у него был план отступления. Дача. Всего несколько часов — и он сможет вырваться. Дорога в колледж показалась короче. Он парковал мотоцикл, уже мысленно составляя список того, что нужно взять с собой: инструменты, гитару, старые чертежи из дедовой мастерской. Первые две пары прошли на удивление спокойно. Лера сидела через несколько рядов, но не оборачивалась, не строла глазки, не пыталась передать записку. Она вела себя как обычная студентка, внимательно конспектируя лекцию. Это насторожило Даниэля сильнее, чем открытая атака. Он чувствовал себя как мышка, наблюдающая за кошкой, которая притворяется спящей. Такое затишье всегда предвещало бурю. И буря грянула на большой перемене. Он хотел пройти в дальний угол спортзала, где обычно никто не бывал, чтобы просто переждать час в тишине. Короткий путь лежал через малоосвещенный коридор возле подсобки театральной студии. Он уже почти вышел в спортзал, когда услышал за собой быстрые шаги. — Даниэль! Подожди же! Он обернулся. Лера. На лице — не сладкая улыбка, а что-то решительное, почти хищное. Она быстро сократила расстояние между ними. — Ты что, прячешься от меня? — спросила она, и в голосе звучала фальшивая обида. — Я иду по своим делам, Лера. И, как я уже говорил, не хочу общения. — Вот как, — она остановилась прямо перед ним, блокируя выход из коридора. Ее глаза бегали по его лицу, выискивая слабину. Затишье кончилось. — А я хочу. И знаешь, я кое-что поняла. С тобой нельзя по-хорошему. Ты ценишь только силу. Или… угрозу. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что провела маленькое расследование, — ее голос стал тише, интимнее, но от этого лишь страшнее. — Даниэль Беккер. Внук ректора. Живет с братом. А где же мама с папой, а? Преуспевающие бизнесмены, Оливер и Аврора Беккер. Собственная пекарня-кондитерская.Очень мило. У него похолодели руки. Он молчал, сжимая челюсти. — Но странная вещь, — продолжала Лера, наслаждаясь моментом. — Где-то лет шесть назад они… исчезли из твоей жизни. Просто взяли и оставили двух сыновей на попечение бабушки с дедушкой. А потом дедушка… умер. И осталась одна ледяная Мадлен Витальевна. А вы с братом сбежали от нее, как только смогли. Брат стал певцом и ты… ты пишешь песни. Такие душераздирающие, такие полные боли и гнева. Наверное, о них? — Замолчи, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. — Почему? Правда глаза колет? — она сделала шаг ближе. От нее пахло тем же дешевым парфюмом. — Представляю, как твоим «дорогим» родителям было бы приятно узнать, что их сынок выносит сор из избы на всю округу в своих депрессивных текстах. А бабушке… о, бабушке было бы совсем не по душе, если бы по колледжу поползли сплетни, что ее внук — брошенный ребенок с психологическими травмами. Это же как бросает тень на безупречную репутацию семьи Беккер! Она говорила быстро, ядовито, впиваясь в него словами, как иглами. — Чего ты хочешь? — прошипел он, понимая, что попал в капкан. Самый страшный из всех возможных. — Я хочу быть с тобой, — просто сказала она. — Хочу, чтобы мы были вместе. Публично. Ты — мой парень. Все должны это видеть. И тогда я буду хранить твои маленькие секретики. Буду самой преданной и понимающей девушкой. А если нет… — она сделала паузу для драматического эффекта, — тогда завтра вся эта история станет достоянием общественности. В самом сочном виде. Ты станешь жалкой фигурой, объектом жалости и пересудов. А твоя бабушка, я уверена, примет самые… строгие меры. Возможно, даже отчислит, чтобы прекратить скандал. Как думаешь? Его тошнило. Гнев, унижение, беспомощность — все смешалось в ядовитый коктейль. Он хотел ударить ее. Заткнуть ей рот. Сбежать. — Ты сумасшедшая, — выдавил он. — Нет, я целеустремленная, — поправила она. — И у меня хорошие источники. Итак, что выбираешь? Быть со мной и сохранить лицо? Или стать изгоем и разрушить и так хрупкое равновесие в своей семье? Она придвинулась еще ближе, ее лицо было совсем рядом. — Может, скрепим сделку поцелуем? Чтобы ты почувствовал, что не все так плохо? Он резко отпрянул, ударившись спиной о стену. — Не смей. Ее глаза блеснули злорадством. — Ой, какой неприступный. Ладно. Я дам тебе время подумать. До понедельника. В понедельник утром жду твоего ответа. И знай, — ее голос стал ледяным, — если ты попытаешься пожаловаться бабушке или брату, я узнаю. И история станет публичной мгновенно. Играешь по моим правилам, Даниэль. Или не играешь вообще. Она повернулась и, бросив на него последний оценивающий взгляд, исчезла в конце коридора. Даниэль остался стоять, опираясь на холодную стену. Дыхание сбилось, в висках стучало. Он чувствовал себя загнанным зверем. Шантаж. Самый грязный, самый низкий из всех возможных способов. И она знала, куда бить. В самое больное. В его родителей. В его стыд. В его музыку, которая была единственным спасением, а теперь стала оружием против него. Он не помнил, как добрался до раздевалки, как взял свою куртку. Он не пошел на оставшиеся пары. Ему было все равно. Мысли метались, как пойманные птицы: рассказать Себе? Но Лера предупредила — станет только хуже. Обратиться к бабушке? Это было бы равносильно самоубийству. Играть по правилам Леры? Притворяться ее парнем? Целовать ее? Терпеть ее прикосновения? От одной этой мысли его выворачивало наизнанку. Он завел мотоцикл и рванул прочь от колледжа, от этой тюрьмы с розовыми стенами и ядовитыми обитателями. Дом. Он влетел в квартиру, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Себастьян и Томура сидели в гостиной, что-то рассматривая на планшете. Они обернулись на грохот. — Дани? Что случилось? — тревога в голосе брата была немедленной. Даниэль не ответил. Он стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, дрожа от ярости и отчаяния. — Она… эта стерва… — слова рвались наружу рваными, хриплыми обрывками. — Лера… Шантаж… — Что? Какой шантаж? — Себастьян вскочил, подойдя к нему. Томура тоже поднялась, ее лицо было серьезным. — Она узнала! Про родителей! Про то, что они нас оставили! Про песни! Грозится все рассказать! Всему колледжу! Бабушке! — он почти кричал, не в силах сдержать нахлынувшую волну. — Требует, чтобы я стал ее парнем! Чтобы все видели! Иначе уничтожит! Она сумасшедшая! Больная! — Спокойно, спокойно, — попытался взять его за плечи Себастьян, но Даниэль резко дернулся. — Не трогай меня! Ничего не понимаешь! Она все испортит! Все! Мою жизнь! Нашу… нашу тишину! Она будет здесь, везде! Как бабушка, только хуже! Его взгляд упал на Томуру, которая молча стояла, наблюдая. В нем вспыхнул иррациональный гнев. На нее, на эту тишину, на то, что она видит его таким — сломленным, униженным. — И ты! Зачем ты здесь? Чтобы смотреть на это цирк? На жалкого, брошенного сынка, которого теперь еще и шантажирует какая-то психа? Доволен? Видишь, какая у нас дружная семейка? — Даниэль! — резко оборвал его Себастьян. — Это не ее вина! — А чья? Твоя? Моя? Их? — он выкрикнул последнее слово, указывая куда-то в пустоту, туда, где были призраки родителей. Он тяжело дышал, слезы гнева и беспомощности застилали глаза. Он повернулся, чтобы сбежать в свою комнату, запереться, исчезнуть. — Даниэль. Это был негромкий голос Томуры. Он прозвучал так спокойно, так твердо, что заставил его замереть на пороге. Она медленно подошла к нему, но не пыталась прикоснуться. Просто встала рядом, глядя ему в лицо. Ее темные глаза были полны не жалости, а серьезного, глубокого понимания. — Ты сейчас в ловушке, — сказала она тихо, но четко. — И когда животное попадает в ловушку, оно бьется, кусает всех вокруг, даже тех, кто пытается помочь. Это инстинкт. Это страх. Он молчал, сжав челюсти, но не отводя взгляда. — Лера, — продолжила Томура, — она как плохой дрессировщик. Она нашла твою самую большую боль и тычет в нее палкой, чтобы ты прыгал так, как ей нужно. И у тебя есть только три выхода: подчиниться, сломаться или найти способ вырвать эту палку из ее рук. — Какой способ? — хрипло спросил он. — Она сказала, если кому-то расскажу, сделает только хуже. — Возможно, она блефует, — сказал Себастьян, его голос стал жестким, деловым. — Надо проверить ее источники. Кто мог рассказать? Бабушка? Нет, ей это невыгодно. Кто-то из старых знакомых родителей? — Подожди, — Томура подняла руку. Ее взгляд был сосредоточен на Даниэле. — Даниэль, что для тебя самое страшное в ее угрозах? Что о тебе будут знать? Или что… твои родители узнают о твоих песнях? Или реакция бабушки? Вопрос был неожиданным и попал в самую суть. Он задумался, ярость понемногу отступая, уступая место леденящему страху. — Все, — прошептал он. — Но больше всего… что они узнают. Что они услышат, как я… ненавижу их. Как я все это перевариваю в музыке. И что из-за этого бабушка… окончательно вычеркнет меня. Как недостойного. Томура медленно кивнула. — Понятно. Значит, Лера играет не на публичном позоре, а на твоем внутреннем страхе — страхе быть окончательно отвергнутым той семьей, которая у тебя осталась. И на боли от тех, кто тебя уже отверг. Ее слова были как холодный компресс на рану. Болезненно, но проясняюще. — Что же делать? — снова спросил он, и теперь в его голосе звучала не истерика, а отчаянная мольба. Себастьян сел на диван, проводя рукой по лицу. — Вариант «подчиниться» не рассматриваем. Ни за что. — Согласна, — сказала Томура. — Это даст ей власть навсегда. Вариант «сломаться» — это дать ей рассказать. Выдержишь ли ты это, Даниэль? Он замер, представляя себе шепотки за спиной, жалостливые взгляды, ледяной гнев бабушки. И вопросы. Бесконечные вопросы о родителях. — Нет, — честно ответил он. — Не выдержу. — Тогда остается третий вариант, — сказала Томура. — Вырвать палку. Лишить ее оружия. Сделать так, чтобы ее угрозы потеряли силу. — Как? — в один голос спросили Даниэль и Себастьян. Томура на мгновение задумалась. — Страх держится на тайне. На стыде. Что, если… перестать стыдиться? Даниэль смотрел на нее, не понимая. — Я не говорю — выйти и все всем рассказать. Я говорю — принять это внутри. Да, мои родители ушли. Да, это больно. Да, я пишу об этом музыку. И это моя правда. И это не делает меня жалким. Это делает меня сильным, потому что я прошел через это и нашел способ выражать это, а не закапывать внутрь. Если ты перестанешь бояться правды, ее нельзя будет использовать против тебя. — Это… слишком идеалистично, — усомнился Себастьян. — Люди все равно будут судить. — Пусть судят, — спокойно ответила Томура. — Но их суд будет основан на факте, а не на сенсационной сплетне, которую приукрасила Лера. Разница огромная. Один делает тебя жертвой скандала, другой… просто человеком с трудным прошлым. У многих оно есть. Даниэль слушал, и в его голове что-то щелкало. Это был рискованный, почти безумный план. Но в нем был шанс. Шанс не быть марионеткой. — А если бабушка… — начал он. — Бабушка, — перебил Себастьян, и в его глазах вспыхнул огонек, — уже знает. И уже осуждает. От этого не уйти. Но если ты сам придешь к ней и скажешь: «Да, это так. И я не собираюсь это скрывать или стыдиться. И если кто-то попытается использовать это против меня или нашей семьи, я буду драться», это поставит ее перед выбором. Поддержать кровь или поддержать репутацию. И знаешь что? Дед всегда говорил: «Семья — это крепость. Стены могут быть повреждены, но фундамент должен держаться». Она забыла его слова. Но мы — нет. Молчание повисло в комнате. Гнев ушел, оставив после себя пустоту и странную, зыбкую решимость. — Я… не знаю, смогу ли, — признался Даниэль. — Тебе не нужно решать все сейчас, — мягко сказала Томура. — У тебя есть время до понедельника. А пока… нам нужно уезжать. На дачу. На свежий воздух. Подальше от всего этого. Там, может, мысли прояснятся. Даниэль посмотрел на нее, потом на брата. Они оба ждали его решения. Не требовали, не давили. Просто ждали. — Поехали, — сказал он наконец. Дорога на дачу заняла несколько часов. Даниэль ехал на мотоцикле, а Себастьян с Томурой — на его машине. Ветер, свистящий в шлеме, сдувал остатки нервного напряжения. Чем дальше они уезжали от города, тем легче становилось дышать. Дача была старым бревенчатым домом на опушке леса, у небольшого озера. Место, пропитанное воспоминаниями. Здесь дед учил его столярному делу, здесь они с Семой ловили рыбу, здесь Даниэль написал свои первые аккорды. Разгрузив вещи, Себастьян сразу взялся за обещанные дела — пошел колоть дрова и проверять крышу сарая. Даниэль остался с Томурой на веранде. — Хочешь посмотреть мастерскую? — неожиданно для себя предложил он. — Дедову. Я там иногда что-то делаю. Томура кивнула с интересом. — Очень хочу. Мастерская располагалась в отдельном маленьком домике. Внутри пахло деревом, лаком и старостью. На полках стояли банки с гвоздями и шурупами, висели старые, затертые до блеска инструменты. Но на большом верстаке лежали не только они. Там были предметы, явно сделанные руками Даниэля: деревянная фигурка совы с невероятно детализированным оперением, сложная геометрическая шкатулка из разных пород дерева, несколько абстрактных скульптур, где металл сочетался с корягами. Томура подошла к верстаку, рассматривая каждую вещь с благоговейным вниманием. Она не торопилась, не комментировала. Просто смотрела, иногда касаясь пальцами текстуры дерева. — Это… невероятно, — наконец прошептала она. — Они живые. В каждой чувствуется… настроение. Эта сова — она строгая, но мудрая. А эта шкатулка… в ней есть тайна. Ты не просто делаешь вещи, Даниэль. Ты вкладываешь в них историю. Как в песни. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как она изучает его творения. Ее оценка была лишена восторженности, она была глубже. Она видела суть. — Это помогает, — сказал он. — Когда слова не идут, или мысли — каша. Дерево… оно требует сосредоточенности. Ты чувствуешь его под резцом, его сопротивление, его податливость. Это медитация. — Понимаю, — она повернулась к нему. — У меня тоже есть такое. Каллиграфия. Когда ведешь кистью, думать можно только о движении, о форме иероглифа. Все остальное отступает. Они молча постояли в тишине мастерской, наполненной застывшими историями из дерева и металла. — Спасибо, что показал, — сказала Томура. — Спасибо, что… поняла. Вечером они решили готовить ужин вместе. Себастьян принес из погреба картошку и соленые грибы, Томура взялась за овощи, а Даниэль, к всеобщему удивлению, объявил, что сделает дедовы котлеты «по-охотничьи». — Ты умеешь готовить? — удивился Себастьян. — Дед учил. Говорил, мужчина должен уметь и гвоздь забить, и обед приготовить, — сказал Даниэль, уже доставая мясо и лук. Кухня дачи была тесной, но уютной. Они двигались друг вокруг друга, словно давно слаженная команда. Себастьян чистил картошку и рассказывал смешные истории из своей работы, Томура нарезала салат, а Даниэль сосредоточенно месил фарш, добавляя специи по памяти. — Так, паприка, чеснок, немного можжевельника… вот, — он протянул ложку с фаршем Томуре. — Попробуй, достаточно ли соли? Она осторожно попробовала, задумалась. — Мне кажется, чуть больше перца. Он кивнул и добавил. В этот момент их взгляды встретились, и в воздухе повисло что-то новое. Не напряжение, а… понимание. Признание друг в друге человека, который что-то знает, что-то умеет, что-то чувствует. За ужином на веранде при свете керосиновой лампы (электричество на даче было капризным) говорили мало, но атмосфера была мирной. После еды Себастьян, зевнув, объявил, что отходит ко сну после трудового дня. Даниэль и Томура остались сидеть, слушая, как в лесу заводит свою нескончаемую песню сверчок. — Как ты думаешь, — тихо спросил Даниэль, глядя на темное пятно леса, — а что если… не ждать до понедельника? Что если завтра… попробовать? — Попробовать что? — спросила Томура. — Перестать бояться. Хотя бы здесь. Сказать это вслух. Не как стыдную тайну, а как… факт. Чтобы привыкнуть к звуку. Она внимательно посмотрела на него. — Если ты готов. Он глубоко вдохнул, запах хвои и озерной воды заполнил легкие. И начал говорить. Говорить не о шантаже, а о них. Об Оливере и Авроре. Об их пекарне, где пахло ванилью и теплым хлебом. О том, как они смеялись. И о том, как смех постепенно стихал, как их поглощали долги, ссоры, какие-то свои, взрослые и непонятные проблемы. О дне, когда они просто не вернулись домой, оставив записку для бабушки с дедушкой. О годах в ледяном доме Мадлен Витальевны. О смерти деда, которая стала последней каплей. О побеге с Семой. О музыке, которая стала криком, вопросом, единственным способом не сойти с ума. Он говорил долго, и голос его то срывался, то крепчал. Томура молча слушала, не перебивая, не пытаясь утешить. Просто слушала. Когда он закончил, наступила тишина, но теперь она не была гнетущей. Она была очищающей. — Спасибо, — сказала Томура. — За доверие. Они… они, наверное, очень несчастливые люди, твои родители. Потому что оставить такое… это поступок отчаяния или огромной слабости. И их слабость не имеет ничего общего с твоей силой, Даниэль. Он кивнул, чувствуя, как тяжелый камень, который он так долго носил в груди, наконец сдвинулся с места. Он не исчез, но стал легче. — Завтра, — сказал он, — завтра я подумаю, как быть с Лерой. Но теперь… теперь я знаю, за что буду драться. Не за иллюзию безупречности. А за право быть собой. Со всей своей историей. Они еще немного посидели в тишине, а потом разошлись по комнатам. Ложась спать под тяжелым стеганым одеялом, Даниэль впервые за долгое время чувствовал не тревогу перед завтрашним днем, а усталое, но твердое спокойствие. У него была семья — брат, который готов был за него горой. И у него… появился союзник. Тихий, мудрый и невероятно проницательный. Завтра будет новый день. И каким бы трудным он ни был, он будет сражаться не из страха, а из принятия. Это был новый фундамент. И он чувствовал, что этот фундамент — прочен.