Последние доверие

Утро после бури выдалось подозрительно тихим и солнечным. Лучи света, пробивавшиеся сквозь шторы в комнате Даниэля, казались насмешкой после вчерашнего ливня и душевного потрясения. Он проснулся с тяжелой головой, ощущая странную пустоту, как после долгой и изматывающей болезни. Кошмар с Лерой, казалось, отступил, но на его месте образовалась зияющая дыра неопределенности. И где-то на краю сознания маячил образ — резкие черты, серые глаза, колючие слова и неожиданная, твердая рука, протянутая в самый темный момент. Он спустился на кухню, где уже царило оживление. Запах свежесваренного кофе и поджаривающихся тостов. Себастьян что-то весело напевал, разливая по кружкам американо. Томура, склонившись над планшетом, изучала какие-то эскизы. — Сплюнь-плюнь, недоброе утро, — с ироничной улыбкой заметил Себастьян, видя его помятое лицо. — Герой вернулся с поля битвы. Как самочувствие? — Как после битвы, — буркнул Даниэль, опускаясь на стул и протягивая руку к чашке. — Тихо. Слишком тихо. — Тишина после бури — это благо, — философски заметила Томура, откладывая планшет. — Ковалев позвонил Себе рано утром. Официально извинился. Сказал, что Лера сегодня же улетает к тетке в Швейцарию. Надолго. И что мы можем быть абсолютно спокойны. Похоже, он действительно в шоке и хочет замять историю по-крупному. — Это хорошо, — без особой радости произнес Даниэль. Хорошо, но не приносило ожидаемого облегчения. Остался осадок грязи, унижения. И смутная благодарность к той, что помогла вытащить его из этой трясины. Благодарность, которую он еще не знал, как выразить, да и нужно ли. В этот момент в дверь раздался настойчивый, но вежливый стук. Не в звонок, а именно в деревянное полотно двери. — Кому бы так рано? — удивился Себастьян, направляясь в прихожую. Через открытую дверь кухни было слышно приглушенные голоса. Голос Себастьяна, мягкий и вопрошающий. И другой — мужской, знакомый, но сейчас звучавший необычно напряженно. Артем. — …прошу прощения за столь ранний визит, это действительно срочно… можно ли поговорить со всеми? — Конечно, проходи, — ответил Себастьян. В кухню вошел Артем. На видном в общении, добродушном парне не осталось и следа. Он был бледен, под глазами лежали темные круги, волосы всклокочены. В руках он сжимал потрепанный планшет, а взгляд его метался по комнате, избегая встречаться глазами. — Артем? Что случилось? — спросила Томура, первая почувствовав неладное. — Доброе утро. Извините еще раз, что врываюсь… — он сделал паузу, сглотнув. — Это касается Вики. Мне… мне срочно нужно уехать. Сегодня. Прямо сейчас, по сути. — Уехать? Куда? — нахмурился Себастьян. — По работе. Неожиданный вызов. Речь идет о большом контракте, долгосрочном, за границей. В Германии. Мне нужно быть там вчера, чтобы все согласовать, подписать бумаги, начать работу. Это шанс, который не повторяется. Но… — он нервно провел рукой по волосам. — Я не могу взять Вику с собой. Там все будет в подвешенном состоянии сначала, жить придется в отеле, потом искать квартиру… А у нее здесь колледж, учеба, она только втянулась. Бросить все на полпути — неправильно. Даниэль слушал, медленно погружаясь в ледяную оцепенение. Он чувствовал, к чему клонит Артем. И ему это категорически не нравилось. — Понимаю, — осторожно сказала Томура. — И чем мы можем помочь? Артем посмотрел на них, и в его глазах читалась беспомощная мольба. — Я не могу оставить ее одну. Вы знаете, какая она… самостоятельная, да. Но это показуха. Она не ест нормально, когда погружена в работу или учебу. Забывает про сон. А с учетом вчерашней истории… — он бросил быстрый взгляд на Даниэля, — я просто сойду с ума от беспокойства там. Поэтому я пришел с огромной, невероятной просьбой… Не могли бы вы… просто присмотреть за ней? Чтобы она… ну, не ночевала здесь, конечно, но приходила ужинать? Чтобы вы просто знали, что она в порядке? А лучше… — он замялся, выдавливая из себя самое сложное, — лучше, чтобы она пожила у вас какое-то время. Пока я не устроюсь там, не найду нормальное жилье и не смогу ее перевезти. Месяц. Максимум два. Я оплачу все, конечно, ее расходы, еду… Я умоляю. Для меня это вопрос спокойствия. Я доверяю вам. Вика, хоть и ворчит, но… она, кажется, вам тоже. После вчерашнего. В кухне повисла тишина. Себастьян и Томура переглянулись. На их лицах читалось сочувствие и готовность помочь. — Артем, конечно! — первым отозвался Себастьян. — Без вопросов. У нас свободная комната на втором этаже. Она небольшая, но уютная. Вика будет как дома. Мы за ней присмотрим. — Да, абсолютно, — поддержала Томура, улыбаясь. — Не переживай. Пусть собирает вещи и переходит. Для нас это не проблема. Мы рады помочь. Их добродушие, их готовность раскрыть двери дома первому встречному, пусть и соседу, обрушилось на Даниэля как ушат ледяной воды. Все его напряжение, все накопленное за последние недели раздражение, усталость и ярость нашли наконец точку приложения. Не Лера — ее нет. Но эта… эта девчонка, которая уже успела влезть в его жизнь, увидеть его сломанным и униженным, а теперь должна вселиться в его дом? Жить под одной крышей? Дышать одним воздухом? — Нет, — прозвучало резко, грубо, прежде чем он успел обдумать. Все трое повернулись к нему. Артем с недоумением и зарождающейся обидой. Себастьян и Томура — с удивлением. — Дани? — спросил Себастьян. — Я сказал — нет, — повторил Даниэль, вставая. Его голос был низким и опасным. — Это наш дом. Наше личное пространство. Не приют для всех подряд. — Даниэль! — Томура посмотрела на него с упреком. — Что «Даниэль»? — он вспыхнул. — Мы только что выгребли из этого дома одну ментальную проблему! И теперь хотим впустить другую? Она что, безродная? Пусть снимает квартиру, если брат бросает! Зачем ей тут жить? Артем побледнел еще сильнее. — Я… я не бросаю! Это временно! И… и денег на хорошую съемную квартиру сразу у меня нет, все уйдет на обустройство там и залог. Я думал, как о семье… — Мы тебе не семья! — отрезал Даниэль. — Мы соседи. И то — не самые дружелюбные, как ты мог заметить. У нее есть своя голова на плечах. Пусть сама о себе заботится. — Даниэль, хватит! — голос Себастьяна стал твердым, начальственным. — Артем пришел к нам с доверием. Вика помогла тебе вчера, или ты уже забыл? Это самый минимум, что мы можем сделать в ответ. — Она помогла, потому что ей самой было интересно поиграть в детектива и поставить на место «монстра»! — закричал Даниэль, теряя контроль. — Она не из милосердия! А теперь она получит бесплатную квартиру и прислугу в придачу! Удобно! — Ты сейчас говоришь отвратительные вещи, — тихо, но очень четко сказала Томура. Ее глаза сузились. — Вика рисковала, тратила свои деньги, свои связи, чтобы вытащить тебя. А ты… — А я не просил ее об этом! — перебил он. — Я справился бы сам! Это была наглая ложь, и все это знали. Себастьян смотрел на него с разочарованием, граничащим с гневом. — Решение принято, — холодно заявил Себастьян. — Вика переезжает к нам. Твои возражения не принимаются. Этот дом — наш общий, и у меня, и у Томуры тоже есть право голоса. Большинство — за. — Прекрасно! — язвительно бросил Даниэль. — Значит, я теперь в меньшинстве в собственном доме. Замечательно. Делайте что хотите. Но чтобы она не лезла ко мне на глаза. И чтобы ее вещи не валялись в коридоре. И чтобы она не лезла в мою мастерскую. Четкие правила. Он развернулся и, с грохотом отодвинув стул, вышел из кухни, тяжело топая по лестнице наверх. Хлопнул дверью своей комнаты. Внизу повисло тяжелое молчание. Артем смотрел в пол, его лицо выражало замешательство и стыд. — Простите… я не хотел… может, не надо… я как-нибудь… — Нет, Артем, — твердо сказал Себастьян, кладя руку ему на плечо. — Не обращай внимания. Даниэль… он еще не отошел от вчерашнего. Он на взводе. И он всегда был собственником и не любил, когда нарушают его границы. Но это пройдет. Вика будет в безопасности здесь. Иди, готовься к отъезду. Скажи Вике, чтобы собирала необходимые вещи. Она может перейти сегодня в любое время. Артем, все еще смущенный, поблагодарил и ушел. Наверху, в своей комнате, Даниэль стоял у окна, сжав кулаки. Глупая, иррациональная ярость кипела в нем. Он чувствовал себя преданным. Его убежище, его последний оплот — дом — теперь вторгались. И не кем-нибудь, а ею. Девчонкой, которая видела его слабым. Которая теперь будет жить здесь, видеть его каждое утро, знать его привычки, станет частью фона его жизни. После Леры, которая вцепилась в него извне, теперь эта влезет внутрь. Это было невыносимо. Через пару часов он услышал шаги и голоса внизу. Голос Вики, ровный и безэмоциональный. Она пришла. С сумками. Его челюсти свело. Он не вышел поприветствовать. Сидел в своей комнате, делая вид, что занят чертежами. Слышал, как Себастьян и Томура показывают ей комнату, помогают расставлять вещи. Слышал ее короткие, деловые ответы: «Спасибо, я сама», «Здесь поставлю», «Нет, не нужно». Потом шаги на лестнице. Она поднималась в свою комнату. Его дверь была приоткрыта. Он видел, как она проходит по коридору, неся коробку с книгами. Она была в своих обычных черных лосинах и просторной серой футболке, волосы собраны в тугой пучок. Она бросила короткий, ничего не выражающий взгляд в щель его двери, но не остановилась, не поздоровалась. Прошла мимо, как мимо предмета мебели. Это его взбесило еще больше. Он ждал вызова, колкости, саркастического замечания. А получил полное игнорирование. Как будто он был пустым местом в ее новой реальности. С этого момента началась холодная война. Даниэль объявил дом зоной боевых действий. Он выставил четкие, негласные правила, которые тут же начал саботировать. Правило первое: не пересекаться на кухне. Он стал вставать на час раньше, чтобы завтракать в одиночестве. Если заставал там Вику (а она, как выяснилось, была ранней пташкой и любила утренний чай у окна), он демонстративно хмурился, громко ставил посуду, готовил себе кофе, напевая под нос что-то раздражающее, и уходил, хлопнув дверью. Правило второе: не занимать ванную. Он принимал душ по полчаса, зная, что ей тоже нужно собираться в колледж. Однажды она постучала в дверь. — Ты там не утонул еще? У меня пара через сорок минут. — В очереди стоять научись, новенькая, — буркнул он из-за двери, специально включив воду еще сильнее. В ответ он услышал лишь отступяющие шаги. Позже Себастьян сделал ему замечание, но Даниэль отмахнулся: «У меня свой график». Правило третье, самое важное: его мастерская — священная территория. Он повесил на дверь гаража табличку «Private. No entry» (Частная территория. Вход воспрещен). Однажды Томура попросила Вику отнести ему бутерброд, так как он не появился на обеде. Вика, вздохнув, пошла. Постучала. Ответа не последовало. Она осторожно открыла дверь и заглянула внутрь. — Привет. Тебе еду принес… — Ты читать умеешь? — раздался из темноты его ледяной голос. Он сидел на верстаке, в пыли от шлифовки. — На табличке написано. Выходи. — Ладно, ладно, — она поставила тарелку на ящик у входа. — Еда здесь. Не объявляй голодовку из-за принципов. — Мои принципы тебя не должны волновать. И вынеси эту тарелку. Я не принимаю подачки. Она скрипнула зубами, но забрала тарелку и ушла. Больше с едой не приходила. В колледже их вынужденное соседство стало источником сплетен. Они не общались, не садились рядом, но все знали, что они теперь живут в одном доме. Лера исчезла, как и обещал ее отец, но ее призрак витал в виде этих перешептываний. Даниэль чувствовал себя как на иголках. А Вика… Вика просто существовала. Она училась, делала чертежи, иногда оставалась в библиотеке допоздна. Она не пыталась навязать ему общение, но и не избегала его демонстративно. Она была… нейтральна. И это бесило его больше всего. Однажды вечером Томура, уставшая от этой ледяной атмосферы, попыталась устроить примирительный ужин. — Ребята, хватит. Вы живете под одной крышей. Можно же вести себя по-человечески. Даниэль, Вика же ничем тебе не досаждает. Она тихая, чистая, помогает по дому. — Я не просил ее помогать, — мрачно сказал Даниэль, ковыряя вилкой еду. — И я не хочу вести себя «по-человечески». Меня не спрашивали, хочу ли я тут сожителя. — «Сожителя»? — наконец взорвалась Вика. До этого она молча слушала, ее лицо было каменным. — Я что, моль какая-то, которая завелась в ваших щелях? Меня пригласили. Твои родные, кстати. А ты ведешь себя как последний эгоистичный ребенок, у которого отняли песочницу. — Моя «песочница» — это мой дом! И ты в нее влезла без спроса! — Я влезла, потому что мой брат, в панике за меня, попросил людей, которым, как он думал, можно доверять! Он не знал, что один из них — законченный хамало! - О, вот и правда вылезла! Думала, сколько сможешь притворяться тихоней? — Я не притворяюсь! Я просто стараюсь не опускаться до твоего уровня! Но, видимо, это невозможно! Ты как грязь — всегда прорываешься! — Дети! — рявкнул Себастьян, ударив ладонью по столу. — Прекратите немедленно! Даниэль, ты переходишь все границы. Вика — наш гость. И она останется здесь, пока Артем не устроится. Смирись. И если ты еще раз позволишь себе хамство в ее адрес за нашим столом, у нас будут серьезные проблемы. Понятно? Даниэль, побагровев, откинулся на спинку стула. Он поймал взгляд Вики. В ее серых глазах не было ни злорадства, ни страха. Была усталость и… что-то еще. Что-то вроде того же разочарования, что он видел у Себастьяна. — Понятно, — сквозь зубы процедил он и, отодвинув тарелку, ушел из-за стола. После этого инцидента война перешла в пассивную фазу. Даниэль игнорировал Вику полностью. Если они встречались в коридоре, он смотрел сквозь нее. Перестал включать громкую музыку в гараже по ночам (единственная его уступка, и то, вероятно, чтобы не давать Себастьяну повода для новых упреков). Но он придумал новые, изощренные способы досадить. Он стал занимать стиральную машину именно тогда, когда она, судя по распорядку, собиралась стирать. Клал свои грязные вещи прямо в машинку, оставляя на ней записку «Занято. Жди своей очереди, новенькая». Он знал, что она терпеть не могла беспорядок на кухне, и начинал готовить что-то сложное именно когда она садилась там с учебниками, заваливая все поверхности кастрюлями, приправами и грязной посудой. Однажды он узнал, что она боится пауков (это вырвалось у нее в разговоре с Томурой, который он подслушал). На следующий день он нашел в саду совершенно безобидного крестовика, посадил его в стеклянную банку и поставил эту банку прямо на ее учебник по сопромату, когда она вышла из комнаты на минутку. Возвратившись, она замерла. Не закричала. Просто побледнела, ее губы плотно сжались. Она взяла учебник, стряхнула с него банку (паук, к счастью, остался внутри), поставила банку с тварькой на пол в коридоре и, не сказав ни слова, закрылась в своей комнате. Себастьян, нашедший банку, устроил ему допрос. Даниэль отбрехался: «Изучал фауну сада. Поставил, забыл». Но Себастьян не поверил. На этот раз наказание было серьезным: Даниэлю запретили пользоваться мотоциклом на неделю за «недетское поведение». Это окончательно взбесило его. Теперь он был наказан в своем же доме из-за нее. Он решил нанести решающий удар. Он знал, что Вика, несмотря на всю свою колючесть, очень трепетно относилась к своей учебе. Ее чертежи, эскизы — это было святое. Она часто работала над ними в своей комнате по ночам. И вот, поздним вечером, когда в доме все стихло, он прокрался к электрощитку в подсобке. Найдя автомат, отвечающий за розетки в ее комнате, он щелкнул рычажок вниз. В комнате Вики тут же погас свет (она работала за настольной лампой) и выключился ноутбук, на котором она, судя по тишине, что-то делала. Через секунду дверь ее комнаты распахнулась. Она вышла в коридор в просторной футболке и спортивных шортах, с лицом, искаженным яростью. — Что происходит? Кто-то выключил свет? Даниэль, стоявший в тени своего дверного проема, сделал шаг вперед. — Наверное, перегрузка. Ты, наверное, слишком много железа включила. Утюг, фен, чайник… — его голос был сладок от фальшивого сочувствия. — У меня был включен только ноутбук и лампа! — она шипела. — Ты! Это ты сделал! — Обвинения без доказательств — признак паранойи, новенькая. Может, проводка старая. Или мыши провода перегрызли. Она подошла к нему вплотную. В темноте коридора он видел, как блестят ее глаза от бешенства. — Ты знаешь, что я не успела сохранить чертеж? Четыре часа работы! На завтрашнюю презентацию! — Ой, какая жалость, — сказал он без тени сожаления. — Надо было вовремя сохраняться. Правила компьютерной грамотности, первое правило. Она вдруг резко выдохнула. Вся злость, казалось, ушла из нее, сменившись ледяным, бездонным презрением. — Знаешь что, Даниэль? Я думала, ты просто несчастный, забитый парень с травмой. Потом подумала, что ты эгоистичный хам. Но теперь я вижу, ты просто… мелкий. Мелкий, злобный и жалкий. Ты так боишься, что кто-то займет крупицу твоего пространства, что готов гадить, как дворовый пес, метящий территорию. Ты не мужчина. Ты — обиженный ребенок в теле взрослого. Мне тебя жаль. Искренне. Ее слова, сказанные не на крике, а тихо, с ледяной четкостью, ударили его сильнее любой пощечины. Он остолбенел. А она повернулась, пошла к электрощитку, нашла выключенный автомат, щелкнула его. Свет в ее комнате зажегся. Она вошла и закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла. Он остался стоять в темном коридоре, чувствуя, как жгучий стыд и ярость борются внутри. Она назвала его жалким. Мелким. И самое ужасное — он, в глубине души, знал, что она права. Его поведение было отвратительным. Но признать это — означало сдаться. Признать, что она выиграла. Что она имеет право быть здесь. А он не мог этого допустить.