Выбор Силы

13 Свет на нижних уровнях Корусанта не достигал земли. Он тонул в густом, тяжёлом воздухе, распадаясь на мутные жёлтые пятна и проваливался между проходами в абсолютную черноту. В этих провалах дрожали тени людей, или тех, кто когда-то ими был. Человек шёл, не поднимая головы. Капюшон закрывал его лицо до подбородка. Ткань, пропитанная сыростью и потом липла к губам. Землю покрывало густое месиво, кишащее раздавленными упаковками, окурками, осколками пластика и битым стеклом. Он шёл быстро, не обращая внимания на чавкающую под подошвами жижу. Запах стоял такой плотный, что его можно было жевать. Он дышал мелкими порциями через ткань воротника, как через марлю. Аммиачная горечь въедалась в нос со сладковатой вонью гниющей пищи, приправленной приторной кислотой химических наркотиков, от которой першило в горле. Он обернулся на звук. У стены кого-то, вцепившегося в ржавую трубу, с бульканьем выворачивало наизнанку. Рядом валялась перевёрнутая бутылка. Из горлышка ещё текла мутная липкая жидкость, смешивалась с тем, что выходило из человека, и растеклась по бетону светлым пятном. Человек шёл дальше, лишь замедляя шаг. Под ногой хрустнула белая кость, обглоданная почти добела, и разломилась под подошвой на осколки. Иногда плечо касалось стены и тогда он на секунду устало закрывал глаза. По стенам тут и там стекали толстые слои слизи и конденсата, в котором блестели яркие разводы какой-то химии. Из тени к нему протянулась рука с обломанными ногтями. — Эй… — голос проходил через пересохшее горло с надрывом. — Красавчик… хочешь меня? Он взглянул на серое лицо, которое было почти одного цвета с бетоном за спиной. Губы размазаны дешёвой красной помадой, она затекла в трещины вокруг рта, собралась в уголках. Женщина медленно провела пальцами по тощему бедру. Он быстро отвернулся. В узком проходе двое обменивались пакетами. Один покачивал пистолетом в руке, как погремушкой. Ствол отсвечивал тусклым металлом в свете единственной лампы. Второй быстро развернул пакет, понюхал, кивнул. Никто не смотрел на человека в капюшоне. Здесь каждый был занят своим делом. Своей дозой. Своим разложением. Где-то выше грохнула металлическая решётка. Звук прокатился под сводами, рассыпался эхом и стих. Он сделал ещё несколько шагов, когда вдруг услышал тонкий плач. Детский. Голос захлёбывался, срывался, но звучал приглушенно, будто тот, кто плакал хорошо запомнил, что громко здесь нельзя. Он замер, поднимая голову кверху. На лоб упали масляные капли. Звук шёл из узкого прохода между двумя сборными домами. Ребёнок продолжал всхлипывать, останавливаясь, когда не хватало воздуха. Человек резко схватился за голову, вцепился в волосы, умоляя, чтобы этот плач прекратился. Он стоял так несколько секунд, не дыша. Потом послышался глухой удар и рыдания стихли, оставляя лишь редкие затравленные вздохи. Человек прислонился к стене, ноги подкосились и он осел прямо в грязь. Стена была тёмной от мочевых пятен, они спускались до самой земли. Рядом валялись старые тряпки, картонки показывали, где обычно сидели нищие и калеки. Он сел так же, как они, сразу поджав колени к груди. Холод прошёл сквозь ткань, но он не отодвинулся. Наконец-то он нашёл место, где мог дышать. Он сидел неподвижно, срастаясь с этим местом. Где-то засмеялись. Смех то и дело обрывался и начинался снова, сухо, отрывисто, безумно. Бутылка ударилась о стену и разбилась. Осколки брызнули в разные стороны, зашуршали по бетону, привлекая внимание пробегающих между ящиками крыс. Одна из них остановилась, равнодушно взглянула блестящими чёрными глазами на человека у стены, и юркнула в кучу отходов. Он сидел, опустив голову. Дыхание выравнивалось само собой. Да, вот так. Глубже. Ритмичнее. Дыши, Энакин. Сверху на него что-то капало, грязь внизу пропитала штаны, а он сидел, не двигаясь, впервые за несколько дней чувствуя умиротворение. Вскоре он перестал различать запах, ставший просто фоном. Воздух давил на плечи, на грудь, но это давление не мешало, оно совпадало с тем, что было внутри. Здесь никто не притворялся. Энакин закрыл глаза. Он не заметил, как рядом появился кто-то ещё. Беззвучно незнакомец опустился рядом, ссутулившись, уронив руки между колен. В этот миг воздух сразу стал плотнее, теснее. Некоторое время он молчал, не было слышно даже его дыхания. — То, что однажды ломает нас, может долго не давать встать. Энакин прислушался к голосу. Он шёл из глубины, спокойный, низкий, приятно обволакивал слух. — Легче не будет. Думаю, ты уже понял. — Но когда ты начнёшь верить в своё падение сильнее, чем в возможность подняться… Энакин прижал плечи к ушам. — вот тогда ты по-настоящему пропадёшь. Пальцы незнакомца коснулись земли. Он поднялся. Энакин задрожал. Он знал этот голос! Но не помнил его. Он поднял взгляд на высокую фигуру. Капюшон плотно скрывал черты лица, но когда приглушённый свет робко упал на тонкие сухие губы, сердце Энакина учащённо забилось. Не может быть… — Не верь этому слишком долго. Шея затекла от долгого сидения в одной позе, позвонки хрустнули, когда он запрокинул лицо. Он всматривался всё внимательнее, пытаясь определить, происходит ли это в реальности, или это было лишь игрой его воображения. Но тень уже легла иначе, и губы исчезли. Незнакомец отвернулся и зашагал обратно также тихо, как появился. Энакин напряг своё силовое видение. Его не существовало в Силе. Энакин поднялся, резко шагнул вперёд и замер. Он хотел, чтобы тот задержался ещё хоть на минуту. Всего один вопрос. Это всё, что ему было нужно, но он уже знал, что ответа не будет. Плечи дёрнулись, но он не поднял головы. Потому что если бы он обернулся, ему пришлось бы вспомнить. Вспомнить, как песок обжигал пятки через подошвы. Чужую руку на плече, держащую так крепко, будто его нельзя было отпускать. «Ты — Избранный». Он был мальчишкой, и он поверил. А позже он убил этого мальчика сам. Сейчас он не мог позволить себе вспоминать. _______________ Оби-Ван опустился на корточки у края лужи, натёкшей в выбоине от взрыва истребителя. В неподвижной воде отражалось небо, такое тусклое, словно оно не хотело иметь к этому месту никакого отношения. На камне рядом забралом кверху лежал шлем, будто тот, кто его носил, всё ещё смотрел на это небо и не мог понять, почему оно осталось, а он нет. Оби-Ван взял его в руки. Белая краска облупилась, рыжая полоса 212-го батальона выцвела до бледного, почти телесного оттенка, на затылочной части металл оплавился и застыл чёрными каплями. Он провёл пальцем по этой неровности, чувствуя, как под кожей поднимается знакомая тяжесть. Сколько ему было. Он поднёс шлем к лицу, вдохнул запах гари, и на секунду ему показалось, что внутри ещё теплится чужое дыхание. Как если бы жизнь не исчезала сразу, а задерживалась на границе, не решаясь уйти. Он медленно провёл пальцем по трещине, проходившей от виска к затылку, перевернул шлем, заглянул в тёмную пустоту, где когда-то были глаза, губы, голос, кричавший в последний раз. Он пытался нащупать в Силе остаток, хоть какой-нибудь след, хоть что-то. Ничего не откликалось. Он осторожно поставил шлем на камень, поправил, чтобы тот стоял ровно. Отошёл на шаг, посмотрел, вернулся, сдвинул чуть левее. Снова отступил. Как будто можно было найти правильное положение. Как будто это могло что-то изменить. Потом повернул забралом к закату, и красный свет разлился по белой поверхности. Он замер. — Прости, — тихо сказал он в пустоту. Сухой ветер с равнины тронул его волосы. Он сел на землю, не замечая, как холод проходит сквозь ткань, сжимая в руках чужую смерть, не желающую покидать его рук. Он поднялся, сделал несколько шагов по разбитой дороге, остановился, обернулся. Подошёл ближе, прижал шлем к груди, и холодный пластик прильнул к ткани робы. И тогда он сделал то, чего не ожидал от себя: медленно, почти не осознавая движения, он наклонился и коснулся губами холодного забрала, там, где когда-то были глаза. Поцелуй вышел глухим, металл под губами сразу остыл до температуры камня, но Оби-Ван не отстранился. Потому что не было другого способа попрощаться с тем, чьего имени он даже не знал. Он выпрямился. Поставил шлем перед собой. Теперь тот смотрел ровно, прямо, как смотрят в строю, когда ждут приказа, которого уже никто не отдаст. Оби-Ван постоял ещё немного, затем развернулся и пошёл по дороге, не оглядываясь. Он шёл, не зная, куда идти, и это было единственное, что он знал точно. Потому что не знать, куда идти, было тем, что он научился делать лучше всего за последние дни. Звездное небо давило на безлюдную площадь, по которой пролегал путь Оби-Вана. Воздух, густой и влажный, пах пылью и терпкими болотными травами. Он замедлил шаг, вслушиваясь в гулкую тишину, и тёплый ветер лениво коснулся его волос. Вдали уже вырисовывались тёмные очертания дома, когда Сила коснулась его груди коротким но безошибочно ясным толчком. Сердце споткнулось, сорвалось вверх и забилось в горле так сильно, что он почувствовал вкус крови. И в ту же секунду: Нет. Не верь. Это может быть другой. Ладони мгновенно увлажнились. Он стиснул пальцы, будто это могло остановить то, что уже началось внутри, не дать этому разрастись, оформиться. Он остановился, вглядываясь в тёмный прямоугольник двери, и не мог двинуться ни на сантиметр. Если это он… В груди дёрнуло. Если уже нет… Сердце сделало кульбит. Он поднялся на крыльцо. Уплотнившийся воздух лип к коже, грохот в висках заглушал всё остальное. Доски подались под весом и жалобно скрипнули. Он остановился перед дверью. Взгляд вцепился в неё, мышцы затекли в ожидании в миллиметре от ручки, будто между ними и холодным металлом было что-то, через что он не мог пройти без потерь. Всё, что было внутри, натянулось, как струна, которую вот-вот перережут. Кончиками пальцев потянулся к рукояти лайтсайбера. На месте. В груди стало так тесно, будто рёбра сжались на размер, и воздух, который он пытался втянуть, упирался в горло и не шёл дальше. Секунда. Ещё одна. Он крепче сжал рукоять, уже по-настоящему. Последнее, что он успел почувствовать - как сжались лопатки, когда дверь начала медленно открываться навстречу.