Выбор Силы

Сила напряглась. Затрепетав, она понеслась по невидимым нитям и, податливо сжавшись в тугую пружину, рванулась навстречу, опаляя воздух у приоткрытых губ Оби-Вана. Энакин стоял на пороге, вдавив плечо в косяк двери. Лицо его поблекло, выцвело до сероватой бледности, глаза запали, кожа под ними истончилась, собравшись в тонкую сеть складок. Оби-Вану хватило одного взгляда на то, как он переносил вес на левую ногу, чтобы все понять. Оби-Ван шагнул вперёд, и на краткий миг края их сигнатур в Силе соприкоснулись. Энакин дёрнул взглядом вверх, но тут же опустил голову. Даже воздух в его присутствии не хотел двигаться нормально, застывал, нехотя обтекая тёмную фигуру. Металлический запах ударил в нос и Оби-Ван резко перевёл взгляд на руку Энакина, та плотно прижималась к бедру, прикрывая тёмное пятно. Энакин истекал. — Я не мог оставаться там, — он говорил тише, чем обычно, — мне нужно… передохнуть. — Ты ранен. — Это ничего, — выдавил он сквозь зубы. — Как? Энакин повёл плечом, будто хотел стряхнуть вопрос. — Он задел меня. — выдохнул он коротко. — Но всё кончено. Палпатин мёртв. Оби-Ван ничего не ответил на это, лишь кивнул. — Сними. Дай взглянуть. — Поверь, не нужно. Оби-Ван приблизился на шаг и Энакин вжался в стену. Голос бывшего мастера заставил оцепенеть: — Выполняй. Энакин поднял голову, всё ещё избегая встречи с ним. Мутный взгляд пробежался по потолку, рука, подрагивая, нашарила край пояса и медленно натянула ткань, готовясь одним рывком сорвать её вместе с запёкшейся коркой. — Нет. Только не так, — Оби-Ван перехватил его руку, мягко отводя в сторону. — Я сам. Он опустился на колени. Осторожно потянул край робы вверх, но ткань не поддалась, будто приросла. Пальцы нащупали то место, где кровь высохла, склеила материю с кожей, стянула всё в негнущиеся, твёрдые складки, не желавшие расходиться. Края кровоточили, оплавленные, словно ткань и плоть прошли сквозь слишком близкое прикосновение света. И цвет… он был слишком тёмным, почти фиолетовым, будто кровь смешалась с чем-то, чему не положено быть в теле. Оби-Ван поднял взгляд, но тут же подавил вопрос. — Глубоко вдохни и задержи дыхание, — сказал он по привычке. Он взял антисептик. Энакин услышал, как отвинчивается крышка и напрягся раньше, чем почувствовал жжение. Жидкость попала на рану, зашипела, и комната перед глазами Энакина потеряла чёткость. Он вцепился в косяк, пальцы побелели, ногти скрежетнули по дереву, но он заставил себя не двигаться, не дышать, не издавать ни звука. Оби-Ван переждал несколько секунд, ровно столько, чтобы антисептик успел размягчить запёкшуюся корку, и осторожно потянул край робы. Ткань отходила с болью, волокно за волокном, и Энакин чувствовал каждое из них. Под веками вспыхивали белые круги, но он только сильнее стиснул зубы. — Дыши, — сказал ему Оби-Ван, хотя сам, кажется, забыл, как это делается. Он снова пропитал край антисептиком, выждал ещё немного, прикусив губу. Под разошедшейся тканью робы показалась рваная рана с почерневшими краями. Кровь оттуда всё ещё упрямо сочилась, пробиваясь сквозь воспалённую кожу. Мышцы вокруг налились красным, вздулись, и от каждого выдоха Оби-Вана вздрагивали мелкой дрожью. Чужая боль играла на кончиках пальцев. Он выждал пару секунд, жадно вдохнул и вернул руки к ране. Потом. Всё потом. Сейчас нужна была только скорость и лёгкие руки. — Проходи в комнату и ложись. — Может, я сам? — голос Энакина прозвучал глухо. — Нет. И вдруг Энакину вовсе перехотелось возражать. В голове что-то щёлкнуло, как спусковой крючок, и резко всё смолкло. Вот так. Так легче. Приказ. Действие. И никаких мыслей. Он мог бы быть идеальным солдатом. Каждый шаг отдавал распирающей болью, словно внутри что-то тянули в разные стороны. Энакин на секунду сбился с шага и сразу выровнялся, будто этого не было. Он опустился на кровать, и только тогда, выглядывая, не смотрит ли Оби-Ван, позволил себе облегченно выдохнуть. Оби-Ван вошёл следом, держа всё, что успел схватить по пути. Руки механически задвигались в быстром чётком темпе, как в полевых условиях. Он знал: остановится и начнёт думать, а если начнёт думать, уже не сможет продолжать. Остановить кровотечение было важно. Кровь шла непрерывно, как будто чужое тело хотело переспорить его. Он стирал её, смазывал рану, снова стирал, быстрее, чем это имело смысл. Обезболивающее сделало своё дело, дыхание Энакина углублялось, выравнивалось. Накладывая последний слой бинта, Оби-Ван поднял взгляд и… забыл выдохнуть. С каждым уходящим слоем боли в яснеющих глазах проступало нечто, от чего ему хотелось мгновенно встать и уйти. Он туже затянул бинт, когда его руку поймали. — Не уходи, — прочитал по губам Оби-Ван. Он отнял руку, вернул влажную ладонь на постель, словно не заметил. Коснулся лба, проверяя жар и ровно произнёс: — Я здесь. Отдыхай. Пальцы Энакина на секунду сжались и тут же ослабли. Из сна его вырывало резкими всхлипами. Дыхание сбивалось, проваливалось, не могло удержаться в одном ритме. Бёдра дёргались сами по себе, как будто телу хотелось убежать, пока разум был в плену сна. Оби-Ван каждый раз возвращал его: то опускал ладонь на плечо, приказывая спать, то прижимал плотнее к постели. На короткое время это помогало, но стоило убрать руку, как через несколько минут Энакина начинало трясти снова. Оби-Ван сдвинулся ближе и прижал его к себе со спины, обхватив рукой так крепко, чтобы не вырваться. Энакин дёрнулся раз, другой, мышцы спины натянулись, лопатки стукнулись о грудь Оби-Вана. Сердце пропустило удар, но он не отступил, наоборот усилил нажим, скрещивая руки на его груди. На третьем рывке мышцы Энакина обмякли, влажный выдох ударил в запястье. Дыхание сначала сбилось, прекратилось, и вошло в нормальный ритм. Под ладонью поднималась и опускалась грудь Энакина, бёдра ещё подрагивали, но уже без попыток вырваться. Сердце Оби-Вана билось уже в горле. Он позволил игле страха войти глубже, туда, где его можно было не замечать, где тот просто пульсировал фоном, не мешая. Он прильнул щекой к плечу Энакина. Ткань была тёплой, пахла потом вперемешку с кровью. Слушал, как под ухом выравнивается дыхание, смешивается с его собственным, и прошептал, касаясь губами ткани: — Ладно… Если ты пока можешь только так… Он уткнулся лицом между лопаток, всё ещё пытаясь найти удобное положение. Энакин отозвался телом. Оби-Ван напрягся, потом всё же расслабил плечи, позволяя себе прижаться сильнее. — …пусть будет так. 14 глава Энакин вышел на крыльцо и зажмурился от света, резанувшего по глазам. Он остановился на пороге, позволив теплу разливаться по лицу, вниз по шее, плечам, проникнуть под ткань, где ночь оставила сырую прохладу. Оби-Ван сидел за плетёным столом, положив ногу на ногу, и смотрел в серебристую дымку над горами. В руках покоилась раскрытая книга, но страница не переворачивалась уже давно. Скрип половицы под ногой прозвучал неуместно громко. Энакин остановился в шаге от стола, где свет касался скул Оби-Вана. Воздух доносил запах трав, нагретых досок. Энакин глубоко вдохнул. Краем глаза он заметил тёмные капли засохшей крови на рукаве Оби-Вана. — Я не знаю, кто я теперь, — сказал он. — И есть ли у меня вообще дорога дальше. Пальцы на книге чуть сжались, и страница медленно перевернулась сама собой, от порыва ветра или от того, что держать её больше не было сил. Взгляд ушёл в сторону. — Я тоже не знаю, — сказал Оби-Ван и после паузы, добавил: — И не буду делать вид, что знаю. Энакин смотрел на эту книгу, на то, как пальцы Оби-Вана неподвижно зависли в воздухе, не касаясь обложки. Перевёл взгляд выше. Где воротник робы сбился в складку, там ночью лежала его щека. Складка ещё не расправилась. Оби-Ван не отводил глаз от гор, держал спину прямой. — Как бедро? — спросил он. И только тогда повернул голову. — Лучше, — соврал Энакин. — Спасибо. Энакин опустился на стул сбоку, так, чтобы видеть лицо, но не перекрывать свет. Стул скрипнул под его весом, и он замер, положил руки на колени, сцепил пальцы, чтобы Оби-Ван не видел, как они дрожали. — Я должен найти магистра Йоду, — нарушил тишину Оби-Ван. — Завтра на рассвете я улетаю. Энакин сжал пальцы так, что ногти впились в ладони. Не глядя, он выдохнул: — Мне с тобой? Оби-Ван покачал головой. — Нет. Лёгкие сжались, он коротко кивнул. — Можешь не объяснять, — сказал он. — Я не потерял способность понимать очевидное. Он поднялся и дерево жалобно скрипнуло по доскам. Он стоял, не зная, куда деть этот ком в груди, разрастающийся с каждым выдохом, не зная, как пройти эти несколько метров до двери. Он развернулся, шагнул и... всё. Нужно было уйти. Запереться на корабле, перебирать провода, пока не забудет. Пока не утихнет эта резь под рёбрами. Движение вперёд схлынуло, в груди стало жарко. — Тогда скажи мне… — голос стал тише, почти неслышным. Он не обернулся, но Оби-Ван видел, как пальцы сжались в кулаки. — Что мне делать? Остаться? Уйти? Оби-Ван смотрел на него настороженно. — Ты ведь уже остался, — он неслышно закрыл книгу. — А дальше решать тебе. Энакин не двигался. Только дыхание участилось, будто он примерял эти слова на себя. — Ладно, — сказал он. Голос царапал горло. — Ладно. Он шагнул к двери. Второй шаг. Третий. Рука уже легла на ручку, когда вдруг ощутил что-то, отчего лопатки сами собой стянулись к позвоночнику, потому что там, сзади, что-то замерло. Он не обернулся. Не смог бы, даже если бы захотел. Сердце ухнуло вниз. Пальцы Оби-Вана, которые только что лежали на книге спокойно и неподвижно, сейчас вцепились в обложку. Энакин вдохнул резко, как если бы кто-то схватил его за сердце и не отпускал. Он стоял, чувствуя как дрожь нарастала. Там, за спиной, что-то держалось на волоске. — Энакин. Он прикрыл глаза. — Можешь остаться. Пока не решишь, куда идти дальше. Пальцы всё ещё сжимали дверную ручку. Он горько рассмеялся про себя. Абсурд. Он спрашивает, куда ему идти, а ему возвращают его же вопрос. Бессмысленно. Всё бессмысленно. Он не сказал ничего. Только издал короткий, сдавленный звук похожий на «да», и шагнул за дверь. Спустя несколько часов Оби-Ван нашёл его на корабле. В кабине было темно. Он остановился в проходе, давая глазам привыкнуть. Энакин сидел, навалившись на консоль, лбом уткнувшись в холодную панель. Синий свет приборов обтекал его силуэт, выхватывая из мрака лицо, осунувшееся, с провалами теней под глазами, след бессонницы и боли. Оби-Ван взглянул на эти тени и забыл, что собирался сказать. Пальцы Энакина пробегали над панелью, он бормотал что-то себе под нос, цифры, коды, обрывки фраз, разговаривал с кораблем, вовсе не замечая чужого присутствия. — Энакин. Он поднял голову. На секунду в глазах мелькнуло что-то и исчезло. Энакин откинулся в кресле, черты лица смягчились, исчезла напряжённая складка между бровями. — Смотри, — он развернул экран. — Я перепрошил навигацию. Голос Энакина отодвинул на второй план всё остальное. Оби-Ван просто сидел и слушал, будто время повернуло вспять. Он говорил всё быстрее: — ... калибровка сбилась, но я подобрал коэффициенты, вот здесь, видишь? Я переписал циклы, теперь она не будет зависать на стыковке. И главный процессор, он вообще дышал на ладан, но я вытащил логи, нашёл причину тормозов, перезалил прошивку… — Болит? — прервал его Оби-Ван. Энакин замер, мотнул головой. — Терпимо. Не настолько, чтобы бросить этот кусок металла. Он кивнул на соседнее кресло, не глядя на Оби-Вана: — Сядь. Я покажу. Оби-Ван сел. Энакин склонился ближе, указывая на интерфейс. Оби-Ван смотрел не на экран. На него, на то, как лицо оживает в холодном свете, как он цепляется за провода, за любую работу, лишь бы не остаться с тем, что ждёт в тишине. Энакин замолчал на полуслове. Откинулся, провёл рукой по лицу, стирая усталость. — В общем… теперь летает. — Энакин. Пора накладывать бакту. Энакин не посмотрел на него. Пальцы застыли. — Прошу, мастер, — попросил он. — Дай ей дохромать. Я почти заставил её летать как надо. — Она подождёт, — ответил он. — А ты нет. Пальцы медленно опустились. Энакин выдохнул. — Ты всегда так не вовремя. — Я стараюсь выбирать момент. Тень усмешки пробежала по лицу, невесёлая, но настоящая. — Да, мастер. Он поднялся, упёрся в панель, замер. Потом выпрямился медленно, уже не скрывая боли. Оби-Ван видел, как его плечи дернулись, дыхание сбилось, но ничего не сказал. Энакин двинулся к выходу. Проходя мимо, замедлился, плечо коснулось плеча. Тепло чужого тела успело на мгновение пройти сквозь ткань, задержалось и исчезло. _______________ Никто не произнёс ни слова до наступления темноты. Оби-Ван сменил бинты. Старые присохли к ране, он отмачивал их бактой, отдирал по миллиметру. Энакин не издавал ни звука, только пальцы впивались в край матраса мёртвой хваткой. Оби-Ван наложил новый слой, гель был холодным, но Энакин вздрогнул не от этого. Помедлив, Оби-Ван наложил второй слой, потом собрал грязные бинты, на них остались бурые пятна и кусочки присохшей кожи. Энакин скользил взглядом по трещинам на потолке. Когда Оби-Ван вышел, чтобы выбросить тряпки, он сполз на самый край узкого матраса, освобождая место. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать три. Оби-Ван остановился. Двадцать четыре. Повернул обратно. А потом свет погас. Оби-Ван прижался к стене, за каждым замедленным вдохом следовал глубокий выдох. Энакин узнал этот ритм, он сам так дышал, когда боялся выдать себя. Мысли царапались внутри, и ни одну он не мог дослушать до конца: Скажи что-нибудь. Нет, молчи. Скажи. Обними. Как тогда. Нет, иначе. Уйди. Останься. Сделай больно. Не прикасайся. Голова шла кругом, рёбра сводило от бессилия. Он не знал, чего хочет. Знал только, что если сейчас не придвинется, лопнет. А если придвинется — то тем более. Он повернулся на бок, осторожно, чтобы не выдать себя ни скрипом матраса, ни лишним вдохом. Лицом к его спине. Тепло Оби-Вана уже доставало кожи, но ещё не касалось. — Ты не спишь, — прошептал он почти в самое ухо. Оби-Ван не ответил, но затаил дыхание. — Ты хочешь, чтобы я отстал. Молчание в ответ. Энакин придвинулся самую малость, лишь бы почувствовать, как зажался воздух между их телами. Пальцы потянули простынь на себя. Ближе. Ещё. — Я не отстану, — тихо сказал он. — Не сегодня. Оби-Ван вздохнул ровно, без тени нервозности. — Чего ты хочешь? — спросил он в стену. Виски Энакина сдавило оттого, как сильно была сжата челюсть. — Чтобы ты не делал вид, что… меня нет. — Не делаю. — Делаешь. Как всегда, когда боишься. В комнате стало душно. В тишине было слышно, как за окном потрескивали ветки от налетевшего ветра. — Чего, по-твоему, я боюсь? — голос Оби-Вана звучал тише, но в нём прорезалось что-то новое. Энакин придвинулся сразу ещё на миллиметр. Мало. Ближе. Ещё. Сердце билось в этом ритме в горле, в висках, в бёдрах, там, где его грудь почти касалась спины Оби-Вана. Он резко втянул воздух. — Скажи, — просипел он. — Что угодно... Только не молчи. Простыни зашуршали, и Оби-Ван повернулся. Энакин видел только блеск глаз, сухой и настороженный. В них не было ни улыбки, ни привычного тепла. — Ты хочешь, чтобы я тебя оттолкнул? — спросил Оби-Ван. — Нет. — Тогда что? Энакин сглотнул, в горле пересохло, язык прилип к нёбу. — Я не хочу... — воздух в лёгких кончился. — Просто скажи... ты меня... не ненавидишь? Оби-Ван не ответил, лишь смотрел вглубь него тем взглядом, что стискивал грудную клетку со всех сторон. На миг всё остановилось. Осталось только это не отталкивай. Только не снова. — Ты сам знаешь, — сказал он наконец. Энакин зажмурился, ресницы задрожали. — Тогда... — он запнулся, задохнулся. — Положи руку. Сюда. Оби-Ван замер. Энакин чувствовал, как тот не дышит. Секунда. Другая. Потом ладонь опустилась, медленно, будто Оби-Ван сам до конца сомневался, сделает ли это. Прямо туда, где тело говорило честнее всего. Энакин охнул и сердце сразу вошло в другой ритм. Ждущий, просящий. Он знал, что Оби-Ван чувствует его, и от этой мысли пульс участился вдвое. — Так? — спросил Оби-Ван. — Да, — выдохнул Энакин с присвистом. — Не убирай. От горячего прилива в ушах Оби-Вана зазвенело. Желание Энакина лежало перед ним как на ладони. Энакин не искал свободы. Никогда не искал. Ему было всё равно, кому подчиняться, лишь бы кто-то взял на себя эту тяжесть, поставил там, где он перестанет быть. Оби-Ван чувствовал это под пальцами: мышцы Энакина не держали вес, они ждали, когда их согнут, переплавят. Если бы Оби-Ван просто позволил себе… Он знал, что сможет направить эту энергию, ту, что рвалась на Мустафаре, ту, что едва не сожгла их обоих. Не подавлять, а дать русло. Чтобы Энакин перестал разрываться. Чтобы перестал бояться себя. Чтобы расслабился в его руках, послушно, и без остатка. И тогда Оби-Вану не нужно будет каждую секунду бояться, что тот сорвётся, причинит боль себе или другим. Мысль ударила под дых, и в голове просветлело, словно кто-то снял пелену, оставив ореолом решение, идеальное для них обоих. Взять то, что Энакин сам отдаёт, и делает это так… откровенно. В Энакине всё было готово под него. Всегда. Зубы разжались сами собой, воздух вошёл полной грудью. Голова кружилась приятно, как в детстве, когда, раскрутившись до изнеможения, упадёшь в траву, глядя, как небо плывёт над тобой. Оби-Ван прикрыл глаза. В паху сладко заныло от давно забытого ощущения полноты. По позвоночнику пробежала горячая волна, пальцы ног непроизвольно поджались, сводя сухожилия. Ты уже никуда не уйдёшь. Ты будешь связан со мной. Крепче, чем связью в Силе. Язык провёл по пересохшим губам, он не отдавал себе отчёта в этом движении. Пальцы, лежавшие спокойно на груди Энакина, впились в ткань, собирая её в складки. Ногти надавили на рёбра через тонкую материю, и Энакин выгнулся навстречу всем телом, от пяток до макушки. Под ладонью Оби-Вана сердце колотилось как бешеное, грудная клетка содрогалась, каждый удар отдавался в запястье, уходил в позвоночник. Оби-Ван открыл глаза. Ладони вспотели, дыхание стало редким, он ловил воздух ртом. Сейчас. И нам обоим станет легче. Пальцы сжались в кулак до побелевших костяшек. — Я не умею так, Энакин. Не умею решать всё за одну ночь. Он заставил себя выдохнуть сквозь зубы, чувствуя, как уже бесповоротно напряглись мышцы живота, как дрожит диафрагма. — Ненавидеть тебя не получится. И делать вид, что ничего не было тоже. Энакин не дышал, ловя каждое слово. Оби-Ван чувствовал сквозь ткань его разгорячённую влажную кожу. — Но ты просишь не это. Ты хочешь сбежать от того, кем стал. Смотреть на себя моими глазами. Перестать быть собой, потому что так легче. А вину оставить мне. Он сглотнул сухо, замолчал, не зная, стоит ли продолжать. — Ты готов отдать мне всего себя. Прямо сейчас. И ждёшь, что я возьму. Энакин качнулся вперёд, будто удерживался на тонких нитях, и эти нити натянулись до треска. Края их одежды уже касались друг друга, ещё одна секунда, и он узнает… Сейчас узнает, каково это, падать и разбиваться о его тело. Глаза закатились, сладко, как при входе в транс. Зрачки ушли под веки, из горла вырвался сдавленный, но полный облегчения стон, словно он наконец выдохнул то, что держал годами. Он просился к нему, тяжесть упала на руку Оби-Вана, придавила к груди всем весом. — Мастер… — он потянулся ещё дальше, прижимаясь щекой к тыльной стороне ладони Оби-Вана. Горячие сухие губы коснулись кожи, провели по костяшкам. Пальцы, вцепившиеся в простыню, медленно разжались, ладони раскрылись, обнажая влажные от пота линии, красные лунки от ногтей припухли. Он ждал. Он терпел. Всё тело Энакина превратилось в открытую рану, которой нужно было… Так нужно было, чтобы её коснулись. — Дыши, — приказал Оби-Ван. — Ровно. Лёгкие спазмировало от слишком быстрого вдоха. Грудная клетка расширилась, застыла на секунду. Длинно, с вибрацией сквозь связки, воздух вышел. Энакин задержал дыхание, всхлипывая в глубине горла, ожидая следующего слова. — Умница, — хрипло прошептал Оби-Ван. — Ещё. Его взгляд прикипел к выступающему кадыку Энакина. Жар лизнул щёки. Оби-Ван сглотнул, рот начал наполняться слюной. Горячая волна прошила его от копчика до затылка, в паху пульсировало всё тяжелее от того, как невыносимо хорошо было смотреть на Энакина, подчиняющего своё дыхание. Для меня… Стыд ударил следом, но не погасил жар, а только заставил кровь приливать быстрее, сжав горло. Оби-Ван закрыл глаза, пытаясь пройти через это наваждение, вернуться обратно. В темноте под веками он увидел себя, отдающего приказы. Держащего чужую жизнь на невидимом поводке. Всемогущего для одного и совершенно потерянного для самого себя. Оби-Ван распахнул глаза, качнул головой. Ему пришлось перевести дыхание, прежде чем он смог заговорить. — Убедился? Да, я всё ещё… не ненавижу тебя. — голос возвращался. — И нет. Я не возьму. Пальцы на груди Энакина разжались. Он отодвинулся, давая им обоим немного воздуха. — Не возьму на себя твою вину. И не буду судить. Суд над собой ты устроишь без меня. Энакин всё ещё не открывал глаз. Ресницы дрожали, крылья ноздрей трепетали часто-часто. — Я знаю, кем ты можешь быть. Я видел. Но выбирать тебе. Не мне. Голос споткнулся на последнем слове, но не сломался. Плечи Оби-Вана опустились, будто с них спала тяжесть. — Учись быть собой. Даже когда тебе с собой невыносимо. Потому что по-другому никак. Энакин дышал урывками, с долгими паузами. Жар никуда не ушёл, пульсировал в паху, в животе, в кончиках пальцев, которым не за что было ухватиться. Член упирался в простыню, желание всё ещё толкало его к нему, упрямо, через стыд. Через отказ. Не находя иного выхода. Он тяжело перекатился на бок. Оби-Ван ждал. — Учись принимать мои отказы, — Голос Энакина был уставшим и раздражённым. — Ты об этом сейчас? Оби-Ван не ответил. Потому что ответить тут было нечего. Энакин не понял. Или не хотел понимать. Или понял, но не мог принять, и вывернул слова Оби-Вана в ту форму, которая была ему доступна. Он смотрел на спину Энакина. На то, как напряжены плечи, будто каждый сустав застыл в неправильном положении, удерживаясь на одном упрямстве. На пальцы, лежащие на подушке, но такие прямые, неестественно, будто он боялся пошевелиться, чтобы не сорваться. Оби-Ван протянул руку. Замер в миллиметре от позвоночника. Ему больно. Опять больно. Но не коснулся. Опустил. Ненадолго он удержал. Их обоих. Он не заметил, как забылся, просто в какой-то момент напряжение отпустило, мышцы расслабились, и он провалился в сон. А вынырнул от того, что кто-то застонал прямо над ухом. Серый предрассветный свет пробивался сквозь щели ставней, ложась на пол белёсыми полосами. Он приподнялся на локте. Голова Энакина билась из стороны в сторону, на лбу выступила испарина, беззвучно шевелились губы. Оби-Ван резко выпрямился, опустил руку ему на лоб. Энакин не кричал, наверное потому что не мог, лишь дышал так редко и так задушенно, что у Оби-Вана похолодело в затылке. Он перестал моргать. — Энакин… Тело выгнулось дугой, бёдра сбили простынь в тугой жгут. Оби-Ван потянулся к нему и замер. Рука зависла в воздухе. Связь, по которой он мог достучаться, попробовать вытащить, была обрезана. Но сейчас другого способа не было. И тут Энакин издал вопль попавшего в капкан зверя. Лицо перекосило судорогой, глаза под веками задвигались быстро-быстро. Оби-Ван закрыл глаза, принимая решение, и, отбросив обещание, которое сам себе дал, нащупал край. Вцепился мысленно, рванул. Снова. И на третьей попытке, когда пространство вокруг стало плотнее, а сопротивление схлынуло, узнал знакомое давление. Сознание Энакина раскрылось, впуская его. Тьма дышала вокруг, зажимая его в глухое кольцо. Потом из неё начали проступать очертания фигуры. Та же посадка головы, тот же разворот плеч, походка. Но всё было неправильным, искажённым, словно сломанный манекен пытался изображать человека, выворачивая кости в неестественных движениях. Он стоял посреди пустоты и смотрел в сторону Оби-Вана. Это был Энакин. Но не совсем. Что-то похожее, и одновременно чужое. Кожа обтягивала череп слишком туго, тонкая полоска губ не дрогнула, когда он заговорил: — А вот и ты. Вейдер шагнул в сторону, открывая обзор на то, что происходило за спиной. Рука сама дёрнулась к лицу, но остановилась. В этом не было нужды. Глаза уже увидели.