Выбор Силы

15 Энакин сидел на краю кровати, согнувшись, и вслушивался в каждый звук. В доме что-то гудело, тяжело, с перебоями, где-то капала вода. Он начал считать капли ещё затемно. Теперь за окном серело, а он всё сбивался на двенадцатой. Руки на коленях сжимались сами собой каждый раз, когда гудение прекращалось. В этой тишине ему начинало казаться, что кто-то ступает по крыльцу. В глазах щипало от напряжения, но он упрямо продолжал держать взгляд на одной точке. На дверь смотреть было нельзя. По ней в полный рост разлилась тень, заполняя собой дверные косяки, потолок и всю стену. Свет за окном менялся, а он всё не мог решиться лечь, потому что слишком хорошо понимал, что эта ночь будет его последней. Тень поползла по полу, переваливаясь через половицы, двигалась к ногам. Его бросило в жар. Пальцы задрожали сильнее, и он прижал их к коленям, чтобы унять. Потом внутри живота что-то пришло в движение, короткий спазм выбил дыхание. Он вскрикнул и сдавил рану обеими ладонями, будто собирался удержать то, что рвалось наружу. Спазм отступил. Он успел облегчённо выдохнуть, разжал пальцы, провёл ладонью по лбу. И тогда ударило по-настоящему. Боль скрутила живот, словно все органы разом обхватили и потащили наружу. Он согнулся пополам, лёгкие сжало, будто на них наступили. Потом не удержался, завалился на бок, подтянул колени к груди, прижал кулаки к низу живота. Ткань скомкалась под пальцами. Боль шла волнами, и каждая накрывала новое место: пах, поясницу, грудь. Он зажмурился, вдавил лицо в подушку. Она всё ещё хранила запах волос Оби-Вана. — Помоги, — прошептал он. Всё снова резко прекратилось. Он знал: это был ещё не конец. Энакин задышал часто-часто, обхватил подушку руками и плотно прижал к животу. В паузе между двумя ударами сердце дрогнуло от предчувствия. Начался обратный отсчет. Оби-Ван не боялся. Он вцепился в эту мысль, как в поручень. Я тоже не должен… Кап. Кап. Кап. Он вздохнул и на вдохе под животом опять зашевелилось. Как будто чьи-то грубые руки, механические и нетерпеливые, искали внутри необходимую деталь, перебирая органы, и не находили. Она ускользала, как вода сквозь пальцы, и чем яростнее они шарили, тем глубже она пряталась. Её не отдам. Последовал резкий рывок, затем ослепительная боль. Прежде чем мир погас, он почувствовал, как что-то легло на него и придавило плотным весом. День первый. Энакин очнулся от того, что не мог вдохнуть. Крик застрял в горле, перекрывая дыхание. Он открыл рот, попытался протолкнуть воздух, но горло сжалось сильнее, будто чужая рука легла на кадык и с усилием надавила. Он захрипел, дёрнул головой и рука исчезла. Они и раньше приходили к нему во сне, но так – никогда. Словно кто-то включил запись, безжалостно повторяющуюся. Кадр за кадром. Мальчик смотрел прямо на него. В его глазах не было страха, он знал, что умрёт. Знал и стоял, потому что за спиной был кто-то, кого нужно закрыть собой. То, чего не сделал он. Энакин вцепился в виски. Ногти вошли под кожу у самых корней волос, заскребли по кости. Почувствовал тёплую влагу, которая потекла по виску, свернула за ухо, набралась в раковину. Он давил сильнее, потому что там, под черепом, что-то пожирало его изнутри, и теперь прогрызало ходы, ища выход. Если бы Оби-Ван был там. Смог бы он потом смотреть на него? Он давился слезами, глотал, и с каждым выдохом из горла вылетал низкий, утробный вой. Лёгкие горели, пока он не сорвал голос оканчательно. Последний крик вышел с кровью, потом остался только сухой хрип. Внезапно разом всё прекратилось. Кадры перестали сменяться, будто кто-то нажал на кнопку. Энакин поднялся, покачиваясь, ловя равновесие. Пол под ним плыл и он замер, боясь сделать следующий шаг. Приложил ледяные ладони ко лбу. Под ногтями запеклась кровь из разодранных висков. Он не помнил, когда успел. Не заметил, как глубоко вошли пальцы. Энакин выдохнул длинно, ровно, и не узнал свой выдох. Будто внутри кто-то уже дышал за него, а он только повторял. День третий Темнота не изменилась, когда он распахнул глаза. Это был сон? Он не понял. Ушёл. Он не вернётся… Мысль оборвалась, как нитка. Он рывком сел и перед глазами тотчас поплыло, стена метнулась навстречу, он вжался в неё плечом, пережидая тошноту. Десять, девять, восемь… Потолок замер, и он двинулся дальше. Кухня встретила запахом пыли. На столе стояла кружка. Та самая, из которой Оби-Ван пил в последний вечер. Губы стянуло от сухости, он обвёл их языком, тот двигался, как по наждаку. В уголках рта кожа лопнула, и когда он попытался облизнуть трещину, почувствовал солёный привкус. Он представлял, как вода льётся из крана, холодная, прозрачная, как разбивается о кафель. Горло горело. Ванная. Он не помнил, как дошёл. Руки сами легли на край раковины. Нет. Открутил вентиль, и из крана во все стороны брызнула вода. Он не вернётся. Зачем? Он видел, как капли падают, разбиваются, исчезают в стоке. Губы дёрнулись сами, припали к струе. Холод ударил в трещины на губах, в горле запершило. Он пил, захлёбываясь, вода текла по подбородку, по шее, за ворот, оставляя холодную дорожку между лопаток. Желудок сжался, но принимал, требовал ещё. Он смог остановиться, только когда кончился воздух. Энакин сполз по стене на пол, прижимая колени к груди. Животное. Я предал его. Ради глотка. Как ты жалок, Скайуокер. Голос зазвучал прямо внутри черепа. Он зажмурился. Это не по-настоящему. Просто усталость и боль. Просто… Он всё-равно не узнает, как и когда ты сдохнешь. Ладони надавили на уши, но это не помогло, голос лишь разразился резонирующим смехом. Энакин сидел, прижавшись щекой к холодной стене, выравнивая дыхание, как вдруг ему показалось что-то. Сердце пропустило удар. Он поднял голову, вслушиваясь. Шаги, лёгкие, почти невесомые. Оби-Ван ходил иначе, он знал его походку, как своё дыхание. Это не он. Шаги остановились у двери. Энакин смотрел на ручку, не дыша. Минуту ничего не происходило, затем кто-то развернулся, пошёл обратно, в спальню. Вышел в коридор, обошёл дом, но никаких следов человека он не нашёл. На полу у шкафа валялась скомканная роба. Он опустился на колени, подцепил ткань, поднёс к лицу. Он помнил, откуда эта маленькая прореха на подоле, помнил тот день, ту тренировку. Он потянул носом. Запах почти ушёл, осталась лишь тень, слабая, на грани различимого. Энакин вдохнул глубже, вжался лицом в ткань, вытягивая из неё доказательство, что Оби-Ван был здесь. Был с ним. Был его. Кровать была каменно-холодной. Он закутался в робу, подтянул колени к груди, прижал рукав к носу. Вдох. Выдох. На эту ночь Оби-Ван будет с ним. Невольные слёзы покатились по лицу, но он не вытирал. Пусть пропитывают ткань. Пусть делают её чуть-чуть живее. Я буду ждать. Я буду ждать. День пятый ВСТАВАЙ. Энакин открыл глаза. Под робой ещё оставалось немного тепла, но и оно улетучилось, стоило ему сесть. Все системы сдавались: желудок болел, руки дрожали, сердце билось в горле, и он никак не мог согреться. Тело начинало потихоньку забывать, как это - быть живым. Он сморгнул темноту, цепляясь взглядом за трещину на потолке. Он услышал их отчётливее, чем вчера. То лёгкие, то тяжёлые, словно кто-то подпрыгивал, с паузой, останавливался и слушал. От кухни к спальне. От спальни к входной двери и обратно. Он знал, стоит ему выйти - шаги прекратятся. Теперь они были прямо за дверью. У порога скрипнула половица. Кто-то стоял там, снаружи, и слушал, как он дышит, как неровно бьётся его сердце. Ты слышишь их, потому что хочешь слышать. Это безумие, Скайуокер. Пора привыкнуть. На крыльцо он вышел босиком. Дверь захлопнулась за спиной, он не обернулся. Он хотел сбежать от этих шагов, от плача, который начал приходить по ночам. Детский, захлёбывающийся, он доносился из кухни и не прекращался часами, сводя его с ума. Холодный воздух пах пылью и сухой травой. Он сел на верхнюю ступеньку, прислонился спиной к дверному косяку. Дорога тянулась вдаль, к горам, и терялась в утренней дымке. На светлеющем небе начали гаснуть звёзды. Что-то в этом рассвете цепляло его. Что-то важное. Что-то, что он должен помнить. Энакин потёр лоб. Слова ускользали, как вода сквозь пальцы. «На рассвете… он сказал, что на рассвете…» Что? Что он сказал? Не помнил. Помнил только, что рассвет был важен. Ждёшь, что он вернётся и скажет: «Я ошибся, Энакин. Пойдём со мной»? — Катись к криффу. Исчезни. Я не хочу тебя слышать. Он бросил тебя здесь, на цепи. Раненого, сходящего с ума, зная, что я сделаю с тобой. Энакин сжал кулаки. Он поднялся, роба Оби-Вана, которой он накрывался, слетела с плеч. И ты всё равно ждёшь. Это уже даже не жалко. Это скучно. Энакин устало закрыл глаза. Он вошёл внутрь и замер на пороге спальни. Здесь всё было им. Каждая вещь кричала: «Он был здесь. Он дышал этим воздухом. Он трогал это». Теперь все эти вещи смотрели на него с насмешкой. Ты сам затянул поводок на шее. Разорви его. Что-то внутри щёлкнуло, тихо, как предохранитель. Первой полетела книга. Сорвалась с полки, перевернулась в воздухе, страницы разлетелись веером, ударилась об стену корешком и глухо упала на пол, раскрывшись посередине. От звука удара спине прошла дрожь. Вторая, за ней полетела третья. Энакин не смотрел, он хватал их и швырял в стены, чувствуя, как наливаются руки. Он переключился на полку, рванул её на себя, чувствуя, как дерево сопротивляется, как крепления не хотят отпускать стену, как хрустит дерево. Наконец, она поддалась и грохнулась на пол, подняв облако пыли. Сила потекла от запястий к плечам, сжимала кулаки, требовала ещё. Датапад треснул под ударом, экран пошёл паутиной, погас. На секунду перед ним появилось лицо Оби-Вана. Его спокойное, невозмутимое, всё понимающее лицо. Удар, и экран рассыпался на осколки. «Ты меня бросаешь? — Да». Удар, и корпус разлетелся надвое, провода, микросхемы, осколки пластика посыпались на пол. И тогда Сила вырвалась сама. Воздух в комнате сгустился, завибрировал, зазвенел на одной ноте. Всё, что стояло, тут же рухнуло. Пространство скрутилось в тугой жгут, завращалось, как смерч, замешивая внутри себя всё, что попало в поле зрения Энакина. Пыль поднялась до потолка и закружилась спиралью. Через минуту всё разом стихло, так же резко, как и началось. Обломки рухнули на пол, пыль зависла в воздухе, медленно оседая на плечи. Он стоял посреди разгрома, тяжело дыша. Под сапогами хрустело стекло, пластик. Посреди хаоса, на столе стояла кружка. Единственное, что уцелело. На Мустафаре он сказал тебе то, чего ты ждал столько лет. Но он соврал. Вот тебе правда: Это был бой. Он сказал это, чтобы ты его не убил. Чтобы выиграть время для себя. Пальцы дрожали в сантиметре от керамики. Он стоял так секунду, две, десять. Он солгал тебе в лицо, и ты сразу поверил. Его ложь - это всё, что у тебя осталось. Я спрашиваю тебя каждый день. Кого ты слушаешь? Кого ты ждёшь? Рука опустилась. Не мог. Это всё, что у него было. Единственное доказательство, что Оби-Ван сидел за этим столом. Что его губы касались этого края. Он опустился на колени посреди разгрома, закрыл лицо руками. Кровь с костяшек запачкала волосы. — Пусть. Он соврал… Так даже лучше. Он никогда бы… Но я не могу перестать. И не могу отпустить. Ты — ошибка Силы, Скайуокер. Которую она скоро исправит. Он не стал убирать обломки. Сидел на полу, привалившись спиной к стене, когда послышался плач. Кто-то невидимый сидел в углу прямо напротив него и тихо всхлипывал, словно был напуган. Энакин поднял голову. Темнота из угла посмотрела на него в ответ. Плач не утихал, наоборот, становился всё громче. — Эй... — Хрипло позвал он. — Эй, малыш. Иди сюда. Плач осёкся на полуслове, будто ребёнок прислушался. — Не бойся. Я не обижу. Иди сюда. Пожалуйста. — Не обидишь? — Голос Вейдера ввинтился в череп. — Ты? Посмотри на свои руки. Плач стал громче. Теперь он звучал отовсюду, с кухни, из спальни, из коридора, из-под пола, и даже с потолка. — Я убил. — Тихо признался он. — Я знаю. Плач не стихал. — Я не могу исправить. Даже прощения попросить не могу. — Он потёр лицо ладонью. — Этому нет прощения. Он замолчал. Подбирал слова, как слепой, на ощупь. — Но я здесь. И я не уйду. Буду сидеть, пока вы плачете. Больше у меня ничего нет, и я ничего не могу вам дать. Сил нет. Слов нет. Только это. Я могу просто быть здесь. И я буду. Плач не стих, но изменился, стал мягче, будто ребёнок перестал бояться и просто плакал, потому что больно, потому что всё ещё больно, но теперь он был услышан. День седьмой Он лежал на полу, щекой на голых досках, и не помнил, как там оказался. За ночь дом выстыл, и холод поднялся снизу, забрался под робу, под кожу, прямо в суставы. Правое плечо ныло, то самое, которым он ударился, когда падал на пол ванной. Он не помнил, сколько прошло дней. А почему ты всё ещё здесь? Энакин провёл взглядом по трещине на стене. За эти дни он выучил каждый её изгиб. Она начиналась у потолка тонкой нитью, расширялась книзу, разветвлялась на три хвоста и уходила под плинтус. Внезапно его механическая рука вздёрнулась. Пальцы сомкнулись на горле. Он схватился здоровой рукой за запястье, вдавил ногти в стык между металлом и кожей, рванул. Бесполезно. Пустые лёгкие сжались, как сдутый мешок. Он открыл рот, воздух не прошёл, только горячий спазм натянул мышцы шеи до дрожи. Ты хочешь дышать? Энакин судорожно кивнул. Шея дёрнулась в тисках, хрустнул позвонок. Он всё продолжал тянуть, выкручивать, отжимать, но собственная рука сжималась всё туже. Почему ты ждёшь? Он разомкнул сухие губы. — Он вернётся. — Хрип вырвался едва слышно. Неправильно. Давление усилилось. Теперь перехватило не только горло, но и грудь, будто кто-то наступил на рёбра и медленно переносил вес с пятки на носок. Сердце забилось о грудную клетку, в висках запульсировало. Язык распух, перекрыв остатки прохода. Ещё раз. Почему ты ждёшь? Мысли текли вязко, цеплялись друг за друга и рвались. Почему? Почему он ждёт? — Потому что… я виноват. Искупить… Неправильно. Ты не знаешь, что такое искупление. Ты даже не веришь в него. Хватка чуть ослабла, позволяя воздуху войти в лёгкие. Энакин всхлипнул, схватился за горло, пытаясь удержать это мгновение. Почему. Ты. Ждёшь. — Потому что… он обещал. Он сказал… Он не обещал. Ты выдумал это. Чтобы не сойти с ума. Дальше. Чёрная пелена наползала с краёв, сужая мир до тоннеля. В том тоннеле не было ничего. Только глаза Оби-Вана. Куда он смотрел в последний раз? — Потому что… я люблю его. Неправильно. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только голод. Дальше. Тела больше не было. Он не чувствовал ни пола, ни холода, ни стали на горле. Был только пульс в висках, частый и сбивчивый, как бег. Почему. Почему. Почему. Потому что… я не знаю, кто я без него. Неправильно. Ты знаешь, кто ты. Ты просто боишься это признать. Дальше. Воздуха не было. Мира не было. Сердце пыталось пробить грудную мышцу, он чувствовал каждый удар, как будто оно хотело вырваться и уйти. И тогда он услышал собственный голос, изнутри произносящий: Всё, что я хочу - это помнить. Что он единственный, кто знал меня. Ещё до всего… Если его не станет, останешься только ты. А я не стану тобой. Никогда… Хватка исчезла. Энакин закашлялся, выгнулся на полу, перевернулся на бок. Из глаз хлынули слёзы, горячие, быстрые, заливая виски, стекая по шее. Он хватал воздух и не мог надышаться. В горле саднило, будто туда залили кислоты. На шее застыли красные полосы от ногтей, уже вздувшиеся, горячие на ощупь. Ты заплатил за право помнить. Платишь до сих пор. Но прошлое мертво. Всё изменилось. Ты, он, всё. Память - это всё, что осталось. И она тебя не спасёт. Энакин лежал на полу и дышал. Хрипло, больно, но наслаждаясь каждым вдохом. Как только за окном посерело, он поднялся сам. Тело ломило, как после долгой болезни, во рту стоял вкус крови и желчи, ставший родным за эти дни. Он обвёл комнату взглядом, и взгляд этот был спокойным, потому что прощание уже случилось раньше. Теперь нужно было только встать и уйти. Энакин поднялся, держась за дверной косяк, и вышел, не закрыв дверь. Пусть всё остаётся как есть. Пусть дом дышит. Пусть шаги и плач уйдут следом, если захотят. Он пошёл туда, где несколько дней назад видел далёкие огни города. Он не знал, что ждёт его там. Любой конец был лучше, чем в одиночестве, на грязном полу, где собственный разум сворачивался в петлю день за днём. Город вырастал из серой дымки, сначала смутными очертаниями крыш, потом белеющими хижинами, и только потом он услышал: гул спидеров, голоса, обрывки музыки из открытых дверей кантины, лязг металла из ремонтных мастерских. Он шёл на этот шум, как на маяк. После стольких дней тишины каждый звук бил по ушам. Свет резал глаза даже сквозь опущенные веки, Энакин натянул капюшон почти до подбородка. Он шёл вдоль стен, прижимаясь к влажному камню, и обтекающий его поток людей не замечал его. Для них он был просто грязным бродягой с безумным блеском в глазах. Он остановился перед первым попавшимся зданием, над которым поскрипывала вывеска с названием таверны. Из открытой двери тянуло кислым пивом, прогорклым маслом и чем-то жареным. Желудок свело, он не помнил, когда ел. Кажется, в прошлой жизни. Он зашёл внутрь и выдохнул. Свет едва пробивался сквозь запыленные окна, и лица посетителей тонули в нём и расплывались, становясь неважными. Энакин сел в самый дальний угол, спиной к стене, и заказал миску мутной жижи, в которой плавало несколько волокон чего-то, отдалённо напоминающего мясо. За соседним столом громко разговаривали двое. Энакин не вслушивался, пока сквозь гул не прорезалось: — …третий день уже. Никто не берётся, к криффу. Плачу пайками, а кому они нужны? — Так найми бродягу? Вон их сколько шляется. За еду и крышу любой согласится. — Мне не любой нужен. Мне нужно, чтоб руки из правильного места росли. Ложка в руках застыла. Он не спеша встал. Подошёл к столу и остановился напротив. Грузный мужчина поднял на него тяжёлый взгляд. — Чего тебе? — Я механик. — Голос подводил, и Энакин прокашлялся. — Руки из правильного места. Пайки и крыша подходят. Грузный оглядел его с ног до головы, взгляд задержался на складках рукава, под которыми угадывалась нечеловеческая кисть. — Капюшон сними. Энакин стянул капюшон, открывая осунувшееся лицо, но взгляд он держал спокойно, без вызова. — Крифф… Ты хоть имя своё помнишь, бродяга? Энакин молчал. Пауза затянулась. — Хайден. — Он не отвёл взгляд. — Я починю всё, что сломано. Платите пайками. Спать буду в подсобке. Других условий нет. Мужчина хмыкнул, покосился на молодого. Тот пожал плечами, разглядывая новенького. — Ладно. Ангар три, спросишь Ордо, скажешь, я прислал. Приступишь к работе сегодня же. Вали пока. Энакин кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Уходя, он расслышал: — Совсем плохой. Но руки… Может, и правда умеет. У ворот ангара он остановился, вдохнул запах мазута, ржавчины и озона от сварочных аппаратов. Внутри гудели генераторы, скрежетал металл, кто-то крыл кого-то матом в дальнем углу. Энакин улыбнулся про себя: здесь не было места тишине. Вокруг высились горы искорёженного металла, и между ним двигались перепачканные в мазуте, потные люди, каждый при своём деле, ни один не поднял на него головы. К нему подошёл высокий, жилистый мужчина с лицом, изрезанным шрамами. Левая рука отсутствовала по локоть, пустой рукав был завязан узлом. — Руки покажи. Энакин протянул ладони вверх. Ордо упёрся взглядом в застарелые ожоги, в дрожащие пальцы, которые Энакин не мог унять, как ни старался. — Пьёшь? — Нет. — Врёшь. Ладно, не моё дело. Видишь ту груду? — Он кивнул в угол, где громоздились спрессованные временем обломки. — Разбери пока. Целое в одну сторону, то, что пойдёт на переплавку в другую. Не справишься, вылетишь. Пайка в конце дня. Спать вон там. — Палец указал на дверь подсобки. — Вопросы есть? Энакин мотнул головой. — Тогда работай. Вокруг шумели. Ордо орал на кого-то через весь ангар, молодой парнишка рассыпал ящик с болтами и те раскатились по полу под общий смех, а женщина-пилот в дальнем углу чинила чей-то корабль, и крыла в ответ так, что стены дрожали. Пальцы плохо шевелились поначалу, масло въедалось в кожу, стружка прилипала к потному лбу. Руки покрывались всё новыми порезами от скрюченного металла, но он не замечал. Он слушал, вдыхал этот запах, и чувствовал, как что-то внутри ослабляло хватку. В подсобке, оказавшейся крошечной каморкой без окна, его ждал старый продавленный матрас. Энакин лёг, чувствуя, как пружины впились в спину. Он смотрел в серый потолок с одинокой лампочкой без плафона, и впервые за несколько месяцев, стоило ему закрыть глаза, как им тут же овладел сон. День двенадцатый — Ну, чё там твой? — Грузный кивнул в угол, где горел одинокий светильник. Ордо сплюнул на пол, вытер рот рукавом. — Странный он. Но дело своё знает. В перерыв не выходит, с остальными не общается. Сидит там как вкопанный днями напролёт. — Толку-то? — Толку? — Ордо хмыкнул. — Видел дефлекторный массив от «Татуинского ястреба»? Такое старьё, что на запчасти не разберёшь. Схем нет, допусков нет, всё сдохло лет двадцать назад. Он его за ночь перебрал. Втулки сам выточил, управляющий контур перепрошил, оптику заменил. Я утром глянул, работает, крифф меня дери, как с верфи. — Да ну. — Я тебе говорю. Он тебе из кучи мусора корабль соберёт. Дай ему неделю, и взлетит. — Кто он вообще? — А я знаю? Я не лезу с расспросами. Ордо не стал упоминать тот случай, когда проходил мимо его угла и услышал, как Хайден с кем-то разговаривает. Голос был не его, намного ниже, грубее, с такой жестокой, издевательской интонацией, что Ордо замедлил шаг. Хайден цедил что-то сквозь зубы, огрызался, а потом вдруг замолчал, будто его оборвали на полуслове. Ордо заглянул за стеллаж. Никого. Хайден сидел один, уставившись в стену, и молчал. Ордо вышел тогда, стараясь не проронить ни звука, но этот голос… он всё не шёл из головы. Энакин работал от рассвета до темноты, пока пальцы не начинали дрожать от усталости, а спина не деревенела от долгого сидения в одной позе. В этом монотонном гуле паяльника он снова начал чувствовать почти забытую гармонию. Голос молчал, когда руки были заняты. Однажды посреди ночи, лёжа в подсобке, Энакин вдруг вспомнил, что он ведь так и не закрыл дверь, когда уходил. Оставил её распахнутой, а дом стоял открытый все эти дни. А ведь это был, пускай и на короткое время, их дом. Сердце пропустило удар, он сел на матрасе. Надо было проверить. Энакин поднялся, накинул робу и выскользнул из ангара, обещая себе только дойти, только закрыть дверь и сразу обратно. Не заходить. Дорога до дома заняла несколько часов, и, пока шёл, он перебирал в голове допуски и зазоры, прикидывал, что завтра нужно менять конденсатор на третьем стенде, думал о списке деталей, который Ордо сунул ему назавтра. О том, что надо бы заточить сверло. О чём угодно, только не о… нём. Дом появился из-за поворота, и стоило ему увидеть белеющие стены, как в груди сжалось. Он поскорее постарался задавить это чувство, но было поздно. Это было именно то, чего он боялся. Дверь стояла открытой, словно всё это время дом послушно ждал его. В коридор намело пыли и песка, в углах скопились сухие листья, занесённые ветром, и мелкие камешки, хрустевшие под подошвой. По полу деловито ползла сороконожка, а в щелях между половицами копошились крошечные жучки. Дом ещё дышал, но иначе, как старая постройка на отшибе, которую природа потихоньку забирает себе. Он сглотнул ком в горле и прошёл в спальню. Три шага. Пять. Комната выглядела так, словно в ней долго кого-то пытали. День за днём. Простыни были сорваны и скручены в жгуты, матрас продавлен до пружин в одном месте, там, где он лежал сутками, не вставая. На полу, у изголовья, темнели бурые пятна. На стене, на уровне плеча, остались следы ногтей, он смотрел на них и не мог вспомнить, когда успел. Если бы Оби-Ван увидел это… Энакин поморщился от брезгливости к себе. К тому, во что он превратил их дом. Сначала он собрал всё осколки и ссыпал в ящик, который нашёл в кладовой. Поднял книги, разложенные по полу, прогладил разорванные страницы и поставил их на полку корешком к корешку. Обломки стула отнёс в угол, решив, что починит позже. В спальне он стянул пропахшие пылью простыни, бросил в угол, застелил свежие, найденные в шкафу. Робу Оби-Вана, всё это время валявшуюся скомканной, он встряхнул, расправил и повесил в шкаф. На кухне кружка Оби-Вана так и стояла на столе. Он взял её в ладони, согрел пальцами, и поставил в шкаф, к остальным чашкам. Вода в душе была ледяной, пахла железом, но он стоял под ней долго, смывая пыль с усталостью. Уходя под утро, он обернулся. Дом молчал и кажется, всё выглядело как раньше. Он плотно закрыл за собой дверь и пошёл обратно по дороге, не оглядываясь. — Где ночуешь? Ордо стоял, уперев руки в бока, и смотрел исподлобья. Энакин продолжал плавить шов, не поднимая головы. — Не твоя забота. — Моя. Ты на меня работаешь. Если сдохнешь, я должен знать, куда тащить твой труп. Энакин хмыкнул. Как будто это имело значение. — Я не ночую в городе. — А где? Паяльник замер над платой. — Есть одно место, — сказал он наконец. — Старый дом. За городом. Ордо кивнул, развернулся и бросил через плечо: — Если дом, тогда ладно. Если дыра какая, спи в подсобке. Тут хоть люди. Спустя несколько дней он шёл к дому после смены и заметил на окраине свалки, сразу за ангаром что-то, чего раньше здесь не было. Глаз тут же зацепился за линию носа, слишком знакомую. Он остановился, развернулся и пошёл к ней, перешагивая через обломки. Это был корабль. Старый крейсер, модель он не узнал, настолько сильно тот был изувечен. Корпус был пробит, края пробоин оплавлены и закопчены. Одно крыло отломано под корень, второе держалось на куске обшивки. Энакин обошёл его кругом. Пробоина в корпусе от ионной пушки, значит били с близкого расстояния. Он провёл пальцами по оплавленному краю, где металл спёкся, но не потерял структуру. Значит, обшивку можно не менять, только заварить. Опустился на корточки у шасса. Всё плохо. Но крепления целы. И вдруг пальцы нащупали что-то. Это была старая маркировка, почти стёртая. Республиканский серийный номер. Энакин отдёрнул руку. Пару минут он стоял неподвижно, потом снова прижал ладонь к металлу, словно узнал старого знакомого. Пальцы ощупывали обшивку, и машинально он уже отмечал про себя, какие кабели шли на сечение. Энакин выдохнул с присвистом. В уме он уже начал считать детали, которые понадобятся. Список рос, и вместе с ним росло что-то ещё. Он почти забыл, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Интерес и предвкушение. — Тот остов за свалкой. Крейсер. Чей он? Ордо поднял бровь, не отрываясь от планшета с учётом деталей. — Ничей. Хлам. Его приволокли на переплавку полгода назад и бросили, ни одна сволочь не взялась. Вчера списали в лом окончательно. А тебе-то что? Энакин молчал. Ордо поднял глаза, посмотрел на сжатые челюсти, на пальцы, вцепившиеся в край верстака. — Ты серьёзно? Хочешь забрать эту груду? — Да. — Ты видел, что там? Пробоины в корпусе, движки спеклись в один комок, кабины нет. Он мёртвый. Ты труп хоть раз оживлял? — Попробую, — сказал он твёрдо. Ордо хмыкнул, покачал головой. — Криффов безумец. Ладно. Забирай. Всё равно место занимает. Но запомни: я помогать не буду. Инструмент и детали только те, что сам найдёшь или купишь. Понял? Энакин кивнул. — Спасибо. Так он начал работать по ночам. Смена у Ордо заканчивалась затемно, и он шёл не домой, а к кораблю. Зажигал старый фонарь, дрожащий на ветру, и садился разбирать обломки. Он составлял списки того, что надо было найти, что купить, что украсть, если не найдёт и не купит. Списки росли, ночи становились длиннее. Пять ночей он сидел, согнувшись, с фонариком в зубах, соединяя порванные провода, зачищая контакты, проверяя цепи. Когда панель управления впервые зажглась, неуверенно мигая, он сидел и смотрел на неё так, будто это был сигнальный огонь с берега, которого он уже не чаял увидеть. Мёртвое могло ожить. Так потекли недели. В ангар он ходил только ради инструментов. Каждый вечер набивал сумку тем, что могло пригодиться ночью: свёрла, канифоль, мотки проводов, старые платы, детали, которые Ордо молча списывал, делая вид, что не замечает. — Ты на своём корабле спишь, что ли? — спросил однажды Ордо, проходя мимо его верстака. — Иногда. Однажды ночью он сидел в кабине и смотрел на панель управления. Тусклый свет заливал его лицо. Он закрыл глаза и представил, как корабль оживает, как впервые услышит гул двигателей, как задрожит корпус, вспомнил, как звёзды за стеклом превращаются в линии. А потом выключил панель, лёг на пол кабины и закрыл глаза, накрываясь робой. Он будет чинить этот корабль, пока тот не оживёт. Или пока не умрёт сам. Один из них точно взлетит.