Выбор Силы

Корабль снижался. Укутанная в сумеречный свет равнина уступила место знакомым очертаниям, а за ними, из темноты, проступил и сам дом. Одно окно дрожало тусклым светом, ещё далёкое, но, заметив его, Оби-Ван почувствовал, как руки сами, без приказа, потянули ручку управления на себя. Корабль нерешительно задрал нос, нацеливаясь в серую пелену облаков. Оби-Ван смотрел на свет в окне, такой одинокий, дрожащий в сгущающейся темноте, и понимал: Улетать от этого было некуда. Он знал с самого начала. Пальцы медленно, один за другим, ослабили хватку. Ручка мягко вернулась в прежнее положение. Корабль, подумав, перестал сопротивляться и плавно пошёл вниз. В наступившей тишине, после того как затихли двигатели, слышен был только собственный пульс. Спустя двадцать минут он разжал побелевшие на подлокотниках пальцы, встал и покинул корабль. Внутри царил хаос. Всё, на что падал взгляд, было заставлено деталями, но каждая лежала на своём месте. Платы, микросхемы, мотки проводов, сложенные узел к узлу. Фрагменты корпусов, отсортированные по размеру, цвету, степени повреждения. Воздух пах озоном, припоем и машинным маслом. Здесь не просто работали. Весь дом напоминал внутренности дроида, которого кто-то вскрыл и теперь перебирал деталь за деталью, ночь за ночью, без конца. Неслышно Оби-Ван преодолел расстояние от двери до кухни и остановился как вкопанный перед открывшейся картиной: Освежитель гудел. У входа в ванную, навалившись на стену, сидел Энакин. Голова была запрокинута, беззащитно открывая шею, веки сомкнуты так плотно, будто он даже во сне не разрешал себе расслабиться. Паяльник в пальцах зажат мёртвой хваткой. Оби-Ван провёл взглядом по бледному лицу, отметил глубокие тени под глазами, белесые полоски на потрескавшихся губах, и сердце напомнило о себе глухим ударом. Но Сила молчала, и это было необычно. Она не звенела, как всегда, не звала, а затаилась, как воздух перед цунами. Густая, подозрительная тишина обволокла всё вокруг. Это же он… Оби-Ван сделал шаг, и губы сами растянулись в улыбке, которая когда-то появлялась на его лице прежде, чем он успевал её остановить. Стоило Энакину войти в зал, или обернуться через плечо с очередной дерзостью. Стоило просто быть рядом. Оби-Ван не замечал этого тогда, а сейчас - заметил, и не смог отмахнуться. К криффу всё. Он уже потянулся к нему, но взявшийся из ниоткуда чужой голос разрезал воздух прежде, чем пальцы сомкнулись. — Джедайская ложь. Ты её олицетворение. Улыбка сползла с лица. Голос шёл из горла Энакина, но не принадлежал ему, он был приглушен, без единой живой ноты. — Забыл, чему сам же и учил? Отпускать, Кеноби. Я знаю, зачем ты здесь. А ты по-прежнему нет. Голова Энакина опустилась, а когда поднялась, на Оби-Вана в упор уставились пустые зрачки. Воздух в комнате выморозило. Тепло, вспыхнувшее в груди при виде живого Энакина погасло, не успев разгореться. — Я вернулся за тобой. Губы на бледном лице скривились в оскале: — За кем? Ты хорошо подумал, Кеноби? Острая дрожь, как будто по коже провели лезвием, спустилась по спине. Тело первым отреагировало на голос, что уже дважды обещал смерть. Тембр был почти энакиновским, но слова выходили без души. — Ты его слабость, Кеноби. Я беру его через тебя. Всегда брал. Оби-Ван сглотнул. Вейдер сказал правду, и смотреть ему в лицо было незачем. Он знал её вкус. И знал, если сейчас поднять голову, она станет только громче. Голос Вейдера стал твёрже, и с сухой констатацией он продолжил: — Но ты больше не нужен. Исчезни. Ты должен ему хотя бы это. С этими словами тело Энакина снова обмякло, плечи опустились. Оби-Ван закрыл глаза. Сил не осталось. — Почему я подвожу тебя снова и снова, Энакин? — Прошептал он едва слышно. — Почему каждая моя ошибка обходится тебе так дорого? — Но, клянусь Силой, я никогда не знал, как не ошибаться рядом с тобой. Дыхание Энакина сбилось, как будто даже в забытьи он чувствовал, что кто-то рядом говорит о нём. Он взглянул на Энакина. Жилка на шее билась часто-часто. Грудь поднималась и опускалась. Всё ещё. Всё ещё. — Прощай. — Произнёс он одними губами, боясь потревожить его сон. Он был уже у двери, когда с пола негромко донеслось: — Оби-Ван? Тело замерло на полушаге, в висках застучало с новой силой. Энакин смотрел на него. Веки ещё тяжёлые, он ещё не проснулся до конца, но там, в этой мути, на одно короткое вернулся, что-то включилось. И ровно через мгновение кто-то внутри захлопнул ставни и свет в глазах потух. Энакин быстро отвёл глаза, поднялся. Паяльник выпал из рук и глухо стукнул о пол, но он не стал даже наклоняться за ним. — Ты быстро. — Энакин изучал что-то на стене мимо его плеча. Отошёл к столу, развернувшись спиной к Оби-Вану. Взял со стола какую-то плату, повертел в руках и положил обратно. — Я искал место, — осторожно сказал Оби-Ван. — И людей. Это заняло время. — Ясно. Энакин подцепил со стола предохранитель, перекинул из ладони в ладонь, сунул в карман. Потом вытащил и положил на место. Заметив, что Оби-Ван смотрит на него в упор, замер на секунду и убрал руки за спину. — Как ты раздобыл корабль? — Спросил Оби-Ван. Плечи чуть дрогнули. — Это была случайность. Оби-Ван удивлённо вскинул брови, но решил, что не будет спешить с вопросом. — Я рад, что ты здесь. — Выдохнул Оби-Ван, отбросив осторожность. Энакин медленно повернулся к нему, впервые за весь разговор поднял глаза, и за глухой стеной на секунду снова промелькнуло что-то живое, но словно не решившее, хочет ли оно что-то чувствовать. — Зачем ты вернулся? От его ответа зависит всё, понял Оби-Ван. На этот раз он не позволил себе смалодушничать. — Я хотел увидеть тебя. Энакин смотрел на него, словно не мог вспомнить что-то. Не позволил ни одной мышце на лице дрогнуть. Просто отвернулся, и Оби-Ван остался стоять, смотря ему в спину, и не зная, куда деть себя. Энакин подошёл к чайнику, наполнил одну чашку и поставил перед Оби-Ваном. — Чай ещё горячий. Оби-Ван обхватил её ладонями, грея, потому что чай был ледяным. Энакин сел напротив, взял свою чашку, поднёс к губам. Но Оби-Ван не помнил, чтобы он наливал себе. Он видел, как Энакин сделал один большой глоток, затем второй, третий, и только тогда отставил её. У Оби-Вана похолодело в груди. Он смотрел на Энакина, пьющего из пустоты, и чувствовал, как немеют пальцы, сжимающие чашку. — Слушай, у тебя нет предохранителя на тридцать ампер? — Спросил Энакин буднично, словно они только вчера виделись в мастерской. Оби-Ван моргнул и замер снова, по спине пробежали мурашки от тона, которым Энакин спрашивал о предохранителе, который можно было достать где угодно. В груди потяжелело. Сидящий перед ним человек, не Энакин, не Вейдер, держался за единственный понятный ему предмет в мире, где всё остальное рухнуло. Он не стал переспрашивать, просто сказал: — Найду. Энакин удовлетворённо кивнул, снова взял пустую чашку, снова сделал глоток. Оби-Вану нечего было сказать, и не о чем спрашивать. Бывает одиночество, в которое нельзя войти. Можно только присутствовать рядом. Оби-Ван занял место в этом доме, как занимает пустующее кресло гость, который не уверен, что ему рады, но уходить не собирается. Энакин проходил мимо него, опустив голову, и каждый раз поворачивался ровно настолько, чтобы не задеть плечом. В дверях он придерживал шаг, пропуская Оби-Вана вперёд не из вежливости, а потому что так было быстрее пройти. На следующий день Оби-Ван встал у верстака, не спрашивая и не предлагая помощь, просто взял в руки старую плату, проверил контакты. Энакин сидел рядом, на старом ящике, и молчание между ними уже не душило, а просто существовало, наравне с мастерской, где оба знали своё дело. Энакин, не отрываясь от двигателя, протянул руку, и Оби-Ван вложил в неё ключ прежде, чем ладонь успела раскрыться полностью. Оби-Ван понял, что этот жест и есть всё, ради чего он здесь. Ночью Оби-Ван вошёл в спальню и остановился у пустой кровати. Энакин спал на полу, у стены, завернувшись в лётную куртку. Можно было вернуться на корабль, можно было устроиться на кровати, которую ему уступил Энакин. Но Оби-Ван посмотрел на спящего, на его поджатые колени, на негреющую куртку, и понял, что не хочет ни на корабль, ни в кровать. Он взял подушку, одеяло и лёг на пол рядом на расстоянии вытянутой руки. Когда Энакин с утра открыл глаза, приподнялся на локте и увидел Оби-Вана в нескольких дюймах от себя, он сначала застыл. Брови дрогнули и сошлись к переносице, в глазах появилось что-то острое, обиженно-злое. Он уже хотел разбудить, спросить, какого криффа. Но опустил взгляд и увидел подушку у себя под головой. А Оби-Ван спал, подложив ладонь под щёку. Лицо медленно разгладилось. Он отвёл взгляд, поднялся и вышел, стараясь не шуметь. На следующий день Энакин чинил крыло, лёжа на спине под кораблём. Оби-Ван сидел рядом на ящике и молча подавал инструменты. После каждого третьего болта Энакин тянулся за ключом. Ключ всегда был нужен один и тот же, Оби-Ван запомнил. Когда он вылез из-под корабля, Оби-Ван уже убрал инструменты и сидел, глядя на закат. Энакин встал рядом, отряхивая руки. — Завтра буду тестировать двигатель. Надо, чтобы кто-то был в кабине. Оби-Ван повернулся. Энакин по-прежнему смотрел не на него, а в сторону. — Я помогу, — ответил Оби-Ван слишком поспешно. Энакин кивнул и пошёл к дому. У входа он впервые придержал дверь перед ним, а не захлопнул следом. Спустя ещё несколько дней Оби-Ван застал Энакина сидящим на полу ангара, тот выкладывал детали в ряд, явно с чужого корабля, снятые не до конца законно. — Откуда это? — спросил Оби-Ван, хотя ответ уже знал. — Подарили. Я улыбнулся, и они отдали сами. Оби-Ван хмыкнул. Энакин поднял взгляд и тоже усмехнулся, и в этот раз в усмешке было что-то от прежнего Энакина, который всегда находил обходные пути и гордился этим. — Ты не меняешься, — сказал Оби-Ван. — А ты хотел бы, чтобы я изменился? Вопрос повис в воздухе. Энакин посмотрел на него прямо, без того прежнего усилия, которое сопровождало все предыдущие дни, как будто стена, которая стояла между, вдруг стала прозрачной. — Нет, — улыбка сошла сама собой.— Не хотел бы. Оби-Ван увидел, как пальцы его на секунду замерли, прежде чем продолжить работу. Вечером Оби-Ван вышел на крыльцо и сел на верхнюю ступеньку. Солнце уходило за равнину, небо из голубого становилось розовым. Землистый холодок начал подниматься и трогать лицо. За спиной скрипнула дверь. Энакин остановился на пороге, потом шагнул вперёд и сел рядом, на ту же ступеньку, только с другого края. Между ними легла полоса дерева, тёплая от нагретых за день досок. Где-то далеко, в степи, закричала ночная птица. Энакин вытянул ноги, скрестил лодыжки и откинулся назад, опираясь на ладони. А затем он повернулся. Оби-Ван знал, что он не смотрит на закат. Он смотрит на него. Уголок губ Энакина едва заметно дрогнул. Оби-Ван не мог ответить на этот взгляд, настолько много всего звенело в нём. Они сидели так, пока последний луч не погас над степью. Утром Энакин стоял у открытого люка двигателя, защёлкивая разъёмы. На голос Оби-Вана он не отзывался, лишь кивал, делая вид, что слушает, и лишь когда тот замолчал, отложил тестер и вытер руки ветошью. Оби-Ван сидел на перевёрнутом ящике и рассказывал об Аксилисе, о плато и о тех двадцати, который удалось найти. — Они смотрят на меня и ждут. А я никогда не был тем, кто ведёт. Энакин хмыкнул. Раньше он бы сказал: «Ты всегда тот, кто ведёт, мастер». Но сейчас промолчал. — Ты долго ещё собираешься… оставаться здесь? — спросил Оби-Ван. Энакин сначала замер, затем отложил инструмент, упёрся ладонями в верстак за спиной. — Серьёзно? — Он ещё держал себя в руках, но скулы уже дёрнулись. — Чего ради, по-твоему, я здесь торчу? — Я не знаю, нужно ли мне оставаться. — Ну так реши. — Он резко сдёрнул ветошь с плеча и швырнул на верстак. — Ты же всегда знаешь, как правильно. Оби-Ван покачал головой. — Не в этот раз. Энакин оттолкнулся от верстака, в два счёта преодолел расстояние, и встал так близко, что Оби-Вану пришлось чуть отвести голову назад, чтобы сохранить дистанцию. На шее у него тревожно забилась жилка. — Тогда какого криффа ты ещё здесь? Оби-Ван молчал. Он кожей чувствовал, что с Энакином происходит сейчас, и знал, ответа у него не ждали. — Объясни мне, — голос взлетел звонко, по-юношески, как в былые времена, когда падаван срывался на мастера в тренировочном зале. Так Вейдер не говорил никогда. Так говорил только Энакин. — Ты прилетел. Прохода мне не даёшь. Рассказываешь про людей, которые тебя ждут. И про свой новый дом. — Он резко вдохнул, словно задыхался, и уже без голоса произнёс. — Зачем? Что тебе нужно? От меня? Энакин шагнул ещё ближе. Голос упал, злость выгорела дотла только что, за ней осталась усталость и с тем, что было под ней, почти с мольбой, он спросил: — Ты зовёшь меня с собой? Вот прямо сейчас: Энакин, летим - и я лечу. Сразу говорю тебе «да». Мне плевать, что будет и что было. Но ты можешь это сказать? Хоть раз в жизни, прямо… — Он осёкся, будто подавился, и выдохнул сквозь зубы. — Крифф… Крифф. Оби-Ван открыл рот. В этом был весь Энакин, честный до конца. Как теперь, после всего, через что он перешагнул, ему ответить? Всего-то и нужно было сказать «да». Одно слово. Один кивок. Но слова встали в горле. За ними, как в тумане, проступили лица тех, кто ждал его на Аквилисе. Вейдер явится туда. Он будет среди детей. И Оби-Ван приведёт его сам. Своей слабостью, надеждой, своей неспособностью отпустить. Оби-Ван закрыл рот, а следом и глаза. Чтобы не видеть. Не видеть снова, что происходит с Энакином. Энакин ждал. Минуту. Вторую. — Ясно. — Он кивнул. — Ничего тебе не надо. Ты просто пролетал мимо и решил проведать. Вали к своим двадцати. Они тебя ждут. А я… Оби-Ван смотрел ему в спину и уже не слышал ни слов, ни собственного дыхания. Ещё секунда и он сорвался бы. В два шага нагнал бы. Схватил бы за плечо. Рванул на себя и выдохнул в лицо: «Прости. Прости. Летим». Но пальцы впились в колени, ногти вошли в ткань и тело послушно осталось на месте, пока внутри всё кричало, извивалось и рвалось с поводка. Оби-Ван поднялся рывком, будто выдернул себя из земли. — А я - нет, — бросил Энакин через плечо. Когда Энакин скрылся на корабле, плечи Оби-Вана рухнули. Он опустился на ящик и уронил голову в ладони. То, что произошло, было ответом. Не тем, которого ждал Энакин. Не тем, который он сам хотел дать. Но единственным, на который имел право. С рассветом Энакин покинул дом, унося с собой половину «мусора», как называл это Оби-Ван. По его прикидкам оставалась всего неделя работы. Ночи стали полем боя. Стоило отвлечься хоть на секунду, и начиналось: Умеешь унижаться. Я оценил. Попробуй ещё. Встань перед ним на колени. Поползай. Может, тогда он передумает? В висках кто-то методично и глухо забивал гвоздь. Пальцы не слушались как раньше, и работа шла всё медленнее с возвращения Оби-Вана. От недосыпа голова гудела, как перегретый генератор, мысли путались, реальность снова уплывала от него. Даже как лётчик ты не нужен ему. Ты - бомба замедленного действия, Скайуокер. Ты опасен для всего, что он пытается спасти. Но хуже Вейдера, хуже боли в висках было другое. Каждую минуту, каждую треклятую секунду он ждал, что Оби-Ван решится. И это ожидание, бессмысленное, позорное, неистребимое, перемалывало его сильнее любой пытки. Он видел это как во сне: вот дверь открывается, вот он встаёт перед ним, и говорит: «Энакин»… ...Энакин. Я ценю, как ты ждал меня. Это впечатляет, правда. А теперь прощай. Вейдер выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы сердце успело рухнуть. А потом низко расхохотался, как над самой смешной шуткой. Энакин возвращался под вечер, измотанный до дрожи, до того порога, за которым тело движется само, без участия разума. В груди жила одна тихая, отчаянная молитва к Силе: только не дай столкнуться с ним. В доме никого. Он выдохнул, сбросил плащ и двинулся к освежителю. Толкнул дверь. И всё, что было до: усталость, боль, ожидание, вдруг перестало что-либо значить. Потому что спиной к нему, под струями воды, обнажённый, стоял Оби-Ван. Вода повторяла каждый изгиб тела. Пар клубился, делая кожу блестящей и оттого нереальной. Сила… Энакин сухо сглотнул. Пульс бился уже в гортани, мешая дышать. Он приказал ногам развернуться, но они не послушались. Приказал глазам закрыться, но они не подчинились, а продолжали скользить по телу Оби-Вана, ненасытно впитывая каждую деталь: мокрые пряди на шее, линию лопаток. Вода срывалась с локтей и разбивалась о кафель сотней брызг. Энакину стало жарко и неуютно под робой. Нет. Только не сейчас. Ты хочешь развернуть его лицом к стене. Исчезни. Поставить на колени. Трахнуть жёстко, как всегда хотел. Пусть закричит. Накажи. За то, что посмел оставить. За каждое нет. Заткнись. Оби-Ван наклонился, подставляя спину под воду, и Энакин увидел, как вода стекает по позвоночнику, собирается в ямочках над поясницей и уходит ниже. Туда, куда он не имел права смотреть. Не смей. Даже думать. Низ живота свело так, что пришлось чуть согнуть колени, чтобы ослабить давление ткани. Он смотрел на пену, стекающую по лобку, огибающую член, и чувствовал, как внутри что-то расходится по шву. Нельзя. Но почему? Он не мог вспомнить, знал только, что нельзя. Мыло тягуче-неторопливо скользнуло по груди, по животу, и это движение отдалось нестерпимой пульсацией в паху. Он прикусил щёку изнутри, чтобы не застонать во весь голос, и наружу вырвался лишь задушенный хрип. Оби-Ван то ли услышал, то ли ощутил частью Силы, никогда не спавшей, повернул голову и мыло вывалилось из рук. Энакин стоял в дверях: плечи взведены и готовы к броску, дыхание сбито, пальцы вцепились в дверной косяк. Успев за двадцать лет выучить Энакина до последней ноты, он всё понял. — Энакин. — Имя вырвалось сдавленно, горло перехватило. — Это ты? Он уже знает, что нет. Всегда знает. Скажи «да». Скажи, что тебе нужна бритва. Энакин разомкнул губы, но не выдавил ни звука. Горло свело, язык прилип к нёбу. — Энакин. — Жёсче скомандовал он. — Развернись. И выйди. Я не могу. — И не надо, — ответил Вейдер, понижая голос, — Мне будет приятнее сломать вас обоих. Нога сама шагнула вперёд. Сапог хлюпнул по мокрому кафелю. Нет. Нет! С ещё одним шагом горячая вода залилась внутрь. Пожалуйста. Нет. Щелчок и внутри что-то сместилось. Шея хрустнула, плечи расправились. Вейдер заполнял тело, вытягивая его, растекался по каждой клетке. Потом сжал тело Энакина словно губку, и начал ломать позвонок за позвонком, мышцу за мышцей. Не надо… Поздно. Вейдер вышел наружу. Оби-Ван ударил первым, ладонями в грудь, всем весом. Вейдер покачнулся, вода хлынула в лицо, залила глаза и рот, но он устоял, и в ту же секунду механическая рука взметнулась сама, сжала запястье Оби-Вана с такой силой, что кость хрустнула. Вторая рука обхватила талию и припечатала к стене, пальцы впились в мокрую кожу, оставляя следы, которые к утру нальются багровым. Отпусти. Отпусти. Рука не слушалась, а лишь сжималась всё туже, пока Оби-Ван не зашипел сквозь стиснутые зубы. Бей сильнее. Вырвись. Убей меня, если надо. Он бился. Ударил ещё раз, толкнул, попытался уйти вбок, но Вейдер перехватил руку, отвёл от лица почти лениво. Колено пошло в пах, но он перехватил и этот удар, и Оби-Ван, теряя равновесие, врезался локтем в его скулу, край всё-таки рассёк, и кровь, смешиваясь с водой, потекла по лицу. Голова скользила, пальцы срывались, не находили опоры на скользкой коже, а чужая хватка становилась только крепче. Вейдер был сильнее. Плечо врезалось в грудь Оби-Вана, вжимая в кафель, и подставляя его лицо под струю воды. Оби-Ван захрипел, пытаясь вырваться, но бесполезно. — Отпусти. Он смотрел в расширенные глаза напротив, ища там Энакина, ища теплоту и нежность, которую знал двадцать лет. И не находил. Я здесь. Увидь меня. Пожалуйста, увидь. — Он здесь. — Низким, почти ласковым голосом произнёс Вейдер. — Смотрит. Чувствует всё. Каждый твой удар он принимает на себя. — Врёшь. — Проверь. Оби-Ван замер. Он запретил эту связь, приказал ей исчезнуть. Но она была на месте, живая, родная, ждала его. Он потянулся к ней, и на самом кончике касания почувствовал: По связи хлестнуло разрядом, и рот наполнился вкусом горелой плоти. Боли было столько, что, казалось, она была самим веществом Энакина, заполняющим все, из чего он состоял. Внутри Оби-Вана всё схлопнулось, как от удара в солнечное сплетение. — Что ты с ним делаешь? — Голос больше не скрывал отчаянье. — Хочешь сопротивляться? Сопротивляйся. Каждый удар предназначен ему. Не мне. Это правда. Каждое его прикосновение к тебе чувствую я. Каждую секунду. Горячие губы коснулись мочки: — Если продолжишь, я сотру его. Останусь только я. Хочешь этого? Нет, нет, нет… Не верь. Он лжёт. Сердце стукнуло раз, другой, и затихло на третьем, будто решало, стоит ли продолжать. — Что тебе нужно? Вейдер не ответил, а только посмотрел. И в этом взгляде Оби-Ван увидел не Вейдера. За ним, в самой глубине, таилось изголодавшееся, искалеченное желание, запертое так давно, что научилась говорить не своим голосом. Оно смотрело на Оби-Вана чужими глазами и не могло попросить. И не могло перестать хотеть. Вейдер носил его как оружие, но это был Энакин, отчаянно сопротивляющийся и всё-равно желающий. Руки, упиравшиеся в грудь Вейдера, бессильно упали вдоль тела и медленно развелись в стороны. Сопротивляться такой ценой он не имел права. Энакин рванулся и упёрся в стенки собственного тела. Он чувствовал каждую каплю воды на коже Оби-Вана, но не мог пошевелить даже пальцем. Крик заметался внутри, забился о рёбра и затих, никому не слышный. Ты можешь делать что угодно со мной. Но не с ним. С ним нельзя. Отойди от него, ублюдок. Вейдер разглядывал разведённые руки, упавшую голову, но вместо торжества тень легла на его лицо. Нельзя мне? Хорошо. Бери. Он твой. Тело Энакина дёрнулось, будто разжали удавку. Мышцы забыли, как подчиняться ему, и на недержащих ногах он едва не рухнул на колени перед Оби-Ваном. Тот смотрел, как Энакин растерянно моргает, и в его серых, выцветших глазах не было ни намёка на похоть, лишь ужас. Энакин склонил голову. Нерешительно поднял руку к его щеке, разрешив себе немыслимое: поверить, что Оби-Ван не оттолкнёт. И тут же отдёрнул пальцы. Не имел права. Не так. Не так. Не так. Горло свело, он дрожал, стоя и робея перед Оби-Ваном. Энакин поднял голову, и Оби-Ван увидел её. Любовь, с которой сняли кожу, страшную в своей наготе. Она глядела снизу, не пытаясь встать, только распласталась перед ним, подставив горло, и ждала наказания. Всего, что вбивали в неё, обо что она сама разбивала себя, и что уже не болело, а просто было. У Оби-Ван защипало в горле. И тут, в эту же самую секунду одним молниеносным движением Вейдер вырвал контроль. Сжал волю в кулак и ударил Энакина его же рукой по щеке. Голова дёрнулась, звук пощёчины перекрыл шум воды. Глаза снова стали чёрными. С тебя хватит. Теперь я. Оби-Ван не отводил глаз, хотя внутри у него всё было содрано. Он только что видел Энакина, голого и беспомощного, как он сам. Видел, как его ударили за то, что он не смог поцеловать, за то, что просил прощения без слов и почти получил его. Вейдер впился в его рот, язык протолкнулся внутрь глубоко, и тогда Оби-Ван закрыл глаза, получая ощущения от вкуса Энакина, не обращая внимания на грубость. Оби-Ван не отвечал, вжавшись лопатками в холодный кафель, просто позволял. Он чувствовал соль на горячих требовательных губах. Это Энакин, — приказал он себе стоять смирно. Язык спустился ниже по шее, ключице, замер в ямке у горла, где бился пульс. Зубы сжали кожу до искр из глаз, пытаясь выбить стон. Это Энакин, — повторял он про себя. Он метит тебя. Как зверь. Почему ты позволяешь? Вейдер отстранился, укусил ниже, и Оби-Ван вздрогнул, но не от боли. Влажный язык прошёлся по соску, втянул в себя, и Оби-Ван зашипел, чувствуя, как внизу начинает расходится тепло, низкое, неправильное, которого он боялся больше всего. Он попытался отпрянуть, но Вейдер тут же прижал его плотнее к себе. — Тише. — Зашептал Вейдер в мокрую кожу. — Ты уже позволил. Иди до конца. Рука скользнула по животу ниже, пальцы сжали член. Вопреки страху и унижению, вопреки всему, что Оби-Ван подавлял годами, он почувствовал, как тело откликнулось. Кровь послушно прилила к паху, и его тут же захлестнуло отвращением к собственному телу. Нет. Ты не хочешь. Это просто тело. Это ничего не значит. Пальцы сжались, ладонь медленно прошла по всей длине. Оби-Ван захлебнулся воздухом, и застонал сквозь зубы, сдавленно, неузнаваемо для себя самого. Вейдер повторил жёстче, и Оби-Ван прокусил губу, чтобы молчать. — Посмотри на меня. Оби-Ван распахнул глаза и Энакин увидел, как Вейдер развернул его, толкая лицом к кафелю. Грудь, живот, всё, что горело секунду назад, обожгло холодом кафеля, и по телу прошла приятная дрожь. Пальцы легли на бёдра и резко раздвинули их, не оставляя сомнений, что будет дальше. — Нет… — сорвалось испуганно прежде, чем он успел прикусить язык. Сила… Помоги… Палец Вейдера проскользил от шеи вдоль по позвоночнику, собирая мурашки, и остановился между ягодиц. — Я войду в тебя одним рывком, и ты запомнишь это навсегда. Ты будешь кричать, пока не сорвёшь голос. А когда я закончу, ты встанешь на колени и попросишь меня взять тебя снова. И ещё. И ещё. И я дам. Энакин каждой клеткой провалился в стыд. Он бы вырвал себе язык голыми руками и бросил к его ногам за то, что тот стал инструментом унижения Оби-Вана, как единственное доказательство, что он не согласен, он не хотел, не выбирал этого. Но стыду некуда было выйти, и он остался внутри, разъедая заживо. — Но сначала ты скажешь вслух. Скажешь, как сильно ты хочешь этого. Мы с ним хотим послушать. Лицо Оби-Вана вспыхнуло, и тут же зрачки потемнели, затянулись пониманием. Ему был знаком этот язык. Он сам на нём говорил давно, редко, с другим, но тело вдруг вспомнило всё. В паху отдалось нетерпеливым толчком, и кровь прилила так резко, что в глазах помутнело. Бёдра сжались до боли. Даже вода, казалось, остановилась. Трое замерли в одной точке, и каждый ждал разного. Вейдер ждал, что скажет Оби-Ван. Оби-Ван ждал ответа от самого себя. А Энакин - невозможного. Вода успела смениться с еле тёплой на холодную, а он всё стоял. Вейдер по миллиметру ввёл палец, показывая, что не намерен ждать ни секундой более. Оби-Ван застонал как от удара, лоб стукнулся о плитку. Плечи задрожали, он вжался в кафель. — Не думай. Если я остановлюсь, я начну ломать его. Начинать? — Нет. — Голос Оби-Вана треснул. — Не надо. — Тогда что? Он молчал, опустив голову. — Что, Оби-Ван? Энакин хотел заткнуть уши, заткнуть ему рот, лишь бы не слышать, как его мастер сейчас будет говорить это. Он бы убил за это. Он бы умер за это. Но Вейдер держал его крепко. Оби-Ван поднял голову и не своим голосом произнёс: — Услышишь, когда я решу. Чего ты ждёшь? Что-то ускользало от понимания, и это жгло сильнее. Этот сорванный, тяжёлый голос был так близко, но предназначался не ему. Он был для Вейдера. Только для него. Между ними происходило что-то, во что Энакина не пускали, но додумать он не успел. Потому что стыд и возбуждение схлестнулись, ударили в грудь, в пах, в голову так, что он почти отключился. Но остался висеть на краю, держась за одну мысль: Оби-Ван произнёс это. Ради него. Так он думал. Вейдер усмехнулся одними губами. И подчинился. Второй палец вошёл легче, тело принимало его само, с постыдной готовностью, которую Оби-Ван не мог ни остановить, ни оправдать, лишь тонко всхлипывать, уткнувшись лбом в собственную руку. Вейдер двигал рукой ритмично и глубоко, и каждый толчок отдавался судорогой в бёдрах, в животе, в самых кончиках пальцев, вцепившихся в плитку. Тело Оби-Вана уже не спрашивало. Оно брало, выгибалось навстречу, подстраиваясь под ритм, пило удовольствие, а он сам исчезал куда-то вглубь, не мешая. Вейдер вжимался сзади, член ходил по мокрой ткани ритмично, механически. Его собственное удовольствие было где-то далеко, на периферии, а в центре была власть над этим телом. Контроль над каждым вздохом, то, как Оби-Ван терял себя в его руках. Связи была закрыта, но между ними, запертый в теле Вейдера, горел Энакин. Оби-Ван чувствовал его не в Силе даже, а кожей. В том, как пальцы на бёдрах иногда замирали, будто хотели погладить, а не сжать. В том, как губы Вейдера иногда сбивались с ритма и робко прижимались к коже. Его желание сквозило через Вейдера, и Оби-Ван ловил эти проблески, как поцелуй через стекло. Это сводило с ума и заставляло подаваться назад, ближе, к тому, кто не мог вырваться. Крифф… Целуй. Нежно. Коснись его, как хочу я. Вейдер взял другой темп, глубже, жёстче, и вторая рука легла на член Оби-Вана, сжала, повела в такт толчкам, как будто тело было инструментом, который он настраивал под себя. В такт. Ещё. В такт. Тело выгнулось дугой, голова запрокинулась, упала на плечо Вейдера. Крик застрял внутри, задушенный стыдом и наслаждением, оставив только дрожь в горле. Связь распахнулась. Вейдер соединил их напрямую, как оголённые провода, и внутрь хлынуло всё разом. Он знал, что эта близость добьёт Оби-Вана быстрее любого прикосновения. — Мой мастер. — Голос был чище, звонче, чем у Вейдера. — Я не смел. Никогда. Но сейчас... Это всё, что у меня будет. Кончай в моей руке. Смотри на меня. Только на меня. Связь захлопнулась, но Энакин уже увидел дрогнувшие веки, широко распахнутые глаза, и в них то, что Оби-Ван не показывал, и никогда не показал бы ему, сорванное сейчас настежь. Энакин ухватился за это, и кончил следом. Не телом, им он был заперт, а тем, что оставалось ему вместо души, одним лишь сознанием. Оби-Ван осел на пол без единого звука, только вода всплеснула, когда тело коснулось кафеля. Он не пытался встать, как и не пытался прикрыться. Ледяная вода барабанила по спине, стекала по волосам, по плечам, по рукам, бессильно лежащим на коленях. Вейдер стоял над ним и смотрел на то, как плечи вздрагивали в такт рваному дыханию. Затем он наклонился. Пальцы скользнули под подбородок, почти нежно поглаживая, а затем рванули вверх, заставляя Оби-Вана показать лицо. Вейдер пробежал взглядом по мокрым ресницам, красным пятнам на скулах, распухшим губам, которые Оби-Ван не успел сжать. По лицу Вейдера скользнула тень сытой улыбки. — Святой Кеноби. Разведённый на оргазм двумя пальцами. Как уличная девка с Нар-Шаддаа. Он вытер ладонь с остатками семени о его плечо, и Оби-Ван проводил это движение взглядом, как загипнотизированный. — Двадцать лет твердил про долг и бесстрастие. А на деле ждал, что кто-то возьмёт без спроса. Чтобы не нужно было признавать, что ты этого хочешь. Как же всё оказалось просто. Вейдер увидел, как дрогнули веки Оби-Вана, ресницы слиплись от влаги, горло дёрнулось в беззвучном глотке. Улыбка стала шире. — Квай-Гон… что бы он сказал, видя тебя сейчас? Старый ублюдок выдрессировал тебя просто замечательно. Ты даже хотеть не можешь без приказа. Большой палец неспешно, по-хозяйски огладил нижнюю губу. — «Учись быть собой. Даже когда тебе с собой невыносимо». Твои слова? Теперь у тебя есть право их говорить. Ну как, выносимо? Отпустил. Выпрямился. — Ты тоже стал ближе к себе, Кеноби. Не благодари. Уже повернувшись спиной, напоследок добавил: — И, между нами. Он мог перехватить контроль. Его желание было достаточно сильным. Но страх потерять тебя навсегда оказался сильнее. Энакин моргнул, и вдруг понял, что стоит под ставшей ледяной водой. Последним, что он помнил, была запрокинутая голова Оби-Вана, а за этим следовал чёрный провал. И вот теперь он здесь, дрожащий, а Оби-Ван сидит на полу, и плечи у него вздрагивают. Во рту всё ещё стоял вкус его губ. — Ма… Мастер… — голос сорвался, превратился в кашель. Оби-Ван не шевельнулся. — Уйди, — сказал он тихо. — Я не… — Уйди, Энакин. Энакин стоял, не в силах двинуться. По лицу текла вода или слёзы. Ему было не разобрать. — Пожалуйста. — Голос Оби-Вана раскололся. — Просто уйди. Я не могу... смотреть на тебя. Сейчас. Энакин вышел, в коридоре прислонился к стене и сполз на пол. С одежды и волос натекло лужей. Он закрыл глаза. Перед ним встало лицо Оби-Вана, скривившееся от наслаждения, а в следующую секунду - Оби-Ван на полу, плечи вздрагивают, лицо спрятано. Эти два образа не соединялись. Между ними был провал. Что случилось там? Что Оби-Ван увидел? Что Вейдер сказал ему? Энакин не знал. И от этого незнания было хуже, чем от всего, что Вейдер мог сделать. — Что я наделал, — прошептал он. — Что я наделал. — Я, — поправил его Вейдер, — Я наделал. А ты всё пропустил, как всегда. Он знал, что происходит даже лучше меня. А ты один так ничего и не понял. Энакин открыл глаза. Посмотрел в темноту коридора. Думай, Скайуокер. Может, если до тебя дойдёт, у тебя появится шанс. Слово застряло, как заноза, и саднило. Он сидел на полу, мокрый, разбитый, и впервые за долгое время мысли текли не к смерти, а к Оби-Вану. К тому, что он не заметил в нём, и что продолжал не замечать. Энакин нашёл его у реки. Оби-Ван стоял спиной на краю обрыва, сунув руки в карманы. Вода ещё не высохла, собиралась на кончиках волос, срывалась, падала на плечи и расползалась по ткани тёмными пятнами. Закатный свет упал на мокрые пряди, и они вспыхнули медью. Энакин остановился в нескольких шагах, не в силах заставить себя подойти ближе. — Не начинай извиняться, пока не выслушаешь. — Оби-Ван не обернулся. Голос звучал глухо, но каждое слово было выверенным. — То, что ты видел, было не тем, на что это похоже. Меня не насиловали, и я не позволил это ради тебя. Запомни это и не вини себя. У Энакина перехватило горло, и он не смог бы ответить, даже если бы знал что. Оби-Ван повернулся, и Энакин наконец смог как следует разглядеть его лицо. Ни следа стыда, ни усталости, ни тени неловкости, ничего этого он не находил. Лицо дышало свежестью, было разглаженным и молодым. — Я не хотел бы говорить об этом сейчас. — Он кивнул в сторону корабля. — Я спрошу только об одном. Энакин выпрямился. — Ты летишь со мной? Энакин вздрогнул. Он столько раз представлял этот момент, и, признаваясь себе, никогда не верил, что он наступит. Оби-Ван спросил не до того, что случилось в душе, а после, и от этого вопрос весил больше. И Энакин понял, каково это, быть тем, кто должен ответить. Ответить правильно, когда внутри всё дрожит, а нужные слова не находятся, потому что их ещё нет. «Да». Всего два звука, но Энакин чувствовал за ними дорогу, которую ещё не прошёл. И сказать «да» сейчас означало бы срезать путь, сжульничать, перепрыгнуть через то, что он обязан пройти сам. Он не имел права. Ещё нет. — Энакин? Энакин разжал челюсти: — Нет. Оби-Ван не вздрогнул, только чуть склонил голову, словно хотел разглядеть Энакина получше, и молчал, не торопя. — Ты дал мне шанс. Снова. Научиться делать правильный выбор. — Он посмотрел Оби-Вану в глаза. — На этот раз я его не упущу. Оби-Ван улыбнулся, жмурясь от солнца и коротко кивнул. Так, без единого слова, словно другого ответа и не требовалось, он развернулся. «Вот и всё», — подумал Энакин. — Хорошо. Он прошёл рядом, так близко, что Энакин мог сосчитать ресницы. На шее краснели отметины от его зубов, губа была прокушена, но всё это было неважно сейчас. Оби-Ван смотрел на него открыто, откуда-то из глубины. — Энакин… Энакин не дышал, когда он остановился перед ним. — Только береги себя. Оби-Ван не коснулся его, проходя мимо. Энакин слушал шаги, пока они не стихли за дверью. Тогда он развернулся и пошёл к ангару, к своему кораблю. Внутри было холодно, ясно и просторно, словно он пробился к воде, спрятанной глубоко под землёй, и теперь стоял, чувствуя, как она омывает его изнутри. Он знал, что делать дальше.