Бадьян и вишня

Гарри не шевелился. Он сидел на полу и смотрел на кольцо так, словно видел его впервые. Простое золотое кольцо плотно сидело на безымянном пальце, и ему всё сильнее казалось, что металл едва заметно пульсирует — в такт его собственному дыханию. Комната вокруг превратилась в хаос. По полу вперемешку лежали яркие рубашки, смятые брюки, старые фотографии, почерневшие щепки «Нимбуса», Карта Мародёров и смятый пергамент с результатами С.О.В. Всё смешалось в одну нелепую груду, словно две чужие жизни столкнулись друг с другом и рассыпались на тысячи осколков. Гарри медленно обвёл комнату взглядом. Ещё вчера ему казалось, что он оказался в чужом доме. Теперь чужим казался он сам. Он чувствовал себя человеком, который всю жизнь спасался бегством от лавины, а потом вдруг понял, что никакой лавины не существовало. Всё это время он пытался убежать от собственной тени. Мыслей почти не осталось. Не потому, что сознание успокоилось, скорее наоборот, оно словно перегорело, оставив после себя только тяжёлую, серую пустоту, какая бывает на пепелище, когда огонь уже утих, а въевшийся запах гари продолжает душить. Ты задаёшь вопросы не своему прошлому. Слова Дамблдора сказанные накануне, всплыли медленно, вязко — не мыслью, а ощущением. Как утопленник, тяжело поднимающийся к зеркальной поверхности воды. Теперь эта фраза звучала совсем иначе. Гарри перевёл взгляд на измятый пергамент с результатами С.О.В. Перед глазами возник Снейп — холодный, собранный и раздражающе уверенный в своей правоте. — Ваши результаты С.О.В. были катастрофичны… Тогда Гарри был уверен, что Снейп лжёт. Это казалось очевидным. Он помнил то секундное ощущение — привычную, горячую злость — спасительную иллюзию контроля и твёрдую почву под ногами. Сейчас почвы не было. Она ушла из-под ног, оставив его балансировать над бездной. Яд сомнения впитывался в подкорку, как грязная вода в плотное сукно. Что, если Снейп действительно говорил правду? По крайней мере — здесь. Для этого Снейпа Гарри Поттер действительно был посредственностью. Избалованным крестником Сириуса Блэка, которого годами вытаскивали на удовлетворительные оценки исключительно благодаря громкой фамилии. «Золотым мальчиком», которому все прощали — от невыученных уроков до отсутствия таланта. Ты задаёшь вопросы не своему прошлому. Он посмотрел на собственные руки. Мягкая, гладкая кожа. Без мозолей от древка метлы, без следов старых шрамов и проклятий. Это были руки человека, который никогда не держал ничего тяжелее чернильного пера. Человека, которому не приходилось выживать, цепляясь зубами за край обрыва. Галлюцинация? Мысль возникла неожиданно спокойно, как врачебный диагноз. Может быть, он действительно сошёл с ума? Может быть, всё остальное — война, Волдеморт, крестражи, смерть друзей — было всего лишь сложной, невероятно убедительной фантазией? Попыткой измученного сознания сбежать от собственной серой жизни. Гарри сгорбился, обхватив себя руками. Уставился в одну точку у своих ног — туда, где сухая щепка от «Нимбуса» лежала поверх ярко-розовой мятой рубашкой. Глаз зацепился за крошечный заусенец на древесине, и Гарри принялся считает трещинки на лаке, лишь бы не думать. Мысли всё равно лезли. Факты медленно смыкались вокруг него, как стены каменной камеры. Каждый новый ответ не освобождал — наоборот, затягивал петлю сильнее. «Гарри, посмотри на факты, — услужливо и слишком спокойно прозвучал в голове голос Гермионы. — Если исключить оборотное зелье и галлюцинацию, остаются два варианта. Первый — ты тяжело болен, и вся прежняя жизнь существует только в твоём сознании. Второй…. Магия каким-то образом перенесла тебя в реальность, где история пошла иначе». — Бред, — выдохнул Гарри и собственный голос показался чужим. — Магия так не работает. Магия могла изменить внешность, переписать память, подчинить чужой разум. Но она не выдёргивала души из тел, не пересаживала их, как рассаду в чужую почву. Это было за гранью даже для самых тёмных, запретных и извращённых искусств. И всё же… Гарри снова взглянул на кольцо. Повернул его большим пальцем. Металл легко скользнул по коже, и по телу прошла слабая дрожь, заставляя волоски на руках встать дыбом. Ощущение было слишком настоящим. Он закрыл глаза. Короткий вдох. Слишком длинный, рваный выдох. Ещё вдох. Тело будто заново училось дышать. Если Дамблдор прав… Если Снейп прав… Хотя бы частично… Значит, ложью было всё остальное. Нора никогда не пахла пирогами миссис Уизли. Артур никогда не пытался чинить маггловский тостер. Не было воскресных обедов, где Джордж с самым серьёзным видом учил Тедди «тактике ведения боя горошком», а Молли грозилась выгнать обоих из-за стола. Не было бесконечных партий в шахматы с Роном. Не было Гермионы, раздражённо захлопывающей книгу со словами: «Вы оба невозможны». Не было Хагрида с его каменными кексами. Не было Луны, задумчиво рассуждающей о мозгошмыгах, и Невилла, бережно держащего очередной горшок с редким растением. Не было Седрика. Не было Грозного Глаза с его вечным: «Постоянная бдительность!». Не было Добби, умершего свободным на его руках. Не было Фреда, навсегда оставшегося лежать среди развалин Хогвартса. Не было Тонкс. Не было Ремуса. Не было Колина, который так и не успел стать взрослым. Не было Снейпа, истекающего кровью на холодном полу Визжащей хижине. Не было той последней дороги через Запретный лес, когда каждый шаг приближал его навстречу собственной смерти. Не было бесконечных заседаний Визенгамота и назойливых журналистов, дежуривших у дома на площади Гриммо. Не было его самого… Мысль оборвалась. Нет. Нет. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Потому что стоило признать такую возможность — и вся его жизнь складывалась в удивительную выдумка больного разума, который придумал себе войну, героизм, друзей и потери лишь затем, чтобы придать смысл жизни, в которой никогда не происходило ничего по-настоящему важного. Он просто был сумасшедшим. Эта мысль, как ни странно, не встретила сопротивления. Она не заставляла верить в существование других миров, где смерть можно отменить одним поворотом истории. Не заставляла признать, что где-то есть реальность, в которой живы Сириус, Ремус, Фред… все те, кого его мир безжалостно отнял. Признать собственное безумие было проще. Потому что безумие случается. А счастливые миры — нет. «Ты не можешь быть сумасшедшим, Гарри, — голос Гермионы прозвучал неожиданно твёрдо. — Безумие строит одну ложную картину мира. А у тебя их две. Они закончены, последовательны, и каждая доказывает невозможность другой. Если всё это бред, значит, ты должен был жить в нём с самого рождения. Но тогда откуда в твоей памяти столько деталей, которые невозможно придумать?» — Замолчи… Он прижал ладони к ушам. — Пожалуйста… Но голос не исчезал. Потому что Гермионы здесь не было. Гарри уткнулся лбом в колени. Если бы он сошёл с ума…это было бы почти милосердием. Безумие означало бы, что мир вокруг — настоящий, правильный. Что где-то существует целитель, который сможет назвать болезнь, подобрать зелье, вернуть всё на место. Но если теория о параллельности верна… Если он действительно провалился сквозь трещину в мироздании и его, как случайность, бросило не в ту страницу истории… Желудок болезненно сжался. На мгновение Гарри показалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Это означало бы, что Рон никогда не получит его письмо. Что Гермиона будет искать объяснения, пока не останется ни одного. Что Тедди ещё долго будет спрашивать, когда Гарри вернётся. Что Андромеда будет успокаивать ребёнка, не зная, что сказать. Что Кингсли объявит его пропавшим без вести. Или… Что хуже всего… Никто из них вообще никогда не существовал. В том виде, в каком он их любил. — Нет… — голос сорвался на хриплый шёпот. — Нет... Нет... Мысли заметались, теряя всякую осмысленность. Они носились внутри черепной коробки, как ослепшие птицы, запертые в тесной клетке, с размаху ударяясь о железные прутья, ломая крылья и разбиваясь в кровь, пока полностью не обессилели. Когда мышцы спины и шеи затекли настолько, что боль стала почти невыносимой, Гарри медленно распрямился. Каждое движение давалось с усилием, будто он просидел неподвижно не несколько минут, а несколько суток. Он обвёл комнату пустым взглядом. Разбросанные вещи уже не выглядели случайным беспорядком. Это были две личности, вывернутые наизнанку. Две жизни, которые невозможно было сложить вместе. С одной стороны — карта Мародёров, обломки «Нимбуса», Мантия-невидимка. С другой — дорогие ткани, яркие рубашки, результаты С.О.В. Ему вдруг показалось, что весь этот разгром похож на вскрытую грудную клетку. Мысль была настолько отвратительной, что он поспешил её оборвать. Внутри что-то надломилось и в оцепенении Гарри почувствовал почти животное желание сделать хоть что-нибудь. Что угодно. Лишь бы перестать сидеть на месте, пока мысли не догнали его снова. Гарри даже не заметил, когда начал двигаться. Он принялся собирать разбросанные по комнате вещи. Движения выходили рваными, лишёнными привычной точности: пальцы промахивались, ткань выскальзывала из рук, ему приходилось наклоняться снова и снова. Но он не останавливался. Если остановиться — бездна проглотит его. Вернувшись к сундуку, он потянул крышку. Та протяжно скрипнула, заставив его вздрогнуть. Он начал складывать вещи в том же порядке, в котором нашёл, словно выполнял молчаливый погребальный обряд. На самое дно легли пожелтевшие результаты С.О.В., поверх них — фотоальбом. Затем свёрнутый пергамент Карты Мародёров и Мантия-невидимки. Знакомая прохладная ткань скользнула между пальцами, и Гарри невольно задержал ладонь чуть дольше. Сколько раз она спасала ему жизнь? Он заставил себя отпустить её. Следом отправились перо Клювокрыла и обломки «Нимбуса». На мгновение рука задержалась. Короткая щепка лежала на ладони почти невесомо. Перед глазами вспыхнуло ослепительное яркое небо. Первый полёт. Крик трибун. Командный голос Оливера Вуда. Безумное чувство свободы. Воспоминание погасло так же быстро, как появилось. Гарри резко захлопнул крышку. Будто боялся, что если промедлит ещё секунду, то уже не сможет похоронить собственное прошлое. Несколько секунд он сидел, положив ладонь сверху. Потом тяжело выдохнул и навалился всем телом на закрытый сундук, заталкивая его обратно в глубину шкафа. Дерево заскрежетало по полу и медленно исчезло в глубине шкафа. Когда очередь дошла до одежды, Гарри неожиданно остановился. Из общей разноцветной кучи он молча вытащил три вещи: простой серый свитер, старую футболку и потёртые джинсы. Он аккуратно положил их на край кровати. Не потому, что они были какими-то не такими. Потому что только они ещё казались принадлежащими ему. Оставшиеся яркие вещи он без колебаний затолкал обратно на полки. Когда последняя рубашка легла на место, Гарри выпрямился. Комната стала почти такой же, какой была. Только теперь она казалась безликой. Будто здесь никогда никто не жил. Или наоборот — жил кто-то настолько давно, что от него не осталось ничего, кроме запаха и нескольких вмятин на половицах. Он взял с кровати отложенные вещи и начал переодеваться. Джинсы плотно обхватили бёдра. В талии они оказались слегка свободны, подчёркивая непривычную, хрупкую худобу тела. Хлопковая футболка легла на грудь. Натягивая поверх неё грубый серый свитер, Гарри невольно задержался. Ткань оказалась плотной, немного колючей. При резком движении вверх подол задирался, открывая узкую полоску бледной кожи на животе, но в плечах свитер сидел неожиданно хорошо. Гарри подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Теперь, в привычном сером свитере и старых джинсах, в отражении перед ним стоял почти тот же юноша, что покидал разрушенный Хогвартс после финальной битвы с Волдемортом. Та же линия плеч. Те же взъерошенные тёмные волосы — пусть теперь и заметно длиннее. Гарри медленно коснулся собственного лица. Подушечки пальцев скользнули по гладкой коже, виску, по щеке, по подбородку не находя щетины. Не осталось даже едва заметных морщин у внешних уголков глаз, которые появились после бесконечных бессонных ночей. Исчезла глубокая складка между бровями, которую он давно заработал привычкой постоянно хмуриться. Лицо казалось нежнее — словно жизнь ещё не успела оставить на нём свои отметины. Он долго всматривался в собственное отражение. И чем дольше смотрел, тем сильнее становилось ощущение неправильности. «Гарри, если это действительно другая реальность, нет причин считать, что её законы обязаны совпадать с нашими, — снова заговорил рассудительный голос Гермионы. Он устало опёрся ладонями о край шкафа. — Время не обязано быть линейным. Возможно, здесь прошло меньше времени. Возможно… тело принадлежит человеку, который прожил совсем другую жизнь». Гарри крепче вцепился в край дверцы шкафа. Доски жалобно застонали под пальцами. Нет. Он не хотел даже допускать такую мысль. Магия могла многое — ломать, калечить, переписывать судьбы и убивать, — но она не имела права переписывать само время. Не для одного человека. Не настолько. И всё же сомнения уже пустило корни. Оно росло тихо, медленно, как трещина, ползущая по стеклу. А если… все-таки может? Гарри резко отвернулся от зеркала. Что-то было не так. С этим миром. С самим временем. Со всем сразу. Дышать становилось тяжелее, воздух казался слишком густым, липким. Комната стремительно сжималась, превращаясь в тесную камеру. Гарри понимал: если ответы на его вопросы и существовали, искать их нужно было не здесь. Он отвернулся, задев плечом створку шкафа. Та жалобно скрипнула, окончательно съехав набок на сломанной петле. Нелепая мелочь, но именно она неожиданно вывела его из оцепенения. Он наклонился, поднял с пола палочку. Дерево привычно легло в ладонь — тяжёлое, знакомое, настоящее. Он сжал пальцы на рукояти, чувствуя, как по венам прокатилась слабая, но знакомая тёплая волна. — Reparo, — произнёс он негромко. Раздался сухой щелчок. Петля выпрямилась. Трещина затянулась так быстро, будто её никогда не существовало. Створка мягко встала на место. Он убрал палочку в карман джинсов и подошёл к двери, осторожно приоткрыв её. Коридор второго этажа встретил той же неподвижной тишиной. И странным запахом, который не принадлежал ни дому, ни людям. Что-то тёплое, глубокое, почти древесное, смешанное с едва заметной, царапающей горло горечью — будто кто-то растёр между пальцами сухие специи и хвою. Слово крутилось на самом краю памяти, но упорно ускользало, стоило Гарри попытаться облечь его в форму. Гарри поднял взгляд. Дверь в конце коридора оставалась плотно закрытой. За ней не слышалось ни единого звука. Гарри заставил себя отвернуться. Разум подсказывал единственно верное решение: держаться от этой двери как можно дальше. Он осторожно двинулся к лестнице, стараясь бесшумно переносить вес тела с пятки на носок. С каждым шагом вниз воздух становился теплее. Запах дерева смешивался с ароматом старых книг и остывающей каминной золы. Гарри остановился на последней ступени. Теперь гостиная открывалась перед ним целиком. Почти все стены занимали высокие книжные шкафы с тусклыми застеклёнными дверцами. Книги стояли так плотно, что местами образовывали второй ряд; между потемневшими корешками прятались деревянные коробки с выцветшими надписями, стеклянные аптекарские банки, аккуратно запечатанные сургучём флаконы и небольшие бархатные футляры, назначение которых Гарри не смог определить. У камина притулился маггловский телевизор на высоком тонком столике — нелепая, почти случайная деталь среди магических безделушек. Рядом стояла низкая тумба с пультом и проигрывателем. Возле окна расположилось глубокое кресло с продавленными подлокотниками, поверх которого был небрежно брошен шерстяной плед. Это была первая комната в доме, которая казалась обитаемой. Она хранила тепло человеческого тела. Гарри осторожно ступил на мягкий ковёр, ощущая себя лазутчиком на вражеской территории. На каминной полке, рядом с мерно тикающими часами под стеклянным колпаком, он заметил свои очки. Наверное, их сняли, когда он потерял сознание. Гарри осторожно поднял оправу. Стоило дужкам коснуться висков, как мир вокруг стал чётче. Комнату сразу приобрела резкость. Корешки книг перестали быть размытыми цветными полосами, тёмные углы обрели очертание мебели, а свет, падавший из окна, стал плотнее. Гарри только сейчас понял, насколько тяжело ему было ориентироваться в мутном мареве последних часов. Он медленно подошёл к письменному столу. Ни именных табличек или личных писем на столе не было, но сам порядок выдавал натуру владельца с головой. Стол был завален исписанными пергаментами. Стопки лежали так, словно человек прекрасно ориентировался в этом беспорядке. Мелкий, удивительно ровный почерк заполнял страницу за страницей. Математические расчёты, алхимические формулы, схемы. Колонки цифр перемежались с зарисовками кристаллических решёток и пометками на полях. Гарри взял верхний лист: «…инверсия температурного режима при введении тёртого рога двурога… стабилизация ментального отклика через катализатора парного резонанса мяты и…» Он нахмурился, вчитываясь в сухие строчки. Большая часть написанного оставалась бессмысленным набором слов, но одно он понимал совершенно ясно: автор этих записей жил своей работой. На краю стола стояла пустая реторта, рядом — несколько плотно закупоренных фиалов без этикеток. Внутри одно из них колыхался вязкая серебристая жидкость. Гарри медленно повернулся — и только тогда заметил дверь под лестницей. Она пряталась так искусно, что взгляд просто скользил мимо. Небольшая, без ручки и замочной скважины. Простая деревянная створка, утопленная в стену. Почти такой же была дверь чулана на Тисовой улице. Словно поддавшись гипнозу, Гарри пересёк гостиную. Босые ступни тонули в ковре, но каждый шаг казался ему оглушительным. Он остановился перед дверью и протянул руку. Дерево обожгло холодом. Пальцы быстро нашли едва заметный выступ, скрытый в резном орнаменте. Гарри нажал. Щелчка не последовала. Он надавил сильнее, затем толкнул дверь плечом, потом ещё раз — безрезультатно. Дверь даже не дрогнула. Гарри раздражённо прищурился. Это не был обычный замок, который можно открыть шпилькой или грубой силой. Он вытащил палочку и направил её на стык дерева и стены. — Alohomora. Заклинание сорвалось с кончика палочки и бесследно растворилось без единого отклика. Ни вспышки, ни щелчка, ни сответного импульса. Гарри закусил губу, пробуя более жёсткие чары взлома, но дверь лишь поглощала его магию, оставаясь глухой и неподвижной. Значит, там действительно было то, что скрывать. Он заставил себя отступить. Поддаваться любопытству сейчас было слишком глупо и опасно. Слева от лестницы уходил узкий коридор, тонущий в полумраке. Настенные бра вспыхивали одно за другим, едва он приближался к ним, и длинные, ломаные тени тут же переползали по деревянным панелям. Гарри замер на перепутье. Назад — гостиная. Влево — кухня. Вперёд — входная дверь. Возле неё одиноко висело тяжёлое клетчатое пальто. Подставка для зонтов пустовала. До выхода оставалось всего несколько шагов — слишком просто. Он сделал один шаг к двери и застыл. Достаточно было просто протянуть руку, повернуть задвижку, вдохнуть холодный уличный воздух и уйти. Оставить этот дом позади. Вдруг стоит ему переступить порог и весь этот кошмар растает, как морок? Но ноги словно налились свинцом. Что, если снаружи окажется ещё хуже? Что, если этот дом — единственное место, где хоть что-то подчиняется знакомым законам? Он медленно повернул голову. Настенное зеркало в тяжёлой раме тут же поймало его отражение. Теперь, в очках, всё выглядело почти правильно. На него смотрел парень в растянутом сером свитере и старых джинсах, с растрёпанными волосами и усталым лицом. На одну короткую секунду Гарри почти поверил. Это он. Обычный Гарри Поттер. Который снова влип в какую-то невозможную историю. Он поднял руку, чтобы привычным жестом поправить сползающие на переносицу очки. Золотое кольцо на безымянном пальце вспыхнуло в свете бра. Иллюзия правильности рассыпалась в прах, будто кто-то ударил молотком по стеклу. Кольцо. Он совсем забыл его снять. Гарри долго, немигающе всматривался в своё отражение. Кто из них настоящий? Тот, который долгое время засыпал с палочкой под подушкой и помнил поимённо каждого погибшего? Или тот, кто вырос здесь? Дрожь вернулась — мелкой, подлой вибрацией под кожей. Фундамент под ногами превращался в зыбучий песок. Сердце забилось чаще, вбивая в виски один и тот же вопрос: насколько вообще он можно доверять собственной памяти? Ему хотелось закричать, разбить это зеркало к чертям. Пальцы сами собой мёртвой хваткой вцепились в деревянную раму. Она была тёплым, сухим, настоящим. Страх тоже был настоящим. А вот он сам ощущался чем-то промежуточным. Эхом между двумя жизнями. Входная дверь была совсем рядом. Один рывок — и свобода. Но сбежать значило сдаться. Гриффиндорец в нём — тот, что шёл в Запретный лес навстречу собственной смерти, — никуда не исчез. Если этот мир хотел заставить его сомневаться в собственной памяти — ему придётся предъявить куда более веские доказательства. Потому что Гарри Поттер больше не собирался убегать от неизвестности. Он медленно разжал пальцы, на полированном дереве рамы остались влажные следы, и отвёл взгляд от зеркала. Плечи расправились, подбородок привычно вздёрнулся — жест, который не смогла стереть ни время, ни подмена. Развернувшись, Гарри прошёл мимо входной двери и шагнул в кухню. Она оказалась небольшой, почти аскетичной. В углу монотонно гудел старый холодильник, рядом стояла плита с чугунной решёткой. Тумбочки с облупившейся краской теснились вокруг раковины, а у стены примостился круглый стол с парой простых деревянных стульев. Аромат специй, сухой и терпкий, здесь был будто приглушён. Он прятался под запахом старого дерева и пыли, но всё равно отзывался внутри настойчивой металлической ноткой. При каждом вдохе в висках возникало лёгкое, предупреждающее давление. Гарри перевёл взгляд на стол. В центре, в скромной стеклянной вазочке, лежали яблоки. Во рту внезапно собралась слюна. Желудок свело болезненным спазмом, и только сейчас Гарри понял, насколько голоден. Когда он ел в последний раз? Вчера — на пляже, в Испании? Или это воспоминание тоже обманчиво? Он сделал шаг вперед, взял самое крупное яблоко и жадно вгрызся в кожуру. Сладкий сок потёк по подбородку. Вкус оказался ошеломляюще ярким — концентрированная сладость, кислинка, плотная, настоящая мякоть. Этот элементарный процесс на несколько секунд вернул его в реальность — ровно настолько, чтобы он почувствовал, как сильно он измотан. Гарри ел быстро, большими кусками, почти не дыша. Остановился только тогда, когда в руке остался один огрызок. Спазм в животе ослаб. Вытерев губы рукавом серого свитера, Гарри огляделся. На дверце холодильника, прямо под маггловским магнитом в виде красного двухэтажного автобуса, висел откидной календарь. Самый обычный, бумажный. Пластиковый указатель даты застыл на сегодняшнем числе, будто вбитый гвоздём. Внимание привлекло жирные, неаккуратные круги, выведенные красными чернилами. Четыре даты. Последняя выделена особенно: круг вокруг неё повторялся несколько раз, превращаясь в кровавое, пульсирующее кольцо. Как попытка вбить это число в память. Не дать забыть. Не дать отвернуться. Что это? Срок оплаты счетов? Даты приема у целителя? Или дни визитов Дамблдора? Сознание услужливо подкидывало варианты — одно убедительнее другого, — но ни одно не успокаивало. Хуже всего было то, что первая из дат была совсем близко. Всего через день. По спине пробежал нехороший холодок. Почему именно четыре дня подряд? И почему последняя выделена так, будто важнее остальных? Гарри всмотрелся в пластиковое окошко указателя. Двадцать шестое октября. Он нахмурился. Нет, бред. Это невозможно. Сейчас должен был быть май. Он слишком хорошо помнил последние недели: жаркое испанское солнце, горьковатый аромат цветущих цитрусовых деревьев, тёплый вечерний ветер с моря — ощущение, что день не спешит заканчиваться. Здесь же за окном выла серая английская осень. Взгляд сам собой метнулся к последней, истерзанной чернилами дате. Тридцать первое октября. Хэллоуин. День, который в его жизни всегда был отмечен печатью смерти и роковых перемен. День смерти его родители. День, когда тролль ворвался в школу, когда его имя вылетело из Кубка Огня. Праздник, который он ненавидел каждой клеткой своего тела. И здесь этот день тоже был особенным. Через пять дней должно было случиться что-то настолько важное, что ради этого дату выводили красным снова и снова, пока красны круги не превратились почти в рану на бумаге. Гарри медленно перевернул страницу. Ноябрь. Пусто. Гарри нахмурился и перевернул ещё страницу. Декабрь. Снова четыре красных отметки. Январь — ничего Февраль — пусто. Март — есть. Апрель — чисто. Май — снова четыре круга. Он листал календарь всё быстрее, и с каждым шорохом бумаги в груди нарастало напряжение. Всегда четыре. Всегда подряд. Не праздники и не выходные. Что-то другое. Что-то циклическое. Имеет ли это к нему прямое отношение? Мысль вспыхнула мгновенно, настолько отчётливо, что сердце болезненно ударило в грудь. Гарри отдёрнул руку от календаря, будто тот был раскалён. Пальцы сами поднялись к лицу, впиваясь ногтями в шрам, вдавливаясь сильнее, чем нужно, будто боль могла удержать его здесь и сейчас. Взгляд непроизвольно поднялся к самому верху страницы. 2004. Воздух исчез. Нет. Нет. Он моргнул. Цифры не изменились. 2004. Мир словно накренился. Гарри судорожно втянул воздух. — Нет… В его жизни сейчас должен был идти две тысячи седьмой. Три года. Три года, которых здесь просто не существовало. Мысли взорвались разом, налетая друг на друга, как вспугнутые птицы. Первая — паническая, отчаянная, почти рациональная — цеплялась за простое объяснение: это просто старый хлам, забытый календарь. Ну, конечно. Люди иногда хранят такие вещи — по привычке, из сентиментальности, потому что «тот год был важным». Дом и без того выглядел застывшим, выцветшим, как музей. Это ничего не доказывает! Ничего! Но следом в голове зазвучал голос Гермионы: «Ты находишься в прошлом, Гарри. Но не своего мира.» — Tempus, — сипло произнёс Гарри, вскидывая палочку. Над древком вспыхнули тонкие золотистые цифры.

26 октября 2004 года

Они висели в воздухе всего несколько секунд, а потом растворились. Кухня резко накренилась. Гарри обеими руками ухватился за край стола, чувствуя, как старое дерево болезненно впивается в ладони. Во рту появился металлический привкус, перед глазами потемнело. — Чёрт… Что-то было не так со временем. Или он действительно сошёл с ума — и вся его «взрослая» жизнь была лишь затянувшимся сном, либо… Оставаться здесь больше не было сил. Ему нужно было выйти отсюда. Хотя бы на несколько минут. Он развернулся. Медленно, осторожно, будто любое резкое движение могло стряхнуть с него последние осколки собранности, вернулся в гостиную. Силы закончились внезапно. Он опустился на край тёмно-синей софы — тяжело, неловко, будто за эти несколько минут постарел на годы. Спина коснулась обивки, и это простое, почти банальное ощущение выбило из него остатки напряжения. Мысли больше не мчались — они оседали. Гарри смотрел в одну точку, не фокусируя взгляд. Он не привезёт Тедди резную фигурку дракона. Крестник, которому в его памяти исполнилось девять, сейчас либо был совсем крохой… либо вообще не существовал. Горло сдавило горьким, унизительным спазмом. Письма с кляксами, детский восторг, ожидание праздника — всё это осыпалось пепелом. Он никогда не успеет на рождение второго ребёнка Гермионы. Не увидит, как Рон — суетливый, неловкий и до смешного гордый — будет раздавать всем сладости в Норе. Сама Нора — шумная, тесная, пахнущая домашней едой и вечным магическим хаосом — теперь была для него недосягаема. Не потому, что находилась далеко, а потому, что той Норы, которую он знал и любил, в этой временной петле больше не существовало. А друзья? Были ли они вообще теми самыми Роном и Гермионой? В памяти всплыл фотоальбом. Холод в его собственных глазах — взгляд человека, который научился держать всех на расстоянии. Онемение расползалось по телу ласковым холодным ядом. И когда внутри стало совсем тихо, что-то наконец сломалось. Одинокая слеза скатилась по щеке. Гарри закрыл глаза, позволяя себе эту секундную слабость. — Жалеете себя, Поттер? Гарри резко вскинул голову. На лестнице, положив ладонь на перила, стоял Снейп — в яркой лимонно-зелёной мантии. Холодный взгляд чёрных глаз резанул не хуже заклинания. Гарри судорожно провёл ладонью по лицу, стирая влагу. Очки едва не слетели, зацепившись дужкой за ткань серого свитера. Лестница жалобно застонала под весом Снейпа. Пальцы Гарри сами нашли палочку в кармане. Движение вышло настолько привычным, что он осознал его лишь тогда, когда рукоять уже легла в ладонь. Ещё мгновение — и древко смотрело бы Снейпу прямо в сердце. Но Гарри заставил себя остановиться. Если всё происходящее не было плодом его безумия, значит, перед ним находился человек, который знал этого Гарри всю жизнь. Одно неверное слово, один неправильный взгляд — и Снейп поймёт, что перед ним чужак. Нельзя показывать страх. Нельзя показывать растерянность. И уж точно нельзя вести себя так, как повёл бы себя настоящий Гарри Поттер. Он медленно убрал руку от палочки, позволяя сердцу бешено колотиться о рёбра. Снейп подошёл ближе. Воздух в комнате стал осязаемо тяжелее. Знакомый запах сухих специй сгустился, бесцеремонно вытесняя остатки столь необходимого сейчас спокойствия. Снейп остановился в двух шагов — достаточно близко, чтобы Гарри ощутил исходящий от него жар, но достаточно далеко, чтобы сохранить видимость приличий. Он молчал. Но это было не понимающее молчание Дамблдора, а выжидающая, холодная тишина охотника. Словно Снейп наблюдал. Не за словами. За Гарри. Будто пытался проверить, совпадут ли его ожидания с действительностью. Наконец он заговорил: — Полагаю, приступ… временного помутнения рассудка завершился. Взгляд скользнул по фигуре Гарри, задержавшись на старом свитере. — Возвращение к прежнему образу, Поттер? Или всего лишь проверка глубины моей терпимости к вашим капризам? Под рёбрами неприятно кольнуло. О чём он говорит? Гарри осторожно поднял взгляд. — Вам настолько важно, во что я одет? — О, ничуть, — протянул Снейп с ядовитой вежливостью. — Меня интересует лишь причина столь… внезапной перемены. В комнате повисла тишина. Гарри почувствовал, как внутри всё напряглось. Это был не разговор. Допрос. Причём вопросы Снейпу были нужны только для того, чтобы увидеть его реакцию. — Возможно, — медленно произнёс Гарри, тщательно подбирая каждое слово, — я просто решил наконец одеться так, как мне удобно. Никаких объяснений. Никаких подробностей. На лице Снейпа мелькнуло почти незаметное разочарование. Словно ответ оказался слишком простым. — Любопытно, — он сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось меньше вытянутой руки. Запах специй стал почти невыносимым. Раньше вас больше заботило другое. Гарри ничего не ответил. Снейп ждал. Секунда. Две. Три. Затем почти лениво произнёс: — Значит… вы всё ещё намерены делать вид, что ничего не произошло? Гарри медленно поднял глаза — и тут же отвёл их в сторону. Слишком поздно. Он уже встретился со Снейпом взглядом. В голове набатом забилось одно-единственное слова: легилименция. Если этот мир настоящий, он не имеет права позволить Снейпу заглянуть себе в голову. Уголок губ Снейпа едва заметно дрогнул. Он понял. Понял, что Гарри сознательно разорвал зрительный контакт. И это, кажется, заинтересовало его ещё сильнее. Он наклонился так близко, что Гарри почувствовал его дыхание. Голос опустился до опасного, интимного шёпота, от которого поползли мурашки по шее: — Скажите, Поттер… — короткая, мучительная пауза. — Оно того стоило? Вы получили то, ради чего были готовы зайти настолько далеко? Сердце Гарри пропустило удар. Он понятия не имел, о чём говорит Снейп. Но одно понял сразу — эти слова предназначались не ему. Снейп ждал ответа от другого Гарри. — Я… Гарри резко поднялся. Вернее, попытался. Мир качнулся. В висках тяжело ударила кровь. По позвоночнику прокатилась горячая волна. Она родилась где-то глубоко под солнечным сплетением, скрутила живот и разлилась по всему телу вязким жаром. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Воздуха внезапно перестало хватать. «Что со мной?..» — в панике подумал он, невольно прижав ладонь к животу. Снейп осёкся на полуслове. Его лицо почти не изменилось, только ноздри едва заметно дрогнули, шумно втягивая воздух. Взгляд мгновенно переменился — ледяная насмешка уступила место острому, почти клиническому интересу. Он всматривался в бледное, покрывающееся испариной лицо Гарри, и на несколько секунд в комнате стало совсем тихо. — Любопытно… — произнёс Снейп почти себе под нос. — Не так я представлял последствия. Гарри с трудом сфокусировал на нём взгляд: — Что? Но Снейп уже снова надел привычную ледяную маску. Он отступил назад, и небрежно поправил манжеты лимонно-зелёной мантии. — Ничего, Поттер. Прилягте. Он резко развернулся. Полы мантии взметнулись, как крылья огромной ядовитой птицы. Подойдя к камину, Снейп схватил с полки горсть летучего пороха и бросил на Гарри последний, пустой взгляд: — И постарайтесь хотя бы сегодня не создавать новых проблем. Зелёное пламя взметнулось вверх, принимая его фигуру. — Приёмная больницы святого Мунго! Снейп исчез. Гостиная снова погрузилась в тишину. Гарри медленно опустился обратно на софу, прислушиваясь к пульсирующей боли в теле. Под кожей продолжал гулять странный жар, а на языке почему-то до сих пор ощущался сладковато-кислый привкус недавно съеденного яблока.