Бадьян и вишня

Хлопок двери на втором этаже прозвучал глухо. Тишина, воцарившаяся в гостиной, была почти осязаемой. Сползла со стен вместе с тенями, заполняя пространство, которое только что вибрировало ядовитым голосом Снейпа.    Гарри остался стоять посреди комнаты, глядя на пустую лестницу, и слишком отчетливо понял: больше никто не скажет ему, что делать дальше.   Он медленно опустился на софу, стараясь не шуметь. Пружины под ним едва слышно скрипнули, и Гарри обвел взглядом комнату. Теперь, он знал, чьими глазами смотрели эти стены, чьи шаги годами стирали лак с пола, чье молчание здесь оседало плотнее пыли. Всё вокруг стало выглядеть иначе. Это было место, которое слишком долго училось выживать, а не жить.   Зачем Снейп привел его сюда? Чтобы наказать? Чтобы спрятать? Или просто потому, что другого способа удержать его не существовало?   Время в доме тянулось, как густое, переваренное зелье. Гарри слышал, как за окном редкие капли дождя бьются о стекло — монотонно, ритмично. Он не знал, сколько часов просидел так, глядя на догоревшие угли. Мысли то толкались в черепе, требуя ответов, то затихали, оставляя лишь звон в ушах.   Когда он наконец заставил себя подняться в спальню, ноги казались чужими. Он не раздевался — просто рухнул поверх покрывала, не снимая одежды, словно в любой момент был готов сорваться и бежать. Но сон не шел. Каждый скрип половиц заставлял Гарри замирать и вслушиваться, пока легкие не начинали гореть от нехватки воздуха.   Сон накрыл его резко, когда небо за окном стало мертвенно-серым.  Сначала была темнота. Не пустота — именно темнота, плотная, вязкая, будто воздух стал тяжелее. Гарри попытался вдохнуть глубже и понял, что не может. Что-то незримо удерживало его дыхание, не сдавливая горло, а не позволяя расширить грудь. Он почувствовал чужое присутствие не сразу. Это не было прикосновение — скорее, знание. Кто-то был слишком близко. Так близко, что между ними не оставалось пространства, чтобы пошевелиться. Тень нависала над ним, не имея формы, но обладая весом. Она не давила — она ждала. Терпеливо, выверенно, словно знала: бежать некуда. Гарри попытался отодвинуться, но тело не откликнулось. Каждое усилие растворялось, как движение во сне, где мышцы забыли своё назначение. Тень склонилась ниже — не касаясь, но забирая тепло, воздух, возможность вдохнуть полной грудью. Ему показалось, что она дышит вместе с ним. Или вместо него. От этого осознания стало по-настоящему страшно. Где-то на границе слуха раздался голос. Он не звучал — он формировал мысли, вклинивался между ними, подменял. Гарри не мог разобрать слов, но смысл был предельно ясен: сопротивление избыточно. Всё уже решено. Тень не нуждалась в прикосновении. Ей достаточно было присутствия. Он почувствовал, как что-то смыкается вокруг — не руками, не телом, а самим ощущением пространства. Словно мир сузился до размеров его собственного дыхания, и даже оно больше ему не принадлежало. Гарри проснулся резко, дёрнувшись, будто вынырнул из ледяной воды. Грудь жгло, вдох получился рваным, неглубоким. Он сел на кровати, уставившись в одну точку, и несколько секунд не мог понять, где находится. Комната была пуста.    Сон не рассеялся, не рассыпался на обрывки — он остался внутри, плотным ощущением чужого присутствия, которое не исчезло вместе с пробуждением. Гарри провёл ладонью по лицу, по шее, словно проверяя, всё ли ещё принадлежит ему. Мысли ворочались тяжело, цепляясь друг за друга. Если этот мир — не бред, в нём должна быть хоть одна точка, не искажённая до неузнаваемости. Что-то живое. Настоящее. В памяти всплыл фотоальбом. Слишком реальный, чтобы быть выдумкой. Смех, закинутая голова, нахальный, почти вызывающий взгляд. Сириус. Цепочка выстроилась мгновенно: если Сириус жив здесь, в этом искажённом «сейчас», значит, он единственный, кто мог помочь. Если он доберётся до крестного — этот морок рассеется. Сириус не позволит удерживать его здесь. Сириус всё объяснит. Это имя стало его последней точкой опоры. Но прежде чем бежать, нужно было вернуть себе хоть каплю человеческого облика.   Гарри поднялся, пошатываясь. Ощущение «неправильности» собственного тела достигло пика. Шёлк рубашки казался слишком нежным, а на облегающие штаны он то и дело спотыкался взглядом.    Он вдохнул — и тут же пожалел об этом. В воздухе витал сладковатый, навязчивый оттенок вишни, слишком тёплый, слишком живой, чтобы быть просто остатком «усмирителя».    Гарри поморщился, пытаясь убедить себя, что это ему кажется. Постель, чужие вещи, духота — что угодно, только не…   В памяти внезапно всплыл вчерашний вечер у реки.  Грязный асфальт под босыми ногами, хриплый смех и это сальное, ленивое: «вишенка». Он тогда просто сбежал. Тогда это звучало как ошибка. Пьяная фантазия. Темнота, чужая наглость, не более. Сейчас же от одного этого слова внутри всё сжалось. Гарри передёрнуло. Горло сдавило резким приступом тошноты, и он судорожно вцепился в край кровати. Их взгляды — оценивающие, липкие — превращали его не в случайного прохожего, а в цель. В добычу. Он зажмурился, с силой отталкивая воспоминание. Не сейчас. Нельзя дать этому страху пустить корни. Он чувствовал себя грязным — не от пыли, а от этой чужой, навязанной ему роли.   Я не могу явиться к Сириусу в таком виде, — подумал Гарри, разглядывая свои неестественно мягкие, свисающие пряди. Ему отчаянно хотелось смыть с себя этот налёт «экзотической птицы», вычистить зубы от привкуса зелий и вернуть то ощущение свежести, которое он помнил по своей прошлой жизни.   Он уцепился за эту мысль почти суеверно. Если смыть это — запах, шелк, чужую ухоженность, — то, возможно, всё остальное тоже окажется ошибкой. Сном. Сбоем. И где-то там всё ещё существует тот Гарри, которого знал Сириус.   Он направился в ванную, стараясь не прислушиваться к тишине дома. Каждое движение сопровождалось шуршанием шёлка, напоминая, что он всё ещё заперт в чужой коже.   Гарри замер на пороге, ожидая увидеть хаос, который оставил здесь вчера. Разбитый флакон «Усмирителя», острые розовые брызги на фаянсе, колючие осколки стекла на полу — всё это должно было кричать о его минутной истерике. Но ванная встретила его стерильной чистотой.   Снейп всё убрал.   Ни единого розового пятна, ни одной стеклянной крошки. Гарри невольно посмотрел на свои босые, грязные ступни. Как он вчера умудрился не изрезать их в кровь, выбегая отсюда? Мысль о том, что Снейп молча ликвидировал последствия его истерики, вызвала странное чувство — смесь неловкости и глухого раздражения.   Гарри подошёл к бортику ванны и остановился, разглядывая выстроившиеся в ряд флаконы. Тяжёлое стекло, притёртые пробки, содержимое — от прозрачно-золотистого до густого молочного цвета. Он всматривался в эти склянки, пытаясь угадать: кому они принадлежали? Тому «другому» Гарри, чью жизнь он сейчас донашивал, как старые вещи Дадли? Или это были вещи Снейпа?    Сама мысль взять в руки предмет, к которому прикасался Снейп, вызывала странное оцепенение. Он был героем— человеком, чьё самопожертвование Гарри уважал до дрожи в коленях. Но одно дело — уважать героя на расстоянии, и совсем другое — пользоваться его мылом. Это казалось слишком интимным, почти святотатством, смешанным с глухим, инстинктивным отвращением.   Он перевел взгляд на полотенца, висящие на стене. Одно — тёмное, почти чёрное, другое — светлое, мягкое. Гарри смотрел на них, пытаясь угадать в этих простых вещах след чужого присутствия. Чьё тепло они хранили? Чьи руки их касались? Любопытство, брезгливость и странная, неуместная благодарность завязывались в тугой узел.   Поняв, что не может просто стоять и гадать, Гарри вернулся в спальню. Он не мог позволить себе выйти из ванной голым или снова натянуть использованную рубашку. Подойдя к шкафу, он начал тщательно перебирать вешалки. Ему нужно было что-то приличное — что-то, что не кричало бы о его уязвимости. В итоге он выбрал плотные тёмные брюки и простую белую рубашку из хорошего хлопка: строгую, почти ученическую. Затем он вернулся обратно и положил тщательно отобранные вещи на край раковины.   Гарри включил воду. Пар мгновенно заполнил тесное пространство, оседая на плитке мелкой росой. Он сорвал с себя рубашку, едва не вырвав пуговицы, стянул штаны вместе с нижним бельем и шагнул под струи.   Горячая вода ударила по плечам, обжигая, и Гарри зажмурился, подставляя лицо потоку. Он стоял неподвижно, позволяя ей стекать по спине, по груди, по рукам — будто надеялся, что если простоять так достаточно долго, всё лишнее само отстанет.   Он тёр кожу до красноты, снова и снова, пока в голове, как навязчивый мотив, пульсировало одно и то же: это не мое. Не мое тело. Не мое время. Не моя жизнь.   Сначала мысли расползались туманом — тоска по тем, кто знал его настоящим. Рон с его неловкой поддержкой. Гермиона, склонившаяся над книгой. Вода смывала образы почти сразу, не давая за них зацепиться.   Но один силуэт не исчезал.    Резкий, лающий смеха. Вспышка серых глаз.   Сириус. В том, старом мире, боль от его потери давно стала глухой и привычной, как плохо сросшийся перелом. Он научился с ней жить. Здесь же эта боль внезапно сменилась чем-то опасным — острой, почти невыносимой надеждой. Если война закончилась иначе… Гарри упёрся лбом в холодную плитку, позволяя воде стекать по спине. Эта мысль пугала сильнее всего. Сириус не смотрел на него как на «обязательство» или символ. И если он действительно здесь — Гарри не имел права явиться к нему сломанным и растерянным. Ему нужен был план. Подтверждение, что он не сошёл с ума. Ему нужно на Гриммо. Эта мысль наконец зацепилась и удержалась. Гарри выключил воду и вышел из ванны, окутанный паром. Его взгляд на мгновение задержался на висящих полотенец, но липкое, свербящее ощущение так и не позволило к ним прикоснуться. Вместо этого он коротко тряхнул головой и плечами, сбрасывая с себя крупные капли воды. Кожа тут же покрылась мурашками от прохладного воздуха — неприятно, но отрезвляюще.   Первым делом он взял приготовленную рубашку из плотного хлопка со стопки на краю раковины. Чистая, с нейтрально-сухим запахом, она все же хранила на рукавах глубокие складки от долгого лежания в шкафу. Гарри сосредоточенно разгладил ткань ладонями, прижимая её к холодному фаянсу, словно приводя в порядок не только одежду, но и себя.    Свежее бельё и плотные брюки сели привычно. Ткань была жёстче шёлка — и это возвращало давно забытое чувство защищённости, почти брони.   В зеркале на него смотрел человек с влажными, спутанными волосами. Гарри высушил их коротким пассом палочки, и они тут же начали пушиться, упрямо стремясь к привычному, родному беспорядку. Он не стал повторять сложную, приторную укладку «Принца». Просто зачесал волосы назад пальцами, открывая лоб. Неидеально — но достаточно, чтобы не выглядеть потерянным.   Его взгляд упал на стаканчик с зубной щёткой и тюбиком пасты. Гарри замер, ощущая неприятный налёт на зубах, затем поморщился. Пользоваться чужой щёткой — даже если она принадлежала «ему самому» — было выше его сил. Он ограничился тем, что тщательно прошелся по зубам пальцем с пастой и прополоскал рот холодной водой, смывая привкус горечи.   Застегнув рубашку до самого верха, он отметил, как плотный воротник даёт хрупкое, но необходимое ощущение собранности. Очки, которые он натянул, тут же запотели от влажного воздуха — пришлось протереть их краем рубашки.   Я иду к тебе, Сириус, — подумал Гарри. И впервае за утро эта мысль не распалась.   Он наклонился, чтобы подобрать брошенные на пол вещи — измятый шёлк и узкие брюки, теперь напоминающие сброшенную кожу. Из вороха ткани с негромким металлическим звоном выскочило кольцо. Оно крутанулось на плитке, сверкнув золотым боком и замерло у его ног.    Гарри вспомнил, как вчера на берегу почти зашвырнул его в реку — и как в последний момент не решился, запихнув в карман.   Золотой ободок смотрел на него вызывающе ярко.   Гарри поднял кольцо. Оно было холодным, лишенным того пугающего живого тепла, которое он ощущал раньше. Обычный металл. Обычное украшение.   В памяти всплыло лицо Снейпа — застывшее, с плотно сжатыми губами, — а следом перед глазами возникли обведенные красным даты на кухонном календаре.   Двадцать восьмое.   Он и забыл, что это сегодня. Гарри замер, прислушиваясь к себе. Он ждал боли. Спазма. Вспышки безумия. Хоть чего-нибудь, что подтвердило бы: сегодня — тот самый день. Но ничего не произошло. Тишина в ванной оставалась прежней — ватной и сонной. Воздух пах паром и мылом, а не кровью или древней магией. Тело, пусть и ослабленное, подчинялось ему. Сердце билось ровно. Мысли были ясными.  И в этом спокойствии вдруг появилось облегчение — опасное, почти стыдное. Может, он ошибся. Может, эти даты значили что-то важное для Снейпа — но не для него. Может, страх был всего лишь следствием усталости и чужой жизни, в которую он попал. Мир не рушился. Никаких знамений. Пустота в животе от голода была куда реальнее любой угрозы из календаря.   Гарри надел кольцо на палец — спокойно, без внутренней борьбы, как часть образа. Металл привычно скользнул по коже.   Он поправил воротник рубашки.   Если двадцать восьмое не принесло катастрофы, значит, оно не имело над ним власти.    Гарри вышел из ванной и направился к лестнице. Его шаги по деревянным ступеням звучали твердо. Он не собирался завтракать. Он не собирался ждать.   В гостиной было пусто. Кресла застыли в безразличных позах, камин давно остыл. Снейпа не было.   Гарри остановился перед камином, сжимая в кулаке горсть сероватого порошка. Вторая попытка.   — Площадь Гриммо, двенадцать! — выкрикнул он, шагнув в изумрудный всполох.   Вспышка, рывок — и тот же самый жесткий удар ног о закопченный кирпич. Его снова выплюнуло обратно.    Гарри стоял в облаке оседающей сажи, чувствуя, как внутри разрастается холодный, колючий страх. Это не было ошибкой. Магия его просто не приняла. Словно дом Сириуса не узнал в чужом юноше своего хозяина. Или, что хуже, каминная сеть дома Снейпа была односторонней ловушкой.   — Да что же это такое… — прошептал он, стирая сажу со щеки.   Если камин закрыт, оставался только один путь — наружу. Аппарировать он не рискнет: антиаппарационный барьер мог превратить попытку в смертельную ошибку.   Ночной рыцарь.    Нужно просто выйти на шоссе и взмахнуть палочкой.   Он уже сделал шаг к двери, когда мысль ударила его резко и безжалостно. Деньги. У него не было ни единого сикля.    Гарри замер, лихорадочно проверяя карманы. Пусто. Безбилетников Стэн Шанпайк не возил, даже если те клялись, что они — Гарри Поттер.    Паника на мгновение подняла голову — и тут же сменилась холодным расчётом. Если за рулём всё ещё был Стэн, с ним можно было договориться. Он любил сплетни, редкости и всё, что выглядело «магически круто». Взгляд Гарри невольно скользнул к кольцу на пальце. Мысль мелькнула — и тут же исчезла. Нет. Это даже не вариант. Он развернулся и быстро взбежал по лестнице обратно в свою комнату.   Я найду что-нибудь, — лихорадочно думал он, распахивая шкаф. — Что-то, что можно отдать без последствий.   Он перебирал вещи, отбрасывая белье и платки. Шёлковые рубашки? Вряд ли Шанпайк оценит тонкую работу — ему подавай что-то броское, что можно сразу перепродать или нацепить на форму.   Тогда он подошел к туалетному столику и выдвинул ящик.   Внутри, на подложке из темного бархата, лежала небольшая деревянная шкатулка. Запонки — пара серебряных снитчей с тонкими золотыми крыльями. Рядом — костяная расчёска, узкий флакон с маслянистыми духами, какой-то пузырёк с зельем без подписи, бархатистый мешочек…   И бигуди.   Гарри замер. Рука, уже потянувшаяся к шкатулке, безвольно зависла над ящиком.   Они лежали в самом углу, аккуратно сложенные, кричащего розового цвета — точно такие же Гарри не раз видел в ванной на Тисовой улице. Тетя Петуния накручивала их по вечерам, готовясь к очередному званому ужину, и в его памяти этот предмет всегда был неразрывно связан с образом женщины, старательно создающей видимость идеальной жизни.   На секунду Гарри показалось, что он просто смотрит не туда. Что зрение решило окончательно его подвести. Он даже моргнул — медленно, до боли зажмурившись, — но бигуди никуда не делись. Мягкие, пористые цилиндры продолжали безмолвно свидетельствовать против него.   Это принадлежало ему?  Тому, другому Гарри?   Слишком личное. Почти интимное. Такое, во что не лезут без разрешения — даже если разрешение формально твоё.    Смятение накатило вязкой, холодной волной, перехватывая горло. Он представил, как другой он накручивает волосы на эти розовые валики. Перед кем он должен был так выглядеть? Для кого предназначалось… это?   Гарри резко отвел взгляд, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть от непонятного, жгучего стыда. Ему не хотелось знать ответов. Не сейчас.   Рывком, словно боясь передумать или снова наткнуться взглядом на розовый пластик, он выхватил из ящика шкатулку. Металл запонок тускло блеснул, поймав полоску света, пробившуюся сквозь шторы.    Гарри сунул шкатулку в карман брюк и поспешил к выходу, стараясь не думать о том, что еще скрывает эта комната.   Выскочив за дверь, Гарри почти побежал по щербатому тротуару улицы. Холодный воздух бил в лицо, но он едва его замечал, стремясь уйти как можно дальше от навязчивой пряной тяжести дома, будто все еще висевшей на плечах.    Отойдя на несколько кварталов, туда, где туман становился жиже, он выхватил палочку и резко вскинул её над головой.   С оглушительным «БАБАХ!» прямо из пустоты перед ним возник ярко-фиолетовый трёхэтажный автобус.    — Добро пожаловать на борт «Ночного рыцаря»! — Стэн Шанпайк, всё такой же прыщавый и нелепый в своей форме, лениво оперся о поручень. — Я ваш кондуктор... Э, а ты кто такой? Выглядишь как...   Гарри не дал ему договорить. Он вытащил серебряную запонку в виде снитча и протянул её на раскрытой ладони. — Площадь Гриммо, двенадцать. Денег нет, но это покроет проезд. И сдачу оставь себе.   Стэн вытаращился на украшение. Его глаза маслянисто блеснули, он быстро схватил его, пробуя на зуб. — Ну... — протянул он, расплываясь в довольной ухмылке, — за такую штучку я тебя хоть на Луну довезу. Заходи, красавчик.   Гарри буквально споткнулся об это слово. Внутри всё мгновенно сжалось в тугой, колючий узел. С ним никогда так не разговаривали — ни в школе, ни в странствии. В этом «красавчик» сквозило что-то покровительственное и сальное, словно Стэн оценивал не его щедрость, а его самого, как товар на витрине.   Вспышка гнева обожгла горло, Гарри хотелось огрызнуться, хлестнуть словами так, чтобы стереть эту ухмылку, но он лишь сильнее сжал зубы. Чувство беззащитности, возникшее ещё в спальне при виде бигуди, теперь стало почти осязаемым — липким, унизительным. Он проглотил ответ, понимая, что сейчас не в том положении, чтобы отстаивать право на уважение. Ему нужно было ехать. Любой ценой.   Он молча прошёл мимо сияющего Стэна и с облегчением рухнул в ближайшее кресло, стараясь не встречаться с ним взглядом. Двери захлопнулись, и автобус рванул с места так, что его впечатало в спинку.    Только тогда, когда бегство удалось, он понял, что что-то не так.   Ему было жарко.   Слишком жарко.   Пот проступил на спине и под воротником, в груди, где-то в районе сердца, возникло тянущее, жгучее ощущение — не боль, а изматывающий внутренний дискомфорт, словно что-то внутри натянули до предела. Гарри нахмурился, пытаясь вдохнуть глубже.    Что это? Паника? Простуда?   Но чувство не проходило. Напротив — с каждым рывком автобуса оно усиливалось, будто невидимая струна тянулась от его ребер куда-то назад, к дому, от которого он так старательно убегал.    Гарри расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Воздух салона был тяжелым. Душным. Пропитанный чем-то липким и резким одновременно.    Гарри поморщился. Ему казалось, что половина пассажиров везет с собой тухлые ингредиенты для зелий, а вторая принципиально не признает существование ванной. Запахи наслаивались друг на друга, забивали горло, вызывали тошноту.   — Тебе плохо, парень? — Стэн прищурился, проходя мимо. — Бледный ты. И пахнешь... как кондитерская лавка. Прямо вишневый пирог, честное слово.   Гарри дёрнулся, словно его ударили хлыстом прямо по открытой ране. Пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели, а в висках отозвался глухой, тяжелый стук.   Вишнёвый пирог.   Эти слова не просто ударили — они расползлись по коже липким, грязным слоем. Тёплые, приторные, невыносимо знакомые. В горле мгновенно стало тесно, будто он вдохнул облако сахарной пудры, от которой невозможно откашляться. На секунду Гарри показалось, что пространство автобуса сжалось, стало слишком интимным, слишком тесным — и все эти случайные люди в салоне сейчас чувствуют то же самое. Видят его насквозь. Чувствуют его «на вкус».   Запах. Запах, который он так отчаянно пытался смыть.   Жар в груди вспыхнул с новой силой, пот выступил мгновенно, будто тело решило выдать его целиком, без остатка. Гарри стиснул зубы, уставившись в спинку переднего кресла. Не смотреть. Не реагировать. Не дать этому — этому — оформиться в мысль.   Он промолчал.   Сейчас было важнее всего удержаться. Доехать. Не рассыпаться здесь, в этом трясущемся ящике, под чужими взглядами и словами, которые всегда находили его слишком точно.   Он выдержит. Он сможет. А потом… потом он разберётся, что с ним, чёрт возьми, не так.   Автобус совершил очередной безумный прыжок.   — Площадь Гриммо! — гаркнул Стэн.   Гарри почти вывалился на тротуар. Ноги дрожали, пот на лбу мгновенно остыл под порывами ветра. Автобус исчез с грохотом, оставив после себя облако гари и тишину.   Гарри поднял голову. Магический барьер мазнул по сознанию, и дом номер двенадцать медленно, с натужным скрежетом кирпичей, проступил между зданиями.    Он выглядел точно так же, как в его памяти: грязный, мрачный, с облупившейся краской на массивной двери.   Сердце Гарри подпрыгнуло и тут же болезненно сжалось.  Дом. При виде знакомого фасада, вынырнувшего из пустоты между соседними зданиями, внутри что-то оттаяло — тепло, почти забытое, как при неожиданной встрече со старым другом, которого ты не видел годами, но всё ещё узнаёшь с первого взгляда. Это было место, где его ждали. Где он был собой. Где всё должно было быть правильно.   Он рванулся к крыльцу, почти не чувствуя ног, преодолевая свинцовую тяжесть в теле. Еще шаг — и он дома.     Но, вбежав на ступени, Гарри резко остановился.    На уровне глаз, к темному дереву двери, был прибит официальный пергамент. Плотный, жесткий, с тяжелой сургучной печатью банка Гринготтс. Крупные, угловатые буквы, выведенные гоблинской рукой, резали взгляд, будто ножом:  

«УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ИЗЪЯТИИ СОБСТВЕННОСТИ. В связи с систематическим неисполнением долговых обязательств перед банком и отсутствием погашений накопленных пени по счету №711, объект недвижимости по адресу Площадь Гриммо, 12, изъят в пользу банка Гринготтс в качестве частичного погашения задолженности рода Блэк. Магический контур заблокирован. Любая попытка проникновения будет расценена как хищение собственности гоблинов».

  Гарри машинально вцепился в перила. Воздух внезапно стал густым, вязким, словно его вытянули из легких.    — Что?.. — выдохнул он, перечитывая строки снова и снова, будто смысл мог измениться.   Какие долги? Какие обязательства?   Это было невозможно. Его сейф ломился от золота. Он никогда не был должником. Гоблины не имели права — не смели — трогать его дом. Гарри снова уставился на пергамент, выискивая подвох. Ошибку в формулировке. Чужое имя. Номер счёта, который не имел к нему отношения. Но буквы оставались на месте. Холодные. Упрямые. — Это бред… — выдохнул он. Мысль о том, что уведомление может относиться не к нему, даже не возникла. Он стоял здесь. Он смотрел на эту дверь. Значит, речь шла о нём. О его доме. О его деньгах. О его мире, который почему-то вдруг решил рассыпаться без предупреждения. — Кричер! — хрипло выкрикнул Гарри и с силой ударил кулаком в дверь. — Кричер, открой!   Дерево отозвалось лишь глухим, мертвым звуком.  Ничего.   Гоблинские щиты были холодны и безразличны. Они не узнавали магию, не признавали его кровь. Для них он был никем — случайным нарушителем.   С яростным рывком Гарри сорвал пергамент, скомкав его в кулаке так сильно, что острые края бумаги впились в ладонь. Он почти не почувствовал боли. Дыхание было прерывистым, коротким.   Ошибка. Это просто бюрократическая ошибка гоблинов.    Он судорожно перебирал в памяти законы. Даже Гринготтс не имел права изымать родовые поместья чистокровных без длительного разбирательства. Неужели, пока он был в путешествии, в Британии приняли новые акты? Или…    Нет. Мысль о том, что Сириус мог довести дом до такого состояния, он отбросил сразу — резко, почти с яростью, как невозможную.   Жжение в груди стало пульсирующим, горячим, будто кто-то сжимал сердце в кулаке. Но сейчас ярость и растерянность перекрывали все остальное. Инстинкты молчали. Осталась только потребность в ответах.    Немедленно.   Не заботясь о том, что его могут заметить магглы, не думая об антиаппарационных щитах, или собственной физической слабости, Гарри крутанулся на месте. Воздух сжался, с хрустом выдавливая из легких остатки кислорода.   Гарри вывалился из пространства прямо на брусчатку Косой Аллеи, в паре ярдов от белоснежного здания банка. Переход дался мучительно: резкое головокружение и спазм в груди лишили его равновесия, и он приземлился на карачки. Локоть с глухим стуком ударился о камни, пронзив руку острой болью, а очки, соскользнув с переносицы, отлетели в сторону.   Мир превратился в размытое пятно.   — Ох, милый, ты в порядке? — раздался над ухом женский голос. Чьи-то мужские руки подхватили его под локти, помогая подняться. Гарри ощутил, как пара, оказавшаяся рядом, внезапно замерла — словно наткнулась на невидимую преграду. Мужчина, поддерживавший его, на мгновение задержал дыхание, затем резко отшатнулся, будто сам не понял почему. Его ноздри дрогнули, во взгляде мелькнуло недоумение, смешанное с чем-то странным, непрошенным.  Женщина тут же перехватила его за рукав и потянула на себя, бросив на Гарри быстрый, настороженный взгляд, словно тот сделал что-то неприличное, не сказав ни слова. — Да, — коротко бросил Гарри, вслепую нащупывая очки и натягивая их на нос. — Благодарю.   Он даже не посмотрел на них. Оставив озадаченных прохожих за спиной, Гарри почти бегом направился к массивным дверям Гринготтса.    Внутри банка было прохладно. Шаги эхом отдавались от мраморного пола. Не обращая внимания на очередь, он направился прямо к высокому подиуму, за которым сидел свободный гоблин, методично взвешивающий золотые монеты.   — Объясните мне это! — Гарри с размаху шлепнул скомканный пергамент на полированную поверхность стойки. — На каком основании мой дом изъят банком? Я требую немедленных разъяснений!   Гоблин медленно отложил весы, неторопливо разгладил бумагу когтистыми пальцами и лишь затем поднял на Гарри взгляд. В узких, черных глазах не было ни удивления, ни почтения — только холодная, оценивающая внимательность.   — Имя? — проскрипел гоблин, даже не взглянув на уведомление.   — Гарри Поттер! — почти выкрикнул Гарри. — Площадь Гриммо, двенадцать. Это собственность рода Блэк. Я — наследник! Гоблин замер. Он принюхался — коротко, почти машинально, — и на его сморщенном лице мелькнуло выражение, похожее на тень усмешки. — Наследник Блэков? — переспросил он, медленно склонив голову набок. — Любопытно. По спине Гарри стекла холодная капля пота. Гоблин смотрел на него в упор, и в этом взгляде было слишком много узнавания для того, кто якобы сомневается.    — Подтвердите личность, — проскрипел гоблин. — Без ключа или прямого магического оттиска я не имею права разглашать конфиденциальную информацию.   Он издевался — спокойно, по-деловому, прикрываясь правилами. Гарри судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается волна унижения, и, стараясь удержать руку от дрожи, вытащил палочку.   — Проверьте это, — бросил он, кладя её на стойку. — Моя магическая подпись неизменна.   Гоблин с явной неохотой взял палочку, долго изучал её, водя над ней каким-то костяным артефактом, вспыхивающим тусклым синим светом. Наконец он вернул ее Гарри, спрыгнул с табурета и исчез за дверью.   Его не было целую вечность.    Гарри стоял, вцепившись в край стойки. Жжение в груди пульсировало, становясь почти невыносимым. Когда гоблин вернулся, он тащил за собой огромную, окованную медью книгу почти с собственный рост. С гулким стуком он водрузил её на стойку, подняв облако вековой пыли, и принялся водить крючковатым пальцем по бесконечным строчкам, что-то бормоча себе под нос на гоббледуке.   Наконец он остановился.   — Ошибки быть не может, — произнёс гоблин, выпрямляясь. — Дом по адресу Площадь Гриммо, двенадцать, арестован в связи с критической задолженностью рода Блэк. Согласно магическому контракту и текущему статусу владения, мистер Снейп-Поттер не обладает правом единоличного распоряжения имуществом, обременённым долгами. Вступление в права было заблокировано по распоряжению вашего супруга.   Он захлопнул книгу с таким звуком, будто забил гвоздь в гроб.   — Если мистер Снейп-Поттер хочет изучить детали, банк готов предоставить соответствующие выписки за умеренную плату.   Пол словно качнулся под ногами Гарри.    — Что?.. — его голос прозвучал глухо. — Что вы только что сказали?   — Я сказал, — с подчеркнутой неторопливость повторил гоблин, — что арест произведён законно…    — Нет… — Гарри пошатнулся, чувствуя, как воротник рубашки становится невыносимо тесным. — Я не об этом. Вы сказали… Снейп-Поттер. Что всё это значит?    Гоблин издал короткий, лающий звук, отдалённо напоминающий смех. Он окинул Гарри взглядом, задерживаясь на распахнутом вороте и лихорадочном румянце на скулах.   — Вы задаёте весьма странные вопросы для того, кто носит обручальное кольцо на пальце, — гоблин выразительно указал когтем на правую руку Гарри. — Позвольте напомнить вам содержание ваших же документов, раз уж вы пребываете в столь прискорбном забвении. Согласно магическому реестру Гринготтса, мистер Северус Тобиас Снейп является вашим законным супругом и главой союза. А вы, мистер Гарри Джеймс Снейп-Поттер, согласно брачному контракту от тридцать первого октября тысяча девятсот девяносто шестого года, ограничены в праве распоряжения имуществом Блэков до момента погашения всех долговых обязательств.   Слова падали, как тяжёлые камни в стоячую воду. Супруг. Глава союза. Снейп-Поттер.   Золото обручального кольца на пальце вдруг отозвалось пульсирующим, собственническим теплом, словно подтверждая каждое слово этого существа.   И всё сложилось. Острой, болезненной вспышкой, выжигающей глаза. Уведомление на двери Гриммо. Заблокированный камин. Чужие вещи в шкафу. Отсутствие денег.    Сейчас, в тишине огромного зала Гринготтс, Гарри наконец понял, почему Снейп смотрел на него так — устало, холодно, словно зная то, чего Гарри не знал о себе самом.    Он не был просто пленником в доме Снейпа. Он был его собственностью. Мысль догнала его с размаху, выбивая воздух из лёгких. Гарри вдруг понял, что всё это время смотрел на реальность так же, как ищут очки, уже сидящие на переносице — упрямо, отчаянно, отказываясь признать, что ошибка не снаружи, а в самой точке отсчёта. Жжение за грудиной вспыхнуло с новой силой, превращаясь в чистую, концентрированную боль. Воздух в зале стал слишком плотным. Чужие запахи — резкие, несогласованные, накладывающиеся друг на друга — давили со всех сторон, и Гарри вдруг поймал себя на странной, нелепой мысли, что он стоит не в банке, а в плохо проветриваемой кладовой, где всё давно перемешалось и прокисло.   И в этот момент за его спиной раздался тяжёлый, размеренный стук трости о мраморный пол.   — Боги, какой пассаж, — прозвучал ледяной, безупречно растягивающий слова голос. — Северус уверял, что вы наконец усвоили простую истину: публичные сцены не делают вам чести. Но, судя по вашему… — он позволил паузе повиснуть, наполняя ее откровенным пренебрежением, — выступлению, вы решили, что Косая Аллея — более подходящая площадка для ваших срывов, Поттер.   Гарри медленно обернулся.   Перед ним стоял Люциус Малфой.    Он выглядел старше, чем Гарри его помнил, но это лишь усиливало впечатление — осанка стала жестче, а высокомерие приобрело отточенную, почти ленивую форму. Малфой остановился в паре шагов, скользнув взглядом по расстёгнутому воротнику Гарри и запылённым брюкам — с тем выражением, с каким осматривают неопрятную вещь, случайно оказавшуюся в приличном доме.    Затем его ноздри едва заметно дрогнули.   Малфой на мгновение замер — и во взгляде промелькнуло нечто новое. Не отвращение. Скорее… внимательность.    — Вы сегодня удивительно заметны, — холодно заметил он, вынимая платок с вышивкой и небрежно поднося его к носу. — Право, Поттер, я ожидал, что брак научит вас хотя бы элементарной сдержанности. Позорить фамилию собственного супруга в общественных местах — дурной тон даже по вашим меркам.   Гарри почувствовал, как внутри что-то резко обрывается.   — Что вы несёте, Малфой? — процедил он. — Какой брак? Какой, к черту, супруг?!   Малфой приподнял бровь.   На этот раз — искренне.   — О… — протянул он мягко. — Значит, до сих пор отрицаете. Как прискорбно.   Он скользнул взглядом мимо Гарри, обращаясь уже к гоблину, словно тот был единственным разумным существом в помещении.   — Полагаю, банку стоит уведомить его законного опекуна. Уверен, Северус будет… — уголок губ Малфоя дрогнул, — весьма впечатлён тем, что его супруг вновь пытается распоряжаться имуществом, игнорируя прямой запрет.   Слова ударили сильнее пощечины.    Гарри не стал слушать дальше.   Он резко развернулся и бросился к выходу, едва не сбив с ног пожилого волшебника в тяжёлой мантии. Холодный мрамора Гринготтса остался позади, сменившись пёстрой, шумной сутолокой Косой Аллеи.   Он бежал, не разбирая дороги.    Подошвы гулко били по брусчатке, воротник рубашки душил, а жжение в груди превратилось в сплошной, раскалённый ком. Казалось, само тело требовало движения — прочь, дальше, куда угодно, лишь бы вырваться из мира, где его имя было намертво пришито к фамилии Снейпа, как унизительный ярлык.   В какой-то момент силы кончились.    Гарри остановился, тяжело опираясь ладонью о сухую стену какого-то магазина, и жадно ловил ртом воздух. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.   Только теперь, когда пелена ярости начала рассеиваться, он по-настоящему огляделся.   Мир вокруг замер в странном, пугающем совершенстве. Косая Аллея не была такой, какой он её помнил. В его памяти — той, настоящей — она носила на себе следы войны, даже после поспешного восстановления. Закопчённые фасады, трещины в камне, которые замазывали наспех, витрины, где новые стёкла всё равно отличались от старых. Здесь и там — лавки с навсегда закрытыми дверями, чьи владельцы не пережили битву, и странная, гулкая тишина между домами, словно улица до сих пор помнила, как по ней маршировали Пожиратели. Здесь же — всё сияло. Вывески были свежевыкрашенными, витрины ломились от товаров, а мостовая была выметена до блеска, словно по ней никогда не проливали кровь. Косая Аллея выглядела так же, как в его детстве, в тот первый раз, когда он вошел сюда с Хагридом: яркая, шумная, безопасная. Мирная. Словно ни битвы за Хогвартс, ни трупов на улицах, ни пепла на снегу никогда не существовало.   Гарри стоял, ошарашенно вглядываясь в радостную толпу.    Это не могло быть правдой.    Если сейчас две тысяча второй год, следы войны должны быть повсюду. Или… или её просто не было?   Его взгляд скользнул дальше по улице — и внезапно замер.    Среди чинных лавок ярким, кричащим пятном выделялось здание, которое невозможно было спутать ни с чем другим.   «Всевозможные волшебные вредилки братьев Уизли».   Огромная механическая фигура в витрине всё так же приподнимала шляпу, выпуская из-под нее крошечную птичку. Вывеска переливалась всеми цветами радуги, из распахнутых дверей доносился смех и хлопки фейерверков.   Гарри почувствовал короткий, почти нежный укол ностальгии.   И тут же — будто кто-то провернул нож в висках.     Мир поплыл. В груди поднялась тяжёлая, мутная тошнота, такая сильная, что, будь его желудок полон, его бы наверняка вырвало прямо на безупречно чистую брусчатку.   Что с ним происходит?   Почему именно сегодня его тело словно решило развалиться?   Эта неопределенность была страшнее боли. Гарри пошатнулся, несколько раз неловко задев прохожих, но люди лишь недовольно ворчали и обходили его стороной, как волны — обломки кораблекрушения. Никто не оборачивался, чтобы поздороваться, никто не шептал за спиной «это Поттер», никто не просил автограф.    Для этой нарядной, благополучной толпы он больше не был героем.    Он был просто странным, бледным юношей, едва державшимся на ногах.   Воздух стал врагом.    Гарри задыхался от навалившейся какофонии запахов. Он пытался дышать через рот, зажимал нос ладонью, но это не помогало — ощущение было таким, будто чужие ароматы въелись прямо в голову. Не отдельные запахи, а глухая, давящая смесь: что-то резкое, сладковатое, кислое, прелое. Как если бы в одном помещении вылили десятки флаконов духов, не потрудившись смыть грязь с пола.     Его тело не справлялось.   В голове, сквозь гул и тошноту, билась одна отчаянная мысль: назад.    Ему нужно было вернуться в дом Снейпа.   Возможно, если повезёт, тот уже вернулся. Снейп сунет ему под нос какое-нибудь мерзкое, ледяное зелье — горькое до слез — и эта боль отступит, уступив место привычной, тяжелой тишине. В таком состоянии об аппарации не могло быть и речи: Гарри слишком ясно понимал, что его просто размажет по пространству.    Он даже с горечью подумал, что зря убежал из Гринготтса. Малфой, по крайней мере, знал, кому его можно «сдать».   Оставался последний вариант.   Магазин близнецов.   Рон. Джордж. Джинни. Кто-нибудь из рыжего семейства. Они не могли его не узнать. Они не могли его бросить — даже если он сейчас выглядел как безумец.   Собрав остатки сил, Гарри шагнул к яркой двери и толкнул ее.    Колокольчик звякнул, объявляя о его приходе, и в лицо ударил запах пороха, конфет и… чего-то ещё, от чего у него на мгновение перехватило дыхание.   — Добро пожаловать во «Всевозможные волшебные вредилки»! — раздался из-за прилавка бодрый, до боли знакомый голос.   Гарри поднял мутный взгляд — и замер.    Сердце пропустило удар. Он и не подозревал, как отчаянно скучал по этому рыжему, шумному теплу, по ощущению дома, которое всегда шло в комплекте с Уизли. За прилавком стоял Джордж. Его лицо, только что светившееся привычной, рекламной улыбкой, при виде Гарри мгновенно застыло, а плечи едва заметно напряглись.   — Снова ты, Гарри? — голос стал сухим, деловым. — Я же сказал тебе в прошлый вторник: лимит исчерпан. Проценты от продаж выплачиваются первого числа, а не тогда, когда тебе захотелось. Мы не бездонный сейф.   Слова долетели как сквозь вату.    Проценты. Продажи. Лимит.   — Джордж… — выдохнул Гарри, вцепившись пальцами в край прилавка, чтобы не рухнуть. — Пожалуйста. Мне нужно… просто скажи, как мне вернуться домой. Я… мне плохо. Здесь… — он с трудом выдохнул, — здесь невозможно дышать.   Рыжие брови нахмурились.   — «Джордж»? — он прищурился, в голосе мелькнуло раздражение. — Ты что, перебрал настойки? Я – Фред. И прости, но я не знаю, где ты живешь. Ты никогда особо не говорил о…   Он осекся.   Гарри сполз по стойке, теряя опору. Фред выругался и быстро вышел из-за прилавка, подхватывая его под плечи — и тут же резко отпрянул, словно обжегся. Его ноздри дрогнули, зрачки расширились.   — Черт… Гарри, — он прикрыл нос ладонью и отступил на шаг. — Что с тобой? От тебя… — он запнулся, подбирая слова, — да от тебя так несет, что покупатели сейчас в обморок упадут. Ты в порядке вообще?   — Я не знаю… — прошептал Гарри. Мир расплывался в цветные пятна. — Я правда не знаю…   Гарри задыхался: воротник рубашки уже был расстегнут, но ткань все равно давила, липла к коже, мешала вдохнуть. Казалось, воздух застревает где-то в груди, не доходя до легких.     — Эй. Эй, тише, — Фред снова придвинулся к нему. — Дыши. Слышишь? Смотри на меня. Его пальцы неловко коснулись груди Гарри, цепляясь за пуговицы — не с заботой, а с поспешной, почти панической необходимостью что-то сделать. Гарри вздрогнул от прикосновения сильнее, чем ожидал. Фред рванул следующую пуговицу, потом ещё одну. Ткань разошлась, открывая шею и ключицы. Холодный воздух скользнул по коже — и вместе с ним пришло острое, унизительное ощущение, что он слишком открыт. — Джордж! — крикнул Фред, не оборачиваясь. — Иди сюда, живо!  Он удерживал Гарри, не давая ему осесть на пол, но делал это как-то на расстоянии — словно стараясь не прижимать слишком близко. Гарри уловил это сразу. Не понял почему, но почувствовал: что-то в нём заставляло людей держаться иначе. Вокруг начала собираться толпа. Покупатели вытягивали шеи, перешёптывались, бросали настороженные взгляды. — Ему плохо… — Ты посмотри на него… — Что-то тут не так… Каждое слово било по нервам, как мелкое, но меткое заклятие. — Фред, что за шум? —Из подсобки, гремя коробками, выскочил второй близнец.    Гарри замер.   Он переводил взгляд с одного лица на другое, и в голове что-то тихо, окончательно треснуло.    — Два… — хрипнул выдавил он, а потом вдруг рассмеялся — коротко, надломленно. Он вцепился трясущимися пальцами в ворот мантии Фреда. — Значит, я все-таки брежу. Вас… снова двое.   — Гарри? — второй близнец подошел ближе, быстро оценивая ситуацию. — Почему ты здесь?.. — он осекся, принюхиваясь, и его лицо мгновенно стало жестким. — Фред. Что происходит?   — Я сам не понимаю! — рявкнул Фред. — Он не в себе! Совсем. И… — он бросил взгляд на толпу, — если мы не хотим, чтобы здесь началось побоище, нужно звать Снейпа. Сейчас же.    — Я вызову, — выдохнул Джордж, уже вытаскивая палочку.    Он не успел.    Колокольчик над дверью не просто звякнул — он взорвался резким, металлическим звоном.   Дверь лавки распахнулась с таким грохотом, что несколько коробок с «Обморочными орешками» посыпались с полок. На пороге, на фоне празднично-ярких, издевательских вывесок Косой Аллеи, застыла высокая фигура в чёрном.   Даже в те моменты, когда в школьных подземельях над головой Гарри проносились котлы и банки с сушёными тараканами, гнев Снейпа не был таким — плотным, сжатым до предела, удерживаемым не яростью даже, а чем-то куда более опасным.    Снейп стоял в дверях лавки, не делая ни шага вперёд. Его грудь поднималась и опускалась медленно, почти незаметно, словно каждое дыхание требовало отдельного решения. Ноздри едва заметно дрогнули. Взгляд, холодный и цепкий, скользнул по помещению — по витринам, по зевакам, по близнецам — и в конце концов вцепился в Гарри.   Толпа расступилась мгновенно, словно ее разрезали лезвием. Снейп вошел в лавку, и воздух внутри стал колючим, ледяным, словно пропитался инеем.   — Вот вы где, Поттер, — произнес он тихо.    Голос не сорвался на крик. Он был тихим, вибрирующим от опасной ровности.    — Я вижу, вы… развлекаетесь.   Казалось, он готов был испепелить Гарри на месте. И если бы не толпа, Снейп не стал бы утруждать себя видимостью приличий.    Он сделал шаг. Еще один.   Джордж решительно шагнул вперёд, преграждая ему путь, а Фред инстинктивно подтянул Гарри ближе, удерживая его за плечи и не давая осесть на пол.   — Успокойтесь, профессор Снейп, — твердо сказал Джордж, выставив руку ладонью вперед. — Сейчас не подходящее время для сцен. Гарри очень плохо. Снейп остановился. Медленно перевёл взгляд на руку Джорджа. На пальцы Фреда, вцепившиеся в ткань распахнутой рубашки Гарри. Что-то едва заметно дёрнулось в его лице — не ярость, нет. Раздражение? Нет и это было бы слишком просто. Скорее… неприятие. Резкое. Почти физическое. — Уберите руки, — сказал Снейп негромко, но так, что это прозвучало не просьбой и не угрозой. — Немедленно.   Джордж и Фред невольно отступили под этим давлением, холодным и вязким, как болотная вода.    Снейп подошел ближе. Теперь между ним и Гарри не осталось ничего.   И странное дело — первым ощущением был не страх. Боль, сжимавшая грудь последние часы, вдруг дрогнула, ослабла, словно чьи-то пальцы разжались, давая вдохнуть глубже. Воздух всё ещё резал лёгкие, но уже не выжигал их изнутри.    Гарри моргнул, сбитый с толку этим внезапным сдвигом, и только потом понял, что перестал судорожно хватать ртом воздух.   Снейп это заметил.   Его челюсть сжалась — слишком быстро, слишком резко, чтобы быть случайностью.   — Разумеется. Пальцы Снейпа сомкнулись на его предплечье. Хватка была жёсткой, выверенной — не поддерживающей, но и не грубой. Как у человека, который не позволяет себе лишнего даже в злости. — Встаньте. Гарри попытался, но ноги предательски дрогнули. Фред рванулся вперёд, не давая ему упасть — и тут же замер. Снейп посмотрел на него. Не резко. Не зло. Просто — посмотрел. Фред неожиданно разжал пальцы. Снейп тут же дёрнул Гарри к себе, болезненно вцепившись в предплечье и удерживая на весу, не позволяя ни рухнуть, ни опереться. — Не усложняйте, Поттер, — бросил он, наклоняясь ближе. — Вы и без того превзошли себя. Слова были ядовитыми, привычными. Но под ними чувствовалось что-то ещё — не удовольствие от унижения, а усталое, выжженное раздражение. Он выпрямился и оглядел лавку. — Благодарю за… содействие, — холодно сказал он близнецам. — Дальше я разберусь сам. Это было сказано тем тоном, после которого любые возражения выглядели бы нелепо. — Я воспользуюсь вашим камином. Снейп развернул Гарри, практически волоком направляя его к служебному камину. Гарри не сопротивлялся. Он шёл, спотыкаясь, цепляясь за рукав Снейпа как за единственную неподвижную точку в этом мире. Облегчение было почти унизительным — животным, постыдным. — Полюбуйтесь, Поттер, — прошипел Снейп, не оборачиваясь. — Пьянство. Сомнительные знакомства. Махинации. Теперь еще и это. Вы удивительно последовательны в своем стремлении довести все до абсурда. Он не договорил. Резко замолчал, будто оборвал себя на полуслове. Гарри уловил это — скорее телом, чем сознанием. У камина Снейп швырнул горсть пороха в огонь. — Тупик Прядильщика, девятнадцать! Зелёное пламя взметнулось вверх. Снейп втянул Гарри в камин и прижал к себе, удерживая в вихре перемещения — не заботливо, нет, а так, как удерживают опасный груз. Мир схлопнулся в узкую точку. Через мгновение их выбросило в гостиную.  Гарри рухнул на ковёр, жадно глотая сухой, пыльный воздух, насквозь пропитанный бадьяном. Тело наконец перестало бунтовать, боль отступила, оставив после себя вязкую, ватную слабость. Снейп стоял над ним. Лицо было бледным, почти серым. Рука, всё ещё сжимавшая палочку, едва заметно дрожала — он тут же убрал её за спину. — Вы дома, — процедил он. — И до конца этого периода вы не сделаете отсюда ни шага. Он сделал паузу. — Даже если решите, что ваша драгоценная свобода стоит того, чтобы сдохнуть где-нибудь в подворотне. Снейп развернулся и направился к лестнице. У неприметной двери под ней, которую Гарри безуспешно пытался взломать, он остановился.    — И совет на будущее, Поттер, — бросил он холодно. — В следующий раз, прежде чем устраивать подобные выходки, подумайте… стоит ли оно того.   Дверь под лестницей открылась легко, без особых усилий. Снейп исчез в темноте. Замок щелкнул.    Дом погрузился в тишину. Гарри остался лежать на полу, впервые за день в состоянии дышать. И с нарастающим, липким холодом понимал: без Снейпа этот день закончился бы иначе. И мысль о том, как именно, пугала куда сильнее, чем злость.