Создатель в руках своих творений

Сознание возвращалось к Фёдору медленно, словно он продирался сквозь густой, липкий туман. Первое, что он почувствовал, был резкий запах антисептика и противный, мерный писк пульсометра где-то совсем рядом. Горло саднило, а голова отзывалась тупой, пульсирующей болью на каждый удар сердца. Когда Нечитайло наконец удалось разомкнуть отяжелевшие веки, перед глазами всё плыло. Белый потолок, яркие лампы, стерильная пустота... Но постепенно мутный силуэт рядом с кроватью начал приобретать чёткие очертания. Фёдор моргнул, не веря своим глазам. Перед ним, заложив руки за спину и внимательно изучая историю болезни, стоял Куромаку. Это был он - те же идеально уложенные серые волосы, те же строгие очки в тонкой оправе. Но кое-что было не так: вместо своего привычного костюма Второй клон был облачён в безупречно накрахмаленный белый врачебный халат. - К-куро?.. - голос Фёдора прозвучал хрипло, едва узнаваемо. Обладатель серых волос резко повернул голову. На его лице на мгновение промелькнула тень облегчения, которую он тут же скрыл за маской профессионального спокойствия. Как оказалось, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, именно Куромаку занимал должность ведущего специалиста в этом отделении и теперь являлся лечащим врачом своего создателя. Фёдор замер, поражённый этой новостью. В голове не укладывалось: он и понятия не имел, что Куро находится в этом городе, не говоря уже о его медицинской карьере. Забыв о боли, Нечитайло инстинктивно попытался приподняться на локтях, чтобы сесть. - Как ты здесь?.. Откуда?.. - начал он, но мир тут же опасно качнулся, а в виски ударила острая боль. Куромаку среагировал мгновенно. Его холодные ладони в медицинских перчатках твёрдо, но осторожно легли на плечи Фёдора, прижимая его обратно к подушкам. - Так, Фёдор! Никакой самодеятельности, - голос Куромаку прозвучал строго, с той самой характерной назидательностью, в которой сейчас отчётливо слышалось подавленное беспокойство. - Немедленно прими горизонтальное положение. Вероятность того, что ты потеряешь сознание при попытке встать прямо сейчас, составляет восемьдесят семь процентов. Твой организм перенёс тяжелейший стресс, и процесс восстановления ещё даже не миновал критическую фазу. Лежи. Это не просьба, а врачебное предписание. Он посмотрел на Фёдора сверху вниз, поправляя очки, и в этом взгляде карие глаза Нечитайло прочитали не только сухую логику, но и искренний страх за его жизнь. Фёдор недовольно нахмурился и что-то невнятно проворчал себе под нос, пытаясь изобразить протест. Ему претило чувствовать себя беспомощным, особенно под надзором того, кого он всегда считал самым рассудительным из своих творений. Однако, почувствовав, как ватные ноги отказываются повиноваться, он всё же сдался. Тяжело вздохнув, обладатель карих глаз послушно обмяк на жесткой больничной простыне. - Ладно, доктор... - буркнул он, отворачиваясь к окну. - Твоя взяла. Куромаку лишь тяжело вздохнул в ответ и принялся проверять показатели капельницы, не сводя глаз с мониторов. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным писком приборов.

***

Раздражение, вызванное строгим тоном Куромаку, быстро испарилось, оставив после себя лишь горький осадок и всепоглощающую усталость. Карие глаза Фёдора, ещё мгновение назад сверкавшие упрямством, вновь подернулись пеленой глубокой, беспросветной грусти. Он уставился в потолок, где стерильный свет ламп казался ему отражением его собственного внутреннего состояния - холодного и пустого. - Знаешь, Куро… - начал он, и его голос, тихий и надломленный, казалось, заполнил всё стерильное пространство палаты. - Весь этот год… это было невыносимо. Я каждое утро просыпался в этой тишине и подсознательно ждал, что сейчас из кухни донесётся крик Вару, ворчание Пика или восторженный лепет Феликса. Я ждал хаоса, шума, жизни… Но в квартире было мертво. Он повернул голову к Куромаку, и в его взгляде была такая неприкрытая жажда тепла, что даже самый расчетливый математик не смог бы остаться равнодушным. Фёдор начал говорить - сбивчиво, искренне, выплескивая всё то, что копилось в нём долгие месяцы одиночества. Он рассказывал о том, как заваривал чай на двоих по привычке, а потом подолгу смотрел на вторую пустую чашку. О том, как ему не хватало логических лекций самого Куромаку, которые раньше казались слишком затянутыми, а теперь виделись самым желанным звуком на свете. - Мне безумно одиноко без вас. Без всех вас, - Фёдор сглотнул вставший в горле ком. - Я сидел там, в пустой квартире каждый божий день, смотрел в окно на чужие праздники и понимал, что создал целый мир, но сам остался за его бортом. Я так и не успел… не нашел в себе сил сказать вам тогда, как сильно я вас люблю. Каждым из вас я дорожу больше, чем собственной жизнью. И осознание того, что вы где-то там, а я здесь, и между нами стена - оно убивало меня быстрее любой аварии. Куромаку слушал. Он не перебивал, не вставлял свои привычные статистические данные о вероятности депрессивных расстройств и не пытался призвать Фёдора к логике. Сероволосый спокойно сидел на неудобном больничном табурете, сложив руки на коленях. Его поза была безупречно ровной, но в том, как он чуть наклонил голову, и как внимательно, почти бережно его серые глаза следили за мимикой создателя, читалось нечто большее, чем просто профессиональный интерес врача. Он видел Фёдора настоящим - не всемогущим создателем, а раненым, потерянным человеком, который нуждался в простом человеческом признании. Куромаку впитывал каждое слово, каждый вздох, позволяя этой лавине чувств заполнить комнату. Он понимал, что сейчас Фёдору не нужны лекарства или процедуры. Ему нужно было быть услышанным тем, кто когда-то был лишь плодом его воображения, а теперь стал единственным оплотом реальности в этом белом кафельном мире. Фёдор замолчал, исчерпав запас слов, и в палате снова воцарилась тишина. Но теперь она не была мертвой - она была наполнена тяжелым, но важным пониманием между создателем и его творением. А Куромаку продолжал сидеть рядом, оставаясь безмолвным, но надёжным свидетелем этой искренней боли.