Создатель в руках своих творений

Ночь окутала дом клонов густым, непроницаемым бархатом. В комнате Фёдора застыло то особенное безмолвие, которое бывает лишь за несколько часов до рассвета, когда кажется, что само время замедляет свой бег, давая миру передышку. Слабый, призрачный свет растущей луны пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, ложась на ковер неровной серебристой дорожкой и выхватывая из темноты очертания разбросанных эскизов и стопок книг. На широкой кровати, под тяжелым и уютным одеялом, лежали двое. Куромаку, который обычно до последнего сражался с усталостью, считая сон досадной биологической необходимостью, сегодня сдался непривычно рано. Он лежал на боку, повернувшись к Фёдору, и в этом полумраке его лицо казалось необычайно спокойным, почти беззащитным. Без своих привычных очков, которые покоились на тумбочке рядом с часами, он выглядел моложе, а острые углы его характера словно сгладились в тишине ночи. Фёдор не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и завороженно наблюдал за мерным движением грудной клетки Куромаку. Он чувствовал исходящее от него живое тепло, слышал его глубокое, размеренное дыхание и ощущал странное, щемящее чувство полноты жизни. В такие моменты всё остальное - бесконечные споры клонов, хаос в доме, ответственность Создателя - отступало на второй план. Существовал только этот момент, этот человек и эта тишина, связывающая их крепче любых клятв. Фёдор осторожно протянул руку и коснулся кончиками пальцев ладони Куро. Тот не проснулся, но во сне его пальцы инстинктивно дернулись, переплетаясь с пальцами Фёдора. Создатель улыбнулся, чувствуя, как его окончательно накрывает волна спокойствия. Он закрыл глаза, поддаваясь неге, и начал медленно погружаться в сон... Но то, что произошло дальше, не было похоже на обычный сон. Это было падение в бездну. Сначала исчезли звуки. Тиканье часов на тумбочке внезапно оборвалось, оставив после себя звенящую, мертвую пустоту. Фёдор хотел открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Когда же ему наконец удалось это сделать, он закричал, но из горла не вылетело ни звука. Комнаты больше не было. Стены покрылись гигантскими черными трещинами, из которых медленно, толчками, начала сочиться густая, маслянистая жидкость. Чернила. Они заливали пол, кровать, одеяло. Фёдор в ужасе повернулся к Куромаку, но вместо живого человека увидел лишь расплывающийся набросок. Кожа Куро стала белой, как дешевая бумага, а его черты лица начали таять, стекая серыми каплями на подушку. - Процесс завершен, Фёдор, - проскрежетал голос, который больше не принадлежал человеку. Это был звук рвущегося ватмана. - Ты - лишь идея. Мы - лишь эскизы. Нас стирают. Куромаку потянулся к нему, но его рука на глазах превратилась в поток черных брызг. Весь мир вокруг сминался невидимой рукой в тесный, удушливый комок. Фёдор почувствовал, как ледяной холод вонзается в его собственную грудную клетку. Это было физическое ощущение стирания его сути. Сердце, его горячее, живое сердце, сделало один мучительный, тяжелый удар, будто наткнувшись на бетонную стену, и... остановилось. Тишина стала абсолютной. Пульс исчез. Фёдор захлебнулся пустотой, чувствуя, как его сознание распадается на миллионы мелких графитовых штрихов, уходя в бесконечное черное ничто.

...

— РАЗ! ДВА! ТРИ! ДЫШИ, ФЁДОР! ДЫШИ! Боль была первым, что ворвалось в его небытие. Острая, сокрушительная боль в центре груди, словно по ней били кувалдой. Фёдор почувствовал резкий толчок, затем еще один. Легкие обожгло огнем, когда в них, разрывая ткани, ворвался первый глоток воздуха. Он судорожно, со свистом вдохнул и закашлялся, ощущая, как жизнь мучительным, жгучим током возвращается в конечности. Он открыл глаза. Перед ним всё еще плыли черные пятна, но зрение постепенно фокусировалось. Над ним, буквально нависая всем телом, стоял Куромаку. Он сидел на коленях прямо на кровати, его ладони были плотно прижаты к груди Фёдора. Второй клон выглядел так, будто сам только что вернулся с того света: его рубашка была расстегнута, волосы в диком беспорядке липли к мокрому от пота лбу, а за линзами очков, которые он в спешке нацепил криво, плескался первобытный, нерациональный ужас. Но он был не один. Вокруг кровати в тусклом свете ночника застыли остальные клоны. Фёдор видел бледное, искаженное страхом лицо Зонтика, который прижимал ладони к губам, пытаясь сдержать рыдания. Видел Феликса - тот стоял рядом с Куромаку, сжимая в руках стакан воды, и его глаза были полны слез. Пик стоял в ногах кровати, непривычно тихий и напряженный, его кулаки были сжаты до белизны в костяшках. Даже Вару, обычно такой шумный, сейчас молча замер у двери, и в его глазах под зелеными очками читалась неприкрытая растерянность. - Есть... есть ритм! - Голос Куромаку сорвался на хриплый вскрик. Он продолжал судорожно считать пульс на шее Фёдора, и его пальцы дрожали так сильно, что он едва попадал по артерии. - Семьдесят четыре... восемьдесят... Фёдор! Слышишь меня?! Смотри на меня! - Куро... - Зонтик всхлипнул, делая шаг ближе. - Он... он жив? - Жив! - Куромаку буквально выдохнул это слово, и его плечи внезапно опали, словно из него выпустили весь воздух. Он закрыл глаза на секунду, и крупные слезы, которые он до этого сдерживал, градом покатились по его щекам. - Четырнадцать секунд... Сердце не билось четырнадцать секунд. Статистика была против нас... я считал... я думал, что не успею... Клоны вокруг облегченно выдохнули, кто-то заговорил, кто-то бросился за пледом, но Фёдор их не слышал. В его голове всё еще стоял шум рвущейся бумаги и вкус горьких чернил. Он смотрел на Куромаку - на этого человека, который только что вручную, наплевав на все расчеты и вероятности, вырывал его жизнь из лап смерти. Не дав Куро опомниться, Фёдор резко, одним мощным рывком сел на подушках. В груди всё еще горело, в голове шумело, но единственный инстинкт, который им двигал, - это жажда жизни и тепла. Он так же резко, сокрушительно, бросился вперед, обхватывая Куромаку руками и прижимая его к себе с такой силой, что у того вырвался короткий болезненный вдох. Фёдор вцепился в спину сероволосого, сминая пальцами ткань его рубашки, и уткнулся лицом в его плечо. - Куро... Куро... - хрипло шептал Фёдор, содрогаясь от крупной дрожи. - Ты здесь... Ты настоящий... Он не замечал ошеломленных взглядов остальных клонов. Ему было всё равно, что они видят его слабость. Он жадно вслушивался в неистовое, бешеное сердцебиение Куромаку под своими ладонями. Это был самый прекрасный, самый реальный звук во вселенной. - Тише, тише... я здесь, - Куромаку обхватил его в ответ, прижимаясь щекой к его макушке и закрывая глаза. Его руки всё еще мелко дрожали от перенапряжения. - Я никуда не ушел. И не уйду. Вероятность того, что я позволю тебе снова... замолчать... равна абсолютному нулю. Они сидели так, переплетенные в отчаянном объятии, в центре этой комнаты, которая снова стала безопасной. Феликс осторожно набросил на плечи Фёдора плед, а Пик, кивнув остальным, жестом велел всем выйти, понимая, что в этот момент Создателю и его Второму нужно только одно - тишина на двоих. Когда дверь за остальными клонами закрылась, Фёдор чуть отстранился, заглядывая в покрасневшие глаза Куромаку. - Там была темнота, Куро. Ты рассыпался... Всё рассыпалось. - Это была всего лишь ошибка нейронных связей, - прошептал Куромаку, бережно поправляя волосы Фёдора. - Деструктивная проекция. Но я обещаю тебе: пока я здесь, ни одна чернильная клякса не коснется твоего мира. Я пересчитаю каждый атом, если понадобится. Фёдор наконец улыбнулся, чувствуя, как кошмар окончательно растворяется в тепле живого человека. - На все сто процентов? - На все сто пять, - ответил Куро, прижимая Создателя к себе еще крепче. - Спи, Федя. Теперь я точно буду на страже твоего сердца. И Фёдор уснул, зная, что пока Куромаку держит его за руку, никакая пустота не посмеет вернуться.