Однажды двадцать лет спустя

Действиям время и место: Кей вынимает бамбуковую палочку из пучка, от чего волосы рассыпаются, и вставляет ее вместо поломанной щеколды, а после достает запрещенные сигареты, пихает одну в зубы, но не прикуривает. Зато набирает в рот воды из-под крана, нависая над Такао. А тот вдруг открывает глаза, и Кей давится водой, судорожно глотая ее, но рубашка все равно промокает. Это ужасно глупо, но… уж как есть. Он таращится на Такао и медленно, по капле, тонет в его темных глазах. — Скажи «да», — повторяет Кей, потому что… это, как ни странно, важно, а сигарета промокла, хотя есть еще почти целая пачка. Рю пьяным взглядом таращится в Мори и уточняет: — Да? Теперь, когда драться не надо, боль наступает и охватывает. Дело не столько в ушибах, сколько в чувстве поражения, и Рю ничто не подсказывает, что их было слишком много на одного — в это он не верит. Большая часть смыслов и слов утекают вместе с болью, а вот Мори над ним остается. Рю ощупывает взглядом его лицо, ключицы в вороте рубашки, натянутые мышцы под ней и рассыпавшиеся волосы. Рю поднимает руку и ловит локон. А потом находит силы и меняется с Мори местами, вдруг так явно ощущая, как Мори возбужден. Рю не шутит об этом, не предъявляет, лишь смотрит и снова спрашивает: — Да? Теперь Такао, не пойми как и почему, оказывается сверху, хотя всего секунду назад пришел в сознание, но… Они даже не дрались, а Такао «над» — его победа стремительна и абсолютна, потому что у Кея кружится голова и трудно дышать. Его мир плавится и рассыпается кругами по воде. Он хочет — этого не унять и не изменить. Перевернутое «да» — бьет ему под ребра — насквозь и на вылет, мешая дышать. От стояка не отвертеться и, если совсем недавно он был от собственной власти, то… Отчего он сейчас? Когда лишь крепнет: Кей теряется совершенно и ловит Такао за плечи. Кей не привык уступать и не собирается сейчас. Он делает рывок, снова оказываясь сверху и резюмируя: — Я спросил первым и… уже спас тебя. Только я? — этот вопрос вертится на языке и проступает, Кей не может удержать его, а в нем так много смысла, что никаким играм не вместить. Кей хочет Такао, хотя не должен хотеть его так сильно. Лишь забирать по праву сильного, но внутри нет вдруг ни силы, ни воли, только бездна. Она требует одного: «Скажи — да». Вот только Кей не может. Рю приходит в себя очень медленно, но Мори дает ему это время и возможность ответить так… словно Рю в уме и не ранен, но Рю честен. Так, как он может: — Ты, а не твои прихлебатели, а другого выбора и не давали. Но… Рю не закрывает глаза, но тянет Мори к себе за шею: — Ты весьма хорош. Твои глаза, волосы, — Рю снова ловит локон и дергает Мори к себе. — Очень красиво… Кажется, Кей сходит с ума — все вокруг нереально отдает безумием, а пальцы Такао вдруг оказываются на затылке. Кей знает, как нужно поступить, но почти не может пошевелиться, поглощенный бомбическими эффектами от того, как Такао дышит в лицо и смотрит в глаза. Кей приоткрывает рот, забирая себе выдох Такао и явно травится. У него не меньше, чем интоксикация, а ширинка до боли впивается в стояк. Кей пытается вернуться к первоначальному плану. Тому, в рамках которого он просто трахает Такао, заполучая и его, и его послушание, и даже… Благодарность за чудесное спасение. И по этому плану сейчас они должны быть в той точке, где Такао отсасывает Кею, но они далеки от нее как никогда. Кей не отводит взгляда, как не отводит руки Такао. Только смотрит лишь настырнее и надеется, что наглее, чем когда-либо — наглее, чем сам Такао. «Красиво,» — эхом звучит в голове. И Кей видит это самое — красиво. Как видит разбитую скулу Такао и, на самом деле, восхищается, потому что… Кто же он такой, если понадобилось столько народу, чтобы завалить его одного? Они ведь взяли просто числом и весом. Эти мысли отрезвляют хоть немного, и Кей выдыхает: — Ты охренел?! — жестко и властно. — Но… Мне нравится, когда ты любуешься мной, — мягко и чуть на распев. — Так и должно быть. Я спас тебя, и… теперь ты станешь делать то, что я скажу, — заканчивает Кей капризно и требовательно. Ему ужасно нужно, чтобы Такао признал этот очевидный факт. Рю смотрит, потом убирает руку и мотает головой, он все никак не возьмет в толк — чего Мори хочет? Кроме, видно, его — Рю. — А ты скажешь мне пойти к ним и отдаться с удовольствием? Я на такие фокусы не покупаюсь. Если спас — будь благороден и отпусти, — Рю хмыкает. — И слезь с меня, пока я тебя не скинул. Рю чувствует себя ужасно оскорбленным. Кей замерзает без руки Такао на затылке в считанные секунды и не может скрыть удивления, хотя усмехается гневно: — Я ничего не скажу, они сделают все сами, и им будет посрать на твое удовольствие. Но я забрал тебя у них, и сейчас… ты… мой, — Кей в том совершенно уверен, и теперь ему много легче думать. — Я не собираюсь отпускать. Ты — мой трофей, — Кей усмехается и напрягается, чтобы поймать запястья Такао, придавливая их к полу. — Ты не выйдешь отсюда, пока я не буду удовлетворен. И сейчас… ты сделаешь то, что я скажу. Вижу, ты не в форме, но… меня устроит, и если ты просто отсосешь мне… для начала. Рю не отвечает, он не собирается соглашаться, просто не тратит силы на пустую перепалку. Он расслабляет тело, отчего Мори улыбается и вынужденно меняет хват на запястьях. А когда Рю снова напрягает руки, ему почти легко освободиться и врезать Мори по лицу. Удар у Такао сильный, поставленный — Кей не успевает понять или закрыться, принимает всю силу Такао, но давит вскрик. В голове что-то взрывается, но гнев в груди много больше. Он горит, и… Кей не собирается ни уступать, ни отступать, ни тем более — сдаваться. Он все еще сверху, а это всегда выигрышное положение. Кей слизывает с губы кровь и бьет в ответ — без размаха, чтобы Такао не понял и не успел закрыться. Рю не уклоняется, зато дергает Мори к себе за рубашку, смещая их точку равновесия: они катятся по полу. Мори сопротивляется, но Рю все же оказывается сверху и надавливает Мори на горло. Кей немного не успевает за событиями, потому что Такао резкий и быстрый, как сам дьявол. Кей не думает о том выиграет он или проиграет — это глупая тактика в драке. И просто бьет, просто вцепляется, просто дает отпор и не боится. И вот теперь он может оценить все борцовские таланты Такао. Они велики и в прямом смысле сногсшибательны и душераздирающи. Кей не уверен, что раздирает именно душу, но грудь от недостатка воздуха — точно. Однако, сознание ясно, Кей даже успевает подумать, что Такао еще и зубодробителен — хотя зубы Кея он щадит. Запал все еще силен, а стояк поразительно устойчив. Кею больно, но желание лишь нарастает. Это ужасно странно и неожиданно. — Я бы мог тебя выбрать, знаешь. Но ты слишком придурок, — Рю даже вздыхает, а потом задумчиво смотрит на Мори. Вся эта возня на полу все же дает свой эффект, хотя Рю никогда бы не подумал, что можно начать хотеть кого-то столь… неприятного, как Мори… Но в общем-то с первого их разговора знал — так и случится. А Мори и правда красивый, близкий, возбужденный… — Я, кстати, отсасывать не умею… Может… ты должен показать мне как? — Рю усмехается, но вместо нового удара или еще чего, вдруг убирает руку и, дернув Мори к себе, целует его. Кей слышит последние слова Такао и приоткрывает рот, готовый хоть хрипом, но выплеснуть по адресу все свое возмущение, но получает свой вдох, а после, вместо новой порции воздуха, чувствует язык Такао во рту и его хватку у шеи. Это бьет в голову сильнее любого удара. Кадык прокатывается по горлу, задевая ладонь Такао сжатую в кулак, и в этом месте отчаянно и жарко бьется пульс. Кей даже не пытается сопротивляться или оттолкнуть — его шкалит, голова горит, пальцы леденеют, но впиваются в плечи Такао, а в груди клокочет. Кей не любитель поцелуев, и… все должно было быть вот совершенно не так. Их роли никаких поцелуев не предполагают вовсе. Но Такао поражает и в этом — его губы горячие и сухие, а язык ощупывает рот изнутри. Кей вырывает себя из оцепенения и завороженности с усилием — то, что он чувствует, отлично соотносится с вопросом Такао. Кей мысленно отвечает на него: «Да никогда!» — но все еще не отталкивает, скорее не отпускает и находит место для выхода своего запала — вступает в схватку с языком Такао. И это битва не на жизнь, а на смерть — Кей не собирается уступать. Вот только, по всему выходит, что так ему нравится еще больше — из низа живота поднимается… это не волна, скорее уж шаровая молния, и она вибрирует, зависая, разрастаясь, распространяя вокруг себя электрические разряды. Кею кажется, они бьют даже в губы, и он хочет бить ими в Такао — не чтобы сделать больно, а чтобы… разделить чувство? Наверное так, только Кею не до синтеза с анализом, это пустое, ведь вывод очевиден — он все сильнее хочет Такао. И он… его получит. Почти получает его прямо сейчас, потому что Кей ни в жизнь не назвал бы это поцелуем — они уже трахаются. Кею нравится, когда язык Такао побеждает и оказывается глубоко, также сильно, как когда удается перехватить инициативу. И… Это охренеть, как охуенно, потому что… Такао и правда можно целовать так. Раз он это не останавливает, значит… можно. Кею еще разок сносит крышу теперь от того, как со всеми этими безумными чувствами и невьебической вседозволенностью, мешается совершенная свобода — право чувствовать и не думать ни о чем кроме. Поцелуй Рю немного утешает — хотеть Мори становится уже почти не обидно, хотя есть у Рю предчувствие: стоит перестать, как Мори опять начнет нести свою обидную пургу. И это, конечно, повод завалить его, а не пытаться что-то объяснить, ведь Мори очевидно все нравится. Кей то захлебывается накатывающими волнами в поцелуе, то сам становится волной. Ему не нужно перерыва или времени для вздоха, и он не замечает, как Рю меняет положение, просто меняет свое тоже, чтобы это не кончилось. Не разрывая поцелуя, Рю выпрямляется и тянет Мори за собой, и тот лишается последнего шанса на выигрыш — поддается легко, следуя за Рю с удовольствием, чтобы еще через несколько томительных ярких секунд, вдруг оказаться прижатым лицом к стене с заломленной рукой. Кей чувствует щекой шершавость стены, а изгибом шеи шершавость языка Такао. Этот контраст поражает и совершенно лишает возможности двигаться. Странный парадокс — стоит пошевелиться, как кажется, что рука сломается с хрустом, но если не дергаться, то боли почти нет. А может есть, но она не имеет ни малейшего значения. Рю держит крепко, причиняя боль, но языком за ухом Мори он проводит нежно, второй рукой сжимая его член через брюки. Дыхание Мори сбивается, а Рю уже расстегивает его и свои брюки, вжимаясь в задницу Мори бедрами, давая оценить и свое возбуждение. Такао так желанно сжимает член в ладони, что Кей не стонет огромным усилием, зато умудряется выставить свободную руку и упереться ей в стену. Ему недопустимо и невозможно — это почти в точности та картинка, что он представлял себе про Такао. Только вот Кей ничего сейчас не решает? Фантазии рушатся, как карточный домик, а Кей с ними, но Такао держит крепко. Чувства остры и нестерпимы, но желанию глубоко посрать, что Кей считает его не логичным и неуместным. Кею все еще не страшно. Такао дергает молнию, и брюки скользят с бедер, Кей давится вздохом и скребет ногтями стену. Он еще никогда не был настолько в чьей-то власти, и вот теперь до него доходит. А Такао упирается в него своим стояком. И это просто пиздец, а тело предает и уверяет, что все охуенно, мечется, плохо понимая податься вперед в ладонь Такао или назад, вжимаясь в его член. Кей в секунде от того, чтобы… попросить, мать твою! У него ужасно много слов: «Не смей!», «Со мной так нельзя!», «Пиздец!», «Ты охуел?», «Я еще никогда… Стой!», «Не так же!», «Ненавижу!», «Я девственник!» — но все они застревают в горле, там застревает даже простое и внятное, вполне естественное — «Нет!» Кей не собирался позволить Такао ни одного из этих возражений, и сейчас Бог нечестно и наверняка лишает его права на любое. Хотя у Кея так странно нет ни единого слова «про убери руки, перестань!» или «что ты делаешь?». Ему нравятся руки, нравится язык и дыхание, нравится все, что делает Такао. Просто немного страшно, но даже от страха стояк не падает. — Действительно жаль, что я не в форме… — шепчет Рю, лаская Мори прямо через белье, удерживая его руку все крепче и прижимаясь все сильнее. — Но тебя бы все равно надолго не хватило… ты такой вредный от недотраха, что ли? Рю прикусывает плечо Мори через рубашку, зная: у него самого секса не было достаточно давно, чтобы сейчас хватило и малости. Такао спасает Кея от унижения, вдруг обозначая это… «Не в форме». И восторг мешается с досадой, хотя Кей не успевает того понять, восходя в своей реакции на действия и слова, и реакции эти прямо противоположны. Кей чуть выгибается, вжимаясь в Такао задницей, но шипит гневное: — Заткнись! Рю хмыкает и прикусывает на этот раз ухо Мори, открывая себе его член, лаская его нисколько не нежно, но даже послушно молчит, и воздух вокруг заполняется их дыханием — Рю ждет, когда в нем взойдет стон Мори. Его член наощупь невероятно хорош, и желание Рю растет. Если бы можно было позволить себе отпустить руку Мори — он бы решился и углубить ласки, пусть не стал бы входить, но… это можно и отложить, конечно. Кей не расслабляется ни на секунду, но оттого лишь быстрее подходит к пику напряжения. Каждое движение Такао ощущается глубоким и обжигающим, а может быть является таковым. Кей стонет в ладонь, зажимая себе рот. И поразительно верит: Такао не станет входить. Эта мысль стремительна и почти неважна, но… за ней вдруг приходит фейерическое расслабление. На его волне Кей кончает просто от дрочева, зажатый между стеной, и Такао и даже чувствует, как тот кончает тоже, заляпывая задницу своим удовольствием. Это унизительно ровно настолько же, насколько прекрасно, и Кея трясет. Сначала он чувствует только сокрушительный оргазм, а после всю боль в заломленной руке. Только сказать ничего не может, и не уверен, что «Мне больно!» — это правда, а «Отпусти!» — верное решение: если Такао отпустит, Кей обрушится на пол — прямо к его ногам. Рю замирает, немного отпуская руку Мори, зато уверенно перехватывая его поперек живота. Их величество велели заткнуться, и хотя Рю его приказам не подчиняется — этот он не нарушает из вредности. Дав им обоим время отдышаться, Рю уже совсем отпускает руку, но теперь лениво ведет своей по бедру Мори — просто потому что хочет. Такао все еще не дает упасть, и это волшебно. Если бы Кей был чуть лучше, он бы поблагодарил, но… он неблагодарный. И из всех возможных слов, вслух вдруг звучит самое странное: — Пиздец, — пусть и ужасно подходящее ситуации. Кей не в силах смотреть в чертову стену, он уже выучил все ее шершавости подушечками пальцев, и это дерьмо. Но когда он закрывает глаза, то под закрытыми веками происходит точно то, что только что закончилось… И вспыхивают фейерверки. — Пиздец, — повторяет Кей емко, всеобъемлюще и закусывает губу. Следующее в списке: «Как ты мог?!» — и это равно обращено к Такао и к самому Кею, что просто чудовищно. Рю усмехается и не спеша отпускает совсем, отходит на полшага и начинает приводить себя в порядок. — А мне показалось, тебе все понравилось. Если захочешь повторить, придется придумать подкат получше, — говорит он расслабленно. — Но, как я понимаю, демонстрируя свои права сеньора, ты должен покинуть сортир первым. Нет ли у тебя сигарет, чтобы я не слишком скучал? Кей прикусывает костяшку пальца, пока осмысляет… нет, не слова Такао, их Кей понимать не хочет, а то, что ему привести себя в порядок много труднее. — Ты ебнутый, — выдыхает Кей и с совершенным достоинством поворачивается к Такао лицом, не подбирая брюк, а переступая через них. — Я в кабинку, — зачем-то сообщает он и заканчивает, уже почти затворив за собой дверь, потому что надо же вытереться: — сигареты в кармане брюк, бери. Кею много о чем есть подумать. Например, о том, что Такао мог бы все всем рассказать, но, кажется, таких намерений у него нет. И это утешает. Но кроме этого, Кею думать совершенно не нравится. Ситуация отдает не идиотизмом, но сюрреализмом, и в таком виде о ней никто узнать не должен. К счастью, хотя бы это Такао понимает. Кей заканчивает вытираться, зачем-то расчесывает пятерней волосы, которые то и дело теперь падают на лицо, и, решив, что марафет завершен, выходит из кабинки. Как есть — полуголым, потому что белье, послужив полотенцем, безнадежно испорчено. У Кея и в мыслях нет никакой провокации, но Такао понятия не имеет о мыслях Кея. Рю курит, опираясь на раковину, а при появлении Мори ухмыляется и изображает свист. — Уже подкат? — уточняет он со смехом. — Так мне больше нравится, но все же надо бы уже предъявить публике окровавленную простыню… Или как ты собираешься демонстрировать им триумф? Ведь ты уже удовлетворен, и мы можем выйти? — Рю приподнимает бровь. Он отталкивается от умывальников и шагает к Мори: не выдыхает дым ему в лицо, но предлагает свою сигарету. Наверное, это следствие недавнего оргазма: вот сейчас Мори Рю нравится без оговорок на то, что он залип на придурка. — Идиот, — Кей теряет в чувстве, еще пока говорит слово, потому что мимика Такао непередаваема, и Кей залипает, даже берет подожженную и частично скуренную сигарету Такао. — Это вот вообще несмешно, — сообщает Кей, обнаруживая, что не так уж сильно ему хочется одеваться. Взгляд Такао будоражит, дразнит… почти гладит, и это приятное чувство. Но все еще недопустимое — Кей подхватывает брюки, натягивая их, а после устраивается с сигаретой, чуть присаживаясь на столешницу умывальников рядом с Такао и возвращая сигарету после затяжки. — Я выйду, а ты сразу за мной. Постарайся изобразить не… такое довольное лицо, а остальное я сделаю сам. Но! — Кей делает многозначительную паузу: — Ты мне и словом не возразишь. Если я скажу подойти, подойдешь и пойдешь, куда я скажу. С остальным разберемся потом, без свидетелей. Но они должны увидеть именно это. Твое мне послушание. Кей видит лицо Такао и, чуть закатывая глаза, снова тянется за сигаретой: — Не возражай. Это будет ужасно глупо. Мы разные, но… Нам обоим не понравится, если они назначат Мишенями нас обоих и начнут охоту. Они возьмут нас числом вот и все. Так что… то, что я им скажу будут просто слова. Какой от них вред? Зато выгоды значительные. Например… Они не только больше не тронут тебя, но и доставать перестанут. Хотя не начнут дружить, но ведь ты не особо стремишься? Рю кивает, прежде всего потому, что мысль о Мори в роли Мишени его задевает и сильно. За себя Рю готов отвечать, но он точно оценивает — защитить Мори всегда и везде он просто не успеет. — Дерьмовое это место, — резюмирует Рю грустно. — Но твои подкаты раз от раза лучше. И, хотя ты редкостный придурок, ты определенно нравишься мне больше их всех. На том и сойдемся… Но про лицо: разве я не должен быть счастлив благосклонности самого короля? — ухмыляется Рю. Он понимает резоны игры и то, что он должен изобразить слабость и падение, но дразнить Мори — игра, которая ему нравится, в отличии от других. Кроме того, показать это самое падение другим Рю вообще-то сложно. Кей вынимает сигарету прямо изо рта Такао: — Никто в твою радость не поверит, потому… Не нужно лишних подозрений. То твое лицо, которое нечитаемо, будет уместнее, — Кей выдыхает это Такао в ухо, сначала вместе с дымом, а потом чуть касаясь раковины словами и губами. Кею ужасно нравится делать так — его захватывает ощущениями, но напряжение все же больше. Что бы ни было — пора на выход. И стоит, конечно, сиять. Рю удивляется, но пока снова кивает. Друг за другом они покидают сортир. Рю, с трудом удерживая шаг, отстает все больше, стараясь думать не о Мори, а о людях вокруг или даже о том, как скрыть от мамы синяки. Выходя из сортира, который полнился сдавленными стонами, Кей входит в свои права, и они ему ужасно нравятся. Как будоражит знать: в любой момент можно увести Такао в сортир, подсобку, в пустой класс — да куда угодно! Кей не собирается себе отказывать. Он восходит в своем королевском модусе, демонстрируя удовлетворенность, усмехаясь, поглядывая на Такао свысока и сообщая всем новые правила: — Он мой, — Кей улыбается остро и на сторону, снова зеркаля очками реальность, отражая ее во всем уродстве. — И больше никто не подойдет к нему. Теперь это только моя Мишень, я сам накажу и сам прощу. Если с ним будут проблемы, то… я весь — внимание. Такао кривится, но это вполне соответствует моменту, а Кею никто не рискует возразить. И только, когда начинается урок, Огата тихонько склоняется к уху Кея и шепчет: — Какая жалость, что он только Мишень, верно? Ты можешь так много, но все еще не вправе сидеть с ним, а не со мной… Огата отворачивается и со всем тщанием смотрит на доску, а Кей вдруг снова вспоминает все и осознает во всей полноте, что он без белья. А времени на подумать все еще нет, хотя все еще есть о чем. Вот только Кей думает, как обставить все так, чтобы Такао начал сидеть с ним. В Кее столько желаний, что в них можно захлебнуться, и он вовсе не чувствует себя поверженным.