Однажды двадцать лет спустя

А после начинается «дальше». В котором Кей идет вперед, в класс, неверными шагами, каждый из которых пронизан совсем неуловимым, но таким значимым движением внутри. Кей не ведает, что творит, но, обнаруживая себя, находит лицо. Хотя отчетливо проживает каждую секунду того, как… Рю словно до сих пор скользит в него пальцами, и Кей сталкивается с дефицитом кислорода очень даже понятного происхождения. На лестнице он тормозит, а Рю сначала поддерживает его, а после… берет за руку. И отпускает только, когда они приближаются ко второму этажу, потому что и на третьем тоже уже темно. Кей не ждет и не теряется, он снова ловит Рю за запястье, и тот очень натурально не спешит, развеваясь за Кеем флагом. Или этой… простыней доказательств? Кей роняет Такао за их парту и поворачивается к Огате, которая глядит на них неотрывно и со всем интересом. Кей склоняется к ней и не говорит ничего, хотя должен ей «спасибо» за волшебное место. Огата улыбается, чуть обнимает Кея и тянет к себе за шею, чтобы с виду эротично шептать ему в ухо: — Ну, как… показал библиотеку? Хорошо прошло? Так странно: их мысли сходятся. Кей ведет по щеке Огаты носом, совершенно неприлично и очень интимно, смещаясь к шее и к уху. — В западном крыле всегда охуенно интересно, — отвечает Кей расплывчато. Он чувствует внутри вибратор, а фантазирует Рю, и сосредоточиться на чем-то трудно. — Вы нашли там портрет? И… судя по тому, что я вижу, черви еще его не сожрали. Это хорошо, — не спрашивает Огата. Кей поразительно понимает все ее отсылки и усмехается: — Портрет не нужно было искать… — Ты… носишь его под сердцем и показываешь избранным? Тогда я заслужила — ведь в сортире было бы не так романтично. А ты… ужасно милый. И… Что с тобой? — Со мной ничего. Совсем ничего. Все в полном порядке. И… — Кей врет легко, но… знает правду? — Я скажу, что ничего не заметила. Ослепла и ничего не вижу, мой Король. Мори гладит Акейн по спине, и в этом нет ничего, словно они играют на сцене. А она видит его так ясно и четко, усматривает вдруг, как Рю влияет на него — у Мори в глазах стоит Рю. Акейн его понимает, но предупреждает: — Ни сантиметра ниже, — Акейн не готова играть так, как Мори или Рю. Кей слышит ее и останавливает ладонь повыше поясницы, а Огата стягивает с его волос ослабшую резинку. И когда те занавешивают их — они играют в очередной поцелуй. Хотя вот сейчас Кею это ужасно трудно. Он слишком хочет, а у Рю слишком много места внутри — в прямом и в переносном смысле сразу. Они разлепляются, и Акейн предлагает: — Садись. Мори опускается на свое место рядом с Рю, а Акейн устраивается на парте сзади и, пересобирая Кею прическу, зовет Рю: — Подержишь резиночку? — Но когда Рю к ней поворачивается в ее взгляде совсем другой вопрос: «Все хорошо?». Акейн нравится ее неприкосновенность, как Королевы и девушки Короля, ее почти не беспокоит игра, не пугает Мори, но она бы хотела знать, что все это дерьмо не расстраивает Рю. Она бы не отказалась и от его ревности, но точно знает — это будет хреново, ведь ревновать Рю станет Мори. Так же как… тот мог бы поцеловать ее и на самом деле — у нее ведь нет права оттолкнуть. Но Кей не делает ничего, что могло бы реально расстроить Акейн, он вдруг оказывается много лучше, чем она думала. Огата не хочет быть причиной их ссоры. Потому что… Как можно сломать что-то… такое? От чего даже старые портреты расцветают — Рю стирает с них пыль и паутину и… вообще-то это страшно. Потому что лучше бы никто не видел этого сияния в глазах Мори, как и его бледности, с алым заревом на щеках. Словно что-то происходит здесь и сейчас, пока… Акейн готова поклясться один из них трогает другого. И она права: Кей находит сначала колено Такао под партой, а после… Его ладонь. И сжимает пальцы. Рю старается не смотреть на королевскую чету, это поддерживает легенду, но Рю, в действительности, не слишком приятно сейчас. Это не совсем ревность, Рю достаточно верит Акейн и реакциям Кея, чтобы чувствовать скорее досаду. И она даже не к ним, а к дурацкой игре, из-за которой все это и происходит… Рю взводится довольно сильно, настолько, что его тянет запустить вибратор, но это кажется ему нечестным и низким — он же не мести хочет, а распалить Кея… И показать ему его желания? Рю не сомневается во внутренней силе Кея, что так умело играет в нечестную игру, оставаясь… Просто человеком, пусть и идет на компромиссы с совестью, но видит и другое. Именно это сочетание так и взводит, наверное. Рю словно ловит Кея на себя. А тот ловится и отдается. Потому Рю отвечает на его пожатие, а потом гладит запястье большим пальцем, чуть нажимая. Но учитель уже входит в класс, и они встают для приветствия, расцепляя руки. Обществознание всегда довольно увлекательно, но это занятие тянется и тянется, становясь… невыносимым? Кея плавит в ощущениях, он не перестает чувствовать и не очень часто смотрит на Рю, только представляет его неустанно, словно его образ отпечатался на сетчатке. Рю повсюду, и Кей гладит его мягко, почти несмело, растекаясь по парте и чувствуя жар. Он поднимается сзади, наполняя сначала пах, потом низ живота и ползет дальше. Кей хочет очень, а сердце в груди то колотится, как ненормальное, то замирает. Кей мог бы испытывать стыд, но… Никто ведь не знает, и мысль о том, что он чувствует сейчас — что на самом деле происходит, когда об этом знает один только Рю — взводит желание и напряжение на новый уровень. Кей утопает в тепле колена и ладони Рю, в его голосе, когда Кей в ответ на приглашение сенсея ответить на его вопрос вдруг отказывается: — Мне что-то не очень хорошо, сенсей. Может быть Такао ответит, спросите его. Это не подстава, просто Кею трудно говорить, ему тяжко даже думать. И немного страшно, что все поймут, но… с другой стороны, нет ничего страшного, если все узнают, что у него температура — а она точно есть, и лицо пылает. Главное: всем невдомек от чего эта горячка. Сенсей с удовольствием беседует с Такао, а Кей слушает со всем вниманием. Он забирает себе не слова, но само звучание голоса. А сенсей глядит обеспокоенно: — Кей, может быть отпустить тебя? Так ли уж нужно совершать подвиги? Если ты заболел, будет лучше отлежаться дома. Кей чуть улыбается и приподнимает голову к учителю: — Нет, спасибо. Я все же предпочту подвиг. Обществознание стоит моего внимания. Жаль, что я не могу быть достаточно активен, но… Мне все еще интересно, я потерплю. Хотя можно было бы выйти и дождаться Такао наверху, можно было бы даже… наверное, вынуть пробку, чтобы уменьшить ощущения. Но Кей очень странно ничего такого не хочет. Он выбирает длить эту горячую пытку дальше, оставаясь рядом с Рю. Когда… черт! Тот ведь знает, отчего на самом деле у Кея такие реакции. И Кей не может понять это прет или злит. Возможно и то, и то. Он снова сжимает пальцы Такао под партой, а учитель смотрит восхищенно: — Конечно. Вот… В жизни всегда есть место подвигу, ценю и поражаюсь твоей увлеченности. Кей тоже ей поражается — своей удивительной увлеченности Такао. Тем, как он… определенно, влип. Но ему нравится быть в невидимых руках Рю, словно… Он теперь привязан к нему вибратором, и в этом что-то непозволительное, бесстыдное, но такое охуенное, что иначе и не описать. Терпение Рю давно уже не подвергалось таким испытаниям. Он следит за Кеем в полглаза, но очень внимательно, боясь немного перейти грань… Но Кея скорее размазывает, чем мучает, его голос звучит тихо, мягко, обволакивая, и Рю тоже немного плывет, но честно берет ответ на себя, хотя ему тоже не особенно хочется говорить и думать. Только с Кеем и о Кее, но прикрыть его — это, конечно, хорошо. Хотя при словах о подвиге, Рю не удерживает усмешки, и под партой ведет по ноге Кея от колена к паху, замирая там на несколько секунд. Рю явно оценивает подвиг, как недостаточный. Хотя вот это отдельный вызов: ощущений так много, что и приличные прикосновения к Такао ужасно тревожат, а такое вот… заставляет Кея превосходить свой предел. Он пылает щеками и сердцем, почти разрываясь от впечатлений и желаний, но… Все еще держит лицо, как удерживает даже не стон, скорее вскрик. Одновременно желая, чтобы Рю оставил руку там, куда положил, и чтобы как можно быстрее убрал ее. Все это время рядом с Рю — пугающе-восхитительная пытка. Словно Рю поджаривает Кея на огне, а хочется… Кей ловит эту мысль и кусает себя за язык. Когда все так, когда Такао трогает так — Кей не отказался бы, чтобы… Такао просто его отжарил. И, кажется, у этого желания нет никаких «но», никаких «не сейчас», никаких «не подходит» и «не трогай там». Кей томится до такой степени, что готов требовать, чтобы Такао немедленно трогал его везде. И не только трогал. Это трудно, это вдруг окончательно ломает представления Кея о себе. И он, на самом деле, рад понять это именно сейчас. Когда его чувства и Такао рядом гораздо важнее всех упаднических мыслей, которые могут прийти. Кею почти плевать, кто он и каким будет, если… Особенно если Такао сейчас сожмет руку на члене. Кей даже загадывает… если Рю сделает что-то подобное, то… это стоит всего: даже быть не таким, как сам думал. В конце концов, это ведь только с Рю и на остальную жизнь никак не повлияет. А до конца занятия остается уже не так много времени. Кей знает, если Рю сделает — ждать станет труднее. Но трудности почти никогда Кея не останавливают. Особенно когда он точно знает, как их решать и как скоро придет разрешение. Можно даже просто сказать, точнее написать Такао: «Еще!» — но вот это ниже достоинства Кея. И он, сам не замечая, отдает Такао решать, что делать и что Кей станет о себе думать. Их обсуждение темы подходит к концу, и Рю прикидывает, насколько допустимо усилить эффект… Он не может спросить, но пытается читать по лицу Кея. Рю не собирается его подставлять, прежде всего потому, что действительно не собирается делиться ни Кеем, ни своими знаниями о нем, а для того Король должен оставаться вне подозрений… Но Короля, кажется, ведет все сильнее, и Рю легко пробегается пальцами по его ширинке, чуть приоткрывая молнию, и все же запускает вибрацию. Все так же на первой скорости, а после чуть сжимает бедро Кея, обозначая: он рядом, надеясь так передать свое обещание, что все будет хорошо. Такао превосходит все возможные ожидания, он расстегивает ширинку и просто запускает вибратор, тогда как Кей в общем-то… забыл? О том, что это возможно. Он успевает только стиснуть зубы, но вздрагивает, усилием не закрывая глаза, но все же опуская взгляд от учителя в тетрадь. Это много — очень много: Рю и охуенная вибрация, от которой приходит дрожь, но Кей держит плечи и дрожат только колени. Хотя Кей покрывается испариной. Его желание стрелой устремляется вверх, а член сочится. Кей знает, что дальше, но вот кончить у всех на глазах не готов. Оттого ловит руку Рю, не убирая ее от члена, но сжимая запястье — не давая двигаться. И опаляет Такао взглядом, чуть сердитым, но ужасно страстным, после снова пряча его. Эта уникальная по своей изощренности и извращенности игра — только их с Рю игра, когда нужно держать лицо и слушать речи сенсея, почти кончая, мечтая дойти до конца, но оттягивая момент — на самом деле, Кею нравится. Ему нравится все, а больше всего Рю, его решения и то, каким он может быть, каким будет, когда… Температура, кажется, зашкаливает, а на Кея внезапно накатывает: ему трудно сидеть, как трудно молчать, и он вдруг включается в финальное обсуждение. Кея потряхивает от возбуждения и рвет на части. Это нужно выплеснуть хоть куда-то: если не можешь скрыть какое-то чувство, оберни его другим, предъяви иначе, и все получится. Кей часто использует этот прием — подходит он и сейчас. На взгляд учителя, Кей выглядит совершенно больным, но… его комментарий оказывается новым и точным, а взгляд горит. И впервые сенсей видит, чтобы у кого-то так горели глаза при обсуждении тоталитаризма. Кей вдруг находит некоторые его плюсы, особенно в части трудных внешнеполитических решений и сплоченности народа, если вождь людям нравится, а после переходит к сравнению этого режима с монархией, которую они проходили прежде. Сенсей ни слова не говорит о том, что Кей не поднимается с места, отвечая, а говорит сидя. В конце концов, мальчик и так проявил все уважение, оставаясь на уроке больным. А класс замирает, обращаясь вслух. Кей не тает, а вспыхивает на перекрестье взглядов, погружаясь в тему, которую слушал в пол-уха, но успел прочитать, готовясь к занятиям. Он излагает свои мысли, подспудно думая: «Ни черта вы не понимаете!» — и получает от этого огромное удовольствие, купаясь во внимании и восхищении. Оно не затмевает всего остального, а лишь делает ярче. И Рю — ярче. Кей смотрит на него, желая и в нем тоже увидеть это — восторг от того, как Кей умеет — может быть, только ради этого Кей сейчас и говорит, и даже просто дышит. Рю поражается этому новому подвигу, и больше всего волнуется сместить точку равновесия — ему не нужна ни боль Кея, ни его позор, а вот его великолепие в теме даже завораживает, хотя Рю не может больше думать о политическом строе, пусть мысль о трудных внешнеполитических решениях, он слышит совершенно особенно. Рю не перебивает Кея, но после ловко переключает обсуждение, не давая случиться дискуссии, которая несомненно их задержит, а Рю уже мечтает, когда все свалят из класса — тащиться на четвертый или даже в сортир — теперь не вариант. Сенсей то ли поражен, то ли тоже устал под конец дня, но поддерживает мысль Рю и сворачивает объяснения, хваля их всех, а Кея, конечно, в особенности, и наконец прощается с ними, хотя, несколько тревожно оглядывая Кея, уточняет: — Может, кому-то из ребят тебя проводить? И Агава вдруг почти хрюкает от смеха. — Я сказал что-то смешное? — сенсей окидывает Агаву подозрительным взглядом. — Смешное, вы? Нет, — Агава мотает головой. — Это я не о вас, просто радуюсь! В смысле радуюсь, что я и вот Огата, и Риса, это мы те самые ребята, которые проводят Кея. Он же наше достояние, как можно не помочь? Я даже знаю одного парня, который может доставить его прямо до дома! — Агава улыбается, запихивая пенал в рюкзак. — Вы только не переживайте, у нас в классе очень распространена взаимовыручка. Мы тут все вон тоталитаризм обсуждаем, а это вы еще не видели, как мы взлетим при обсуждении демократии. Вот она — наша тема. Хотя монархия наша, конституционно-парламентская — вне сомнений лучший строй. Я патриот, учитель. — Ах, Агава, — сенсей качает головой. — Что это с вами, последние дни вы сам не свой, раньше все молчали, а теперь… — А теперь я воспылал тягой к знаниям и делюсь ими со всеми, сенсей! — Похвально, похвально. Но, как я надеюсь, при ваших-то способностях, вы возьметесь за ум. Агава хватается за голову и ощупывает ее довольно: — Смотрите, я уже взялся! Все медленно покидают класс и ржут, кто пооткровеннее, а кто в ладонь. Сенсей снова качает головой и прощается до понедельника. Агава взмахивает пиджаком, демонстрируя свободу и вполне осмысленно подгоняя всех. В классе остаются только он, Огата и одинокий Риса без Яой, которая поспешила домой сразу, ну и Такао с Мори, конечно. И что-то подсказывает Агаве: у Мори и правда горячка. Любовная горячка, и сперма бьет в голову. Но, натыкаясь на взгляд Такао, Агава решает удержать при себе вопрос: «А до этого вы, вообще, чем занимались, отжав у нас «тайную комнату»?!» — Эй, ты чего молчишь? — Агава толкает Рису в плечо. — А что я, по-твоему, должен сказать? — Риса очень серьезный парень. — Ты же этот… Лучший друг Короля. Уточни у него, можем ли мы доверить его… королевскую задницу Такао Рю и идти восвояси? Тем более, что ни у кого из нас нет мопеда… Кей медленно сходит с ума и чаша его терпения переполняется по капле. — Урок, как и спектакль закончен, — цедит он, — и все свободны. Я уже не разрешаю, а требую немедленно доверить! — Кей не заканчивает фразу, но она и так понятна. — Пожалуйста, — тихо и спокойно вставляет Рю. Акейн глядит не на Мори, а на Рю и кивает ему, а после поднимает сумку с парты и идет к выходу: — За мной, мальчики! Проводите меня до самой остановки… — Есть, моя прорицательница! Если хочешь, то можно и до самого дома. Акейн поражается и даже оглядывается: — Ты… Что собрался за мной приударить? — Я? Нет… — тянет Агава. — Как можно приударять за девушкой Мори? Но я собираюсь обсудить право быть твоим… другом, — Агава заканчивает вдруг очень серьезно. — Раньше нам нельзя было говорить, но… фух… Как же я рад, наконец-то сказать тебе об этом. Акейн чуть улыбается: — Тогда проводи до дома. Хотя тебе не по дороге… Она прощается: — До понедельника! — И смотрит на Рю многозначительно, храня их уговор и их тайну, уводя за собой и Рису, и Агаву, закрывая за ними дверь. Но Агава застывает в коридоре и предупреждает: — Пять секунд покараулим… Пока кто-то из них не запрет дверь. Огата и Риса легко соглашаются. А после замок щелкает.