Однажды двадцать лет спустя

У Рю довольно много времени до встречи с Акейн, и он едет в свое условное никуда. Рю не имеет привычки навещать могилу отца, зато любит то место у реки, что по слухам любил и он. Уже там Рю читает мамино сообщение и без усилия пишет ей в их обычном тоне: «Я в курсе. И я тебя.» Рю, конечно, охота потеряться, но он не собирается. Дело это довольно безнадежное, ведущее только к новым разборкам, а Рю этого не хочется. Разговор с Канэдой разбередил что-то, с чем Рю не знает к кому и прийти. Зато наверняка знает: любая его жалоба и правда пошатнет положение Канэды — этого Рю тоже не хочет. Маме будет только тяжело и больно, а даже намек в виде ночевки не дома сделает так. И Рю ищет в себе силы продолжать. Он вспоминает Канэду — то, как он говорил об отце… И сейчас Рю почти ненавидит, ведь ни он, ни отец, ни мама не выбирали того, как это будет. Рю ведь не может просто исчезнуть, а Канэда ждет именно этого… С тех пор как живет с ними, а может с тех пор, как влюбился в маму, и она ему ответила. Рю спускается к реке ближе, малая волна лижет уже подошвы кед, а Рю пишет Кею: «Учишься или скучаешь?» «Готовлюсь к обеду в кругу… семьи. Так что… наряжаюсь,» — отвечает Кей, с радостью прерывая это стремное занятие разговором с Рю. «Фото? — спрашивает Рю, почти уверенный в согласии. — Предпочтительно процесса, а не результата.» Кей фыркает, глядя в мобильник: «Это уже задание?» — уточняет он, чувствуя, как сборы мгновенно превращаются в… стриптиз? Обретают значительную степень эротизма. «Просто вежливая просьба, — Рю ухмыляется, печатая. — Заданием было бы пойти туда не просто так. И так бы я и сделал, будь у меня шанс украсть тебя с обеда. Или хотя бы на нем поприсутствовать. Мне бы хотелось подавать тебе блюда, пока я могу управлять твоим удовольствием и касаться тебя. А ты бы краснел… А после в какой-нибудь кладовке, я бы оказался внутри… Но пока просто фото… Пожалуйста.» Кей уже не просто краснеет, а пылает, но признаваться в этом не собирается. Слова Такао будоражат так, словно он уже… Сказал сделать что-то такое. Кей сглатывает и таращится на себя в зеркало, а после фоткает свое отражение. Ужасно приличное: в почти застегнутых брюках, рубашке и даже жилете, присобранные волосы почти развалились и падают вокруг лица. Кей отправляет фото, а следом пишет: «Если у тебя нет планов, то… Ты можешь украсть меня не во время обеда, но после…» Кей вдруг входит в раж и… решает, что его прежние решения стоит отменить, начав выбор сначала: «Без жилета или с ним?» «Даже не так, тебе нравится эта рубашка?» — Кей печатает очень быстро, а после отставляет мобильник на окно и записывает видео, как снимает рубашку. Он отправляет запись и вдогонку пишет: «Сейчас покажу другую». Кей провоцирует, но он и правда не отказался бы, чтобы Рю украл его прямо у матери из-под носа. А после обеда у нее не будет ни единой причины возразить. Рю любуется и пишет: «Мне нравится совсем без рубашки, но не хотел бы, чтобы ты это показывал кому-то еще. А что до планов… у меня встреча в восемь, и ее никак не отменить, но до тех пор я свободен. И к твоим услугам.» Рю пишет это с удовольствием, уже предвкушая… «Хочу целовать твою шею и чувствовать соски своими… Но как же мы это провернем, ведь официантом на этот обед я заявиться не успел.» «И не стоит. Забудь об этом, а то моя мать мигом выльет на тебя все свое обаяние и возьмет в оборот, а я… Не согласен. И… Совсем без рубашки — это, когда ты будешь здесь, а пока…» Кей снимает новое видео: о том, как рубашка сползает с плеча, повисая сначала на одном запястье, а потом и на двух, после он разжимает запонку — на обед матери только запонки, конечно, — зубами и останавливает запись. Он отправляет ее и снимает новую, где уже надевает на себя потрясающе синюю рубашку. «Как тебе эта? Или лучше черную?» Теперь Кей наряжается уже не для матери, а для Такао, который придет после и… увидит. Будет… распаковывать. А подарки, блядь, должны быть хорошо упакованы! Кей в ажитации, его энтузиазм позволил бы ему и горы свернуть. Именно он не позволяет сконцентрироваться на том, как сильно Кей хочет… Просто понравиться Такао. Прежде чем демонстрировать Рю черную рубашку, Кей пишет ему разъяснения: «У тебя до хрена времени, — Кей улыбается этому. — А у моего окна растет охрененное дерево. Не знаю как называется, но оно… прямо как священное из легенд. И комната запирается.» Рю отсматривает видео несколько раз, уже ответив: «Это то, под которым мы целовались?» Рю нравится эта странная идея, и то, насколько она за гранью школьной игры, хотя он помнит слова Акейн… Но Рю не планирует светиться, а Кей очевидно оставит окно для него открытым. «Синяя, — выбирает Рю. — И без жилета, планирую быть нетерпеливым.» Кей улыбается и соглашается сразу, но уточняет: «Нет, оно побольше и поглубже в саду, прямо у дома». Он обозревает себя в зеркале в синей не застёгнутой рубашке и черных брюках. Снимает этот вид, доходя до лица, и добавляет: «К синей рубашке и брюки синие? Или серые?» Гардероб у Кея довольно большой. Его мать обожает одежду, от нее ломится весь дом. А Кей для матери неизменный аксессуар, и он должен соответствовать. Сейчас это даже не печалит, а радует. И Кей снимает для Такао, как расстегивает ширинку до конца и отпускает шлевку. Рю от нового видео с трудом может думать о цвете брюк, и уже почти готов неблагородно велеть Кею идти на семейный ужин с обременением, но пишет только: «Ты ужасно дразнишься… Хочу касаться тебя… и целовать. Почувствовать твой член под рукой, ласкать тебя… чтобы на чертов обед ты пошел в прекрасных серых брюках и без белья,» — заключает Рю, находя некий компромисс. «Я понял,» — Кей улыбается, а после решительно стаскивает трусы и натягивает свои серые брюки, потрясающего оттенка. Он снимает для Рю как не расстегивает, а застегивает их, позволяя углядеть то самое отсутствие белья. «Так нравится?» — вопрошает Кей вслед за видео. Кей не может видеть, но Рю облизывается, а после закусывает губу, и внутри у него все уже горит. Он смотрит на часы, сознавая, что ждать ему часа два не меньше. «Поджаривает, — признается Рю. — К моей неудаче я в общественном месте, и придется сохранить весь запал… Ты просто нечто.» Кей в восторге… Он почти не верит, что может сделать так, чтобы Рю томился и ожидал, но… Он же обещает! А мать ломится в дверь и приходиться ей ответить: — Я помню, мама. И подхожу к сборам со всей ответственностью. Не мешай… — Я не мешаю, я буду в синем платье, — сообщает она. Кей выдыхает, вот была бы беда, сообщать матери о контрастах, реши она быть в красном. Но красный это для публичных выходов, а не для дома. С тем и живем. Тем более синее платье матери тоже должно отдавать металлическим блеском, как и рубашка Кея. «Храни, не пожалеешь. Я смогу уйти в 17:00, но… Окно будет открыто, а своих предков на весь час до я беру на себя.» Кей считает, что они с Рю просто на незабываемой безымянной высоте. Думать о Кее нравится Рю много больше, чем о Канэде или даже отце, и дело тут уже не только в желании, Рю понял это еще вчера, вот только… Рю придется вернуться домой, чтобы не нервировать маму, и в школу… В принципе по той же причине, и ни там, ни там ему не будет так, как сейчас. Рю мог бы и правда напроситься к кому-то ночевать, хоть даже зависнуть дома у бабушки с дедушкой, где сейчас только двое младших дядь — бабушка с дедушкой уехали загород… Но мама сделает выводы. И Рю очень странно с тем, что хорошее для мамы — не годится для Канэды и наоборот. Неплохо было бы им получше договариваться. Рю знает, что не стоит, но снова смотрит на видео Кея, это взводит, но Рю скорее нравится. Он едет к Кею не сразу, сначала снова заходит в аптеку, на этот раз покупая горячую смазку. Его подмывает, и он фотографирует ее в своей руке и отправляет. Может, Кей и не увидит уже, а может -да. Рю паркуется чуть в отдалении от дома Кея, а потом легко пробирается в сад — особняк большой, но довольно игрушечный, как и все в этом квартале. Здесь всё символизирует покой и безопасность: ни заборов, ни патрульных — зато улицы чисты, лужайки подстрижены, а клумбы готовятся цвести. Рю осматривает раскидистое камфорное дерево, чьи ветви действительно прижимаются к одному из окон второго этажа, и решает, что Кей говорил о нем. Рю легко взбирается по нему — камфорные деревья словно специально растут для таких целей — и влезает в комнату. У Кея она впечатляет: а разбросанные по полу шмотки не оставляют сомнений — Рю попал по адресу. Рю даже отправляет вещи на стул, а потом… Он не собираестя нагло валяться на постели Кея, к тому же не против и чуть отвлечься, потому находит себе книгу. Кей выходит к обеду при всем параде и удачно оттеняет мать. Его рубашка и правда в тон ее платью — синий ей ужасно к лицу. Как и красный, и все остальные цвета. Мать очень красива, и Кей, так похожий на нее, знает: он тоже красив. А еще довольно высок и статен. И, как любит говорить мать: «Все думают — мы брат и сестра, дорогой!», это если не «милый». Хорошо хоть не «любимый». Потому что это жуткое вранье, хотя… Мать, конечно, любит Кея, даже побольше своих туфель и сумочки, ведь его заменить… Нельзя. И она просто его использует. Предпочитает его таскать с собой на мероприятия вместо своего мужика, ну ладно… мужа. Новенький отчим крепкий, он терпит мать уже почти два года — такое в жизни Кея впервые. Ему нравится новый дом, нравится тачка с водилой, которого к нему приставили, нравится его комната с замком, в общем-то достаточно нравится даже этот конкретный мужик. Дельный и довольно забавный, только вот маленький, хлипенький и… Наряжай его в костюм — не наряжай, все равно кажется, что он сбежал из низкопробной порнухи про сантехника. Да, именно так, на юного и горячего разносчика пиццы Чинен не тянет. И фамилия у него жуткая, Кей едва верит, что мать согласилась приписать ее к своей. Но… Дом и шмотки, видно, того стоили. Хотя мать ценит в Чинене не только это. Редкий мужик, с которым мать кричит в постели. И живописала его таланты она, как весьма выдающиеся. Хотя Кей считает главным достоинством Чинена терпение. И надеется — его хватит на подольше. Кей бы даже сказал о том тост, поведал, что Чинен первый мужик с десятилетнего возраста, которого Кей про себя все чаще зовет по фамилии, а не просто «материн мужик» или «хахаль». Но такая искренность рядом с матерью неуместна. Чинен обхаживает мать вместо Кея, и в его взгляде восхищение. Кей улыбается им обоим и хвалит еду, которую готовил Чинен. Потому что мать не готовит. Она не то чтобы не умеет, но это ниже ее достоинства. Обед идет своим чередом, на самом деле, он — прелюдия к выходу матери в свет — они с Чиненом едут в театр, где мать, конечно, станет критиковать всех актрис, а Чинен будет с ней соглашаться. Кей ненавидит их дурацкие обеды и вообще все до единого ритуалы матери, но сейчас… Он улыбается вполне искренне и задорно. Вот только не матери с отчимом, а Такао в своей голове. Кей не может забыть, что теперь без белья, прежде всего потому, что его мысли полны Такао. Кей выходит в сортир, чтобы мать не орала на него резким шепотом из-за мобильника за столом. Ее не тревожит пищеварение Кея, а вот то, что все внимание должно достаться ей — безусловно. Кей находит фото от Рю и прислоняется лбом к стене сортира. Его обжигает и кружит в мыслях о Рю и в ожидании. Кей пытается угадать, каким будет Рю сегодня? Хотя после вчера Кей догадывается: Рю — непредсказуем. И пишет ему: «Ты издеваешься… Пока я тут играю в светскую семью ((Не честно!» Кей возвращается за стол и старается не ерзать, ему не сидится и хочется курить, но… Курить в доме можно только матери, и она, блядь, тоже дразнится, сжимая в пальцах тонкий мундштук. Но это означает скорый десерт и приближение времени, когда отчим увезет ее тусить в город до театра. Но прежде… Сделает ей очередной подарок. Это вроде бы не ритуал, а просто инициатива Чинена, но и она медленно поганится, превращаясь в очередной спектакль. Хотя Чинен глядит хитро и с прищуром, он любит радовать мать и не подозревает, что просто… Покупает ее. А стоит мать дорого. Остается надеяться — она не слишком скоро разорит Чинена. Кей включается в игру, чтобы обставить дарение, как нечто выдающееся, чтобы мать оценила. — И о чем же этот… Таинственный взгляд? — вопрошает он Чинена с легким придыханием. И тот подмигивает: — Глазастый какой! У меня… любимая, у меня есть подарок! Чинен и правда не понимает, что мать и так в том уверена, но Кей не закатывает глаза. Наоборот, поднимается и обнимает мать со спины. — Для моей красавицы… — провозглашает Чинен. Он и не знает, как прав, они с матерью так и выглядят, словно красавица и… Даже не чудовище, а карлик. Ну… — Будешь рыцарем? — намекает Кей. Чинен не врубается и Кей подсказывает: — Можно встать на одно колено, для красавицы. Чинен ничуть не обижается и правда встает, а мать уже играет, распахивает глаза, сияет ими и чуть-чуть улыбается, закусывая губу. Ее локон стекает по щеке, и Чинен кажется вот-вот помрет от восторга. Кей мысленно подгоняет: «Давай, дари уже! Дари, забирай ее, и валите уже!» — и дышит на счет, чтобы сохранять полное достоинство и соответствовать сцене. Но это все труднее, когда мысли о Рю становятся откровеннее… Стояк уже дает о себе знать. Чинен в этот раз превосходит сам себя, он преподносит матери целый комплект с бриллиантами и рубинами. Не совсем в цвет платья, но… Мать любит контрасты. И Чинен сначала надевает на ее палец очередное кольцо, после застегивает на запястье браслет, а потом поднимается, и Кей отходит, давая ему обвить колье вокруг шеи матери и щелкнуть замком. Кей, признаться, немного в шоке: камни на колье крупные и искрящиеся — оно наверняка стоит, как неплохая тачка, вот что приходит в голову. Кей почти ни о чем не просит Чинена и сейчас думает… Зря. Он бы хотел, например, скутер, как у Такао. Чтобы было проще и легче перемещаться по городу. Добираться до Рю? Пока Кей производит в голове нехитрые расчеты, он пропускает момент, когда Чинен склоняется к матери, целуя ее в шею. И… Довольная подарком, она чуть запрокидывает голову, обхватывая его за шею. Это было бы чертовски красиво, будь чувство матери настоящим. «Кажется, вы уже перешли к десерту?» — не говорит Кей вслух. Чинен, в отличие от матери, о нем не забывает и прерывает поцелуй: — Пойдем наверх, — зовет он мать. А вот голос у Чинена приятный, низкий. Но мать капризничает и артачится, хотя стягивает с Чинена галстук, распаляя его. Ее рука скользит в ворот его рубашки, и Кей отворачивается. Он не имеет права уйти, ведь она его не отпускала. А все планы вдруг катятся к черту, теперь они зависнут дома еще на час не меньше, ведь потом мать снова будет наряжаться. Кей проклинает их обоих, а Чинен подхватывает мать на руки — против этого она устоять не может. Хотя как именно Чинен это делает при их разнице в росте почти в двадцать сантиметров не в его пользу? Зато Чинен кивает Кею, отпуская, даже не велит распорядиться прислугой. Он выглядит таким счастливым — дурак. Кею даже немного жалко его. Он наблюдает, как Чинен уносит мать вверх по лестнице и сам устремляется туда же, но к себе, к Рю.