Однажды двадцать лет спустя

Юдзу решает, что предупреждать никого об их скором явлении не стоит. Если Юкари решил держать это в тайне, то… Зачем же лишать себя и Дэйче эффекта неожиданности? Пока Дэйче будит бабульку, которая живет на чердаке своего магазинчика, Юдзу курит, так и не слезая с мота. Дэйче возвращается с огромным букетом… Белых калл и устраивается позади, одной рукой держа цветы, а второй хватаясь за Юдзу. Юдзу на всякий случай едет не слишком быстро. Он тоже выпил немало, а убийства будущего отца будущей племяшки ему все же не простят. Юдзу не верит, что Ранко вот так просто взяла и разлюбила Дэйче. Даже если тот доконал ее своими стараниями, о которых… Наверное, ей он тоже не сказал. И трудно понять: как вышло, что Дэйче перестал говорить с Ранко о… Ну, таком важном, значительном? Говорить в пути бесполезно, но Юдзу довольно легко находит ответ сам. Он ведь знает семью Канэды. И его матери в этой семье никто не перечит. Все просто делают, как она считает нужным. Юдзу давно знает Эно, потому может уже угадать часть его комментариев на сей счет. Что-то там про семейные сценарии и модели поведения, которые лучше всего усваиваются из примера. «Нашел, блядь, что усвоить?!» — внутренне возмущается Юдзу. А воодушевление и азарт Дэйче по мере приближения к бару куда-то рассеиваются. Юдзу даже спиной чувствует его тоскливо-щенячий взгляд, ловит Дэйче за запястье, словно тот собирается сбежать, и напутствует: — Нам туда. Забудь обо всех, думай о моей сестренке! Дэйче и так изо всех сил думает только о Ранко. О ней, а не о том, что она… Вовсе не ждала его дома, а поехала к… друзьям. И сейчас все эти друзья насядут, конечно, осудят, хорошо если позволят поговорить с Ранко, не проходя экзамен на профпригодность в мужья. Блядь… а экзамен на соотвествие своей должности в клане Дэйче прошел бы легко и не задумываясь. Юдзу упрям, и это у них у всех семейное, он почти тащит Дэйче за собой. Конечно же, сестра за столом Сендзаки, и она… Кажется довольной, счастливой даже. Юдзу не хочет раньше времени привлекать ее внимание, но… Сендзаки, естественно, их замечает. Его очки-кругляшки, как называет их Азуса, упираются в Дэйче и неясно, какой у него взгляд, а значит… Дэйче может нафантазировать любой. И это как-то… херовато. — Он нам радуется, вон как ждет нетерпеливо, — подсказывает Юдзу верное направление мысли. Но вакагасира, кажется… Не согласен с планом. Он не поднимается навстречу, а вытягивает свои длинные ноги — Татсуми даже ссаживается с его колен. «Только ничего не говори!» — мысленно гипнотизирует аники Юдзу, но… Сендзаки не подвластен ничьим чарам и никакому внушению, кроме как от Татсуми. — Ну… Вот и ты, труженик, — не здоровается Сендзаки, оглядывая изрядно помятого Канэду, с внушительным синяком под глазом и на скуле. И если не вскрыть, то по утру глаз не откроется. — Вижу мое задание в этот раз было ужасно… трудным. Опасным… И прошло как-то не очень удачно. Противник был силен и вывалял тебя в грязи, герой. Что ж так? — Сендзаки скалится и блестит очками. Дэйче встречает свое отражение в зеркальных стеклах и чувствует себя идиотом. Ранко поворачивается к нему, и ее смех гаснет. Дэйче отлично видит — она не рада. Это втыкается в сердце иглой, и Дэйче сдувается, как воздушный шарик. — А цветы это для меня? — интересуется Сендзаки. — В качестве извинений? Давай сюда, Татсуми как раз любит каллы! — Сендзаки делает манящее движение рукой, пока Татсуми ловит его за руку и тихонечко машет головой, показывая Канэде, что вестись не нужно. И тогда поднимается Эно. — Дэйче, отомри, — велит он. — Сендзаки шутит, пусть шутка и не самая удачная. Ты здесь, и это хорошо. — Что ж ты не поехал после задания домой, дорогой? — спрашивает Ранко. Она теперь злится все откровеннее. Дэйче ведет себя снова странно, так, словно ему пять. А Сендзаки ведь по делу подкалывает, он прав! — Я… Приехал к тебе. Потому что… Хочу быть с тобой, — выдавливает Дэйче. — А я хочу быть здесь и со своей семьей, — чеканит Ранко, ее прежние мысли становятся четче. — Я тоже твоя семья, — огрызается Дэйче и делает к Ранко шаг, а после просто размыкает руки, осыпая ее цветами. Эно ловит Сендзаки за запястье. Ему со стороны видно: они мешают, и лучше бы дать Канэде и Ранко возможность объясниться, а не рубить сплеча. — Я бы хотел услышать объяснения, — говорит Сендзаки за Ранко, но она и сама сказала бы тоже самое. Эно прикрывает глаза, а после открывает их и таращится на Канэду — взгляд его орет: «Очнись уже!» — Да что ж вы все лезете в мою личную жизнь?! — выдает Дэйче, опускаясь перед Ранко на одно колено и ловя ее руку. Он хочет попросить всех уйти, хоть на полчаса, хотя бы на пятнадцать минут, но… Ему страшно: Ранко может сказать, что хочет, чтобы они остались, а уйти должен он, раз ему все так не нравится. — Я хочу покурить на воздухе, — Эно поворачивается к Таку, вытягивая его к себе с дивана и шепчет ему в ухо: — Спаси нас всех, нужно забрать Сендзаки. Эно верит в Таку бесконечно — даже в то, что тот, как никто, умеет влиять на брата. Татсуми не доволен Канэдой тоже. Вот даже тем, как Ранко меняется и напрягается от его присутствия. И не делает ничего, не пытается урезонить Сендзаки, замечая: Ранко не хочет, чтобы они уходили. Ей зачем-то важно, чтобы они оставались, словно она на них опирается. Очевидно, Сендзаки сейчас просто за Юту — нерушимая стена для Ранко. — Последний раз такое эффектное представление я видел, когда Эно вылез ко мне из бассейна и начал раздеваться, — вдруг замечает Таку. — А как он оказался в бассейне? — тут же спрашивает Юдзу, улавливая: неспроста это было вдруг упомянуто. — Таку его туда уронил, — Татсуми тоже включается. — И, кстати, мы реально до сих пор не знаем почему! — Татсуми находит свой уже вполне реальный интерес. Сендзаки за очками закатывает глаза: — И вот только не говорите мне, что это можно узнать только на улице. — Как можно? Тогда Ранко не узнает этой истории, а я же не зря начал, — Таку улыбается. — А потом и правда покурим. Так вот, он хотел украсть мой поцелуй, а я, как вы знаете, таким не разбрасываюсь. Эно немного краснеет и закусывает губу, а после обнимает Таку, присваивая его себе, ловя в ладони: — Я отлично усвоил урок… Там было что-то про «никаких приказов». — Да ладно, Широ, чего тут стесняться? Отличный был способ, я… одобряю, — Ранко смотрит на них, — чтобы ты, Таку, уловил симпатию к тебе, стоило раздеться. Юдзу тихонько свистит: — Это рекомендация, сестра? — Не думаю, ведь Таку… Уже занят. А кто не успел, тот опоздал… Сендзаки усмехается хищно, и Ранко сама ловит его за руку: — Я с удовольствием подышу с вами смолами никотина, раз уж мне не покурить по-человечески. — А ты? Ты тоже уже занята? — Дэйче совсем не веселится. — Да, — отвечает Ранко резко. — Я очень востребована и занята. А все, что я делаю, хорошо… потому что… «Мне плохо нельзя — у меня братья!» Эно отлично понимает, почему Ранко заводится, но… Ситуация кажется ему немного не честной по отношению к Канэде. Хотя сам Канэда кажется ему идиотом. Нынче Эно очень критичен: день у него сегодня был рабочий и трудный, и его терпение немного на пределе. К клиентам Эно много терпимее, чем к друзьям и близким. — Нас… Слишком много, а он один, — говорит Эно тихо, но твердо. — А братьям как-то не место в чужой постели. Поэтому сейчас мы все выйдем, а Ранко останется, — Эно не лечит, даже не советует, просто решает и не собирается останавливаться. — Потому что Ранко точно уже почти пару лет, как занята. Это был отличный парень, как я помню. Он не боялся и не дрожал, он даже вмазал бы Сендзаки Камо, забывая, что тот вакагасира. Смельчак! Он сейчас как раз готовится стать отцом, только все пропадает где-то… И ему немного побольше, чем пять лет… — Эно буравит Канэду взглядом. — И если продолжать в том же духе, Дэйче, то я стану звать тебя малышом. И даже близнецы дали бы по зубам за подобное обращение. А вот если ты уйдешь без шапки в ночь от моей беременной сестры, по лицу тебе дам уже я. Может, хотя бы мне ты ответишь, я же драться все еще не умею. Хотя, с точки зрения пятилетнего, я почтенный старец и на меня нельзя поднять ни руки, ни взгляда. Но как по мне, в душе я едва достиг двадцатилетия. А Сендзаки… вообще всегда семнадцать. Речь Эно заканчивается жирной и весомой интонационной точкой, и он, выпустив Таку, выходит из-за стола, оказываясь перед Канэдой, жестом показывая, что защищать его не нужно. Юдзу взирает на всю ситуацию и… В общем-то Эно прав. Так что бить его не за что. И Юдзу маленько трудно… Он бы предпочел не выбирать сторону. Ему нравятся оба лагеря, и он обнаруживает взглядом Юкари, Рю и незнакомую нимфу, решая, что ему… наверное, к ним. Дэйче слышит Эно как из-под воды, но… Тот весьма точно описывает его ощущения. И это… жутко. Дэйче и правда не может вмазать никому из них. Хотя Эно, пожалуй, откровенно провоцирует. И как Дэйче потерял свое это умение — отвечать — непонятно, в нем говорит не страх, скорее… Он считает Эно старшим, важным для Ранко, а значит… правым? И вмазать Дэйче хочется только одному человеку — себе. Огромным усилием он открывает рот и выдает свое: — Уйдите. Хотя бы на десять минут. Дайте мне поговорить с женой, — голос не дрожит, Дэйче даже не говорит «пожалуйста». — Ну… Для начала не плохо, — комментирует Эно. — Мы все просто люди. Не то чтобы обычные, но… Если Ранко не может опереться на тебя, ей ничего не остается, как опираться на кого-то другого. А выбор у нее правда большой. И это не ее вина, а ее счастье. И если даже на Рю ей опереться проще, чем на тебя, то… что-то стоит изменить, Дэйче. Не в тебе. А в той хуйне, которую ты думаешь. Ты хозяин себе и своим мыслям. Так что… Я не на работе, а значит просто возьми и перестань. Я еще слишком молод, чтобы воспитывать такого большого парня, как ты. Не знаю, что уж там нужно сказать именно тебе, ты ни разу не приходил поболтать со мной по душам, но… «Посмотри вокруг, посмотри на Ранко и на нас, мы все не твоя мама». «И не твой папа». Обычно что-то из этого работает. Не подведи, пусть у тебя сработает, как у всех. Дэйче таращится на Эно не моргая, а Эно просто встречает его взгляд: — Давай уже, посмотри на нас всех, не робей. Может, все-таки нас разглядишь. С нами можно просто разговаривать. В том числе о себе. Пить пиво, нажираться в слюни, спорить… Пипец, как я устал, — внезапно заканчивает Эно, прикладывая руку ко лбу. — Мне бы на воздух. И еще коктейль, — Эно капризничает совершенно внезапно, сам становясь пятнадцатилетним, — Я злюка-капризка, но мне хотя бы пятнадцать, а не пять. То есть уже можно трахаться. А у тебя… беда, — тянет Эно, желая чтобы Таку просто увел его с работы. Эно говорит негромко, но вкрадчиво и слушают его, не перебивая, а замерев. Юкари, Рю и Акейн тоже чуть придвигаются, сосредотачиваясь и вслушиваясь. — Уникальный доступ, что к фоткам Азусы Юи, что к консультациям Эно Широ дает наша семья, Дэйче, — заключает Таку. — Но все это ерунда по сравнению с тем, доступ к чему ты получил сам. Но этот весь разговор ужасно меня смущает, хотя мне, я уверен, уже есть почти тридцать семь. Ранко, Дэйче просит, и только если ты против, мы останемся. Таку тоже взводится — такое с ним часто на фоне настроений Эно, а Ранко тоже лет четырнадцать. Она — один в один Микки не в настроении. — Но у нас есть специальный кабинет на случай таких вот переговоров. Мне кажется, вам обоим туда, — Таку дергает головой по направлению к лестнице. Ранко ловит каждое слово Эно и… отлично справляется со «внутренним сопротивлением», у нее есть опыт общения с Эно. Пусть это бывает больно, но… Потом и правда становится легче. И сейчас Ранко улавливает, о чем речь. Это и правда так: даже хотеть Дэйче, помнить и воспринимать его, как мужа, рядом с братьями невозможно. И… неужели все это потому, что… Они для него… Непререкаемый авторитет? Это ее-то безбашенные, безумные, рисковые, стремные вообще-то братья? — Нет, я не против. Идите, Дэйче первый раз сказал о том, чего он хочет и вам, и мне. И может быть, я тоже не права, просто не замечала этого. Спасибо, Широ, мне тоже важно было послушать. И не сердись, что мы заставили тебя работать. Эно кивает, и они с Сендзаки говорят совершенно одновременно: — Если что, мы будем поблизости… — И глядят друг на друга удивленно. Ранко хмыкает: — Вы оба сейчас совсем, как Юта… И вы все правда включаетесь в мою личную жизнь. А я привыкла, и мне нравится, я вас в нее включаю. И, может быть, из-за этого со мной бывает трудно… Ранко шагает к Сендзаки и снимает с него очки: — Они мне не помеха, Камо, но… Они отделяют тебя от других людей. А… мой муж не я. Он еще не привык. Тем более для него ты больше вакагасира, чем мой брат. Ранко чуть вздыхает и смотрит под ноги на цветы: — Мы пойдем наверх, чтобы вы спокойно тут покурили и выпили, только… Нужно собрать цветы, пока их не затоптали. Только после Ранко поворачивается к Дэйче: — Пойдем наверх, Дэйче, мы уже достаточно всех загрузили, — и протягивает ему руку. Эно чуть слышно стонет: — Кажется, я перестарался… Она же мать и немного слишком подросла. Еще чуть и усыновит пятилетку, — Эно утыкается лбом в плечо Таку. — Мне нужно пойти с ними наверх, — говорит он устало, уже вступая в бой со своими желаниями. В этот момент Юдзу роняет вазу, что позаимствовал из-за стойки, чтобы собрать цветы. Ваза тяжелая, хрустальная — подарок Масами для Ранко. Она падает на керамогранитный чертовски красивый пол с жутким каким-то звуком и без всяких чудес, как и положено хрусталю, разбивается на кучу мелких блестящих осколков. И теперь все цветы забрызганы россыпью алмазного сияния. Удар и звон взрываются в мозгу Дэйче, и он правда забывает, что они не одни в баре и в мире. Ему обидно ужасно, все накопленное и невысказанное поднимается к горлу и шкворчит там. Дэйче не доволен собой, но и Ранко он тоже ужасно не доволен, и он делает поистине стремное: отталкивает вдруг руку Ранко и ловит ее за запястье, сжимая и дергая к себе: — Не смей! Ты не моя мать! Глаз, что не заплыл, у Дэйче сияет, и Ранко отвечает на взгляд, а после дергает руку, но Дэйче ее не отпускает, и Ранко бьет свободной ему в грудь со всей силы. Это нормальный такой удар, верно сложенным кулаком. — Да неужели! — она бьет еще раз, и еще. Дэйче выпускает запястье, но всю Ранко притягивает к себе, прижимая очень крепко, и шепчет ей в ухо: — Я дурак, но я люблю тебя, — не ожидая, что Ранко прекратит драться. Он отрывает ее от земли и даже успевает заметить людей вокруг: — Мы все же пойдем. Вернемся нескоро, — сообщает он нагло, прежде всего Эно — на него смотреть легче всего. Эно в ответ поднимает большой палец, наблюдая, как Канэда уносит Ранко вверх по лестнице. — Ух… Какая она у нас дикая… Хоть бы не навернулся! — комментирует Сендзаки, вертя очки в пальцах. — Справится… — тянет Эно. — Ему теперь снова уже семнадцать, так что… Договариваться будет проще. Главное, чтобы она не уступила ему слишком быстро. Ссориться полезно, так что… пусть. Эно разворачивается к Таку, обнимая его за шею, в общем-то за него держась. Юдзу оглядывает всех, в том числе за соседними столами: — Ну… чего уставились? Кино уже кончилось, отдыхаем! Милые бранятся, только тешатся, как Эно-сама и сказал. — Действительно. Бесплатный сеанс групповой психотерапии тоже закончен. Запоминайте, приходите в клинику Оками, рекомендуйте друзьям. К Эно нужно записываться заранее. Как и к Таку, — Сендзаки не смеется, он считает: реклама — это всегда хорошо. — А я вазу разбил, — сообщает Юдзу. — Давайте не скажем Масами, я найду замену. — Ты разбил ее очень вовремя. Прямо как специально, так что забудь, — утешает его Татсуми. — Лучше было и не придумать. Скажем Масами, что это я… — Я, — вмешивается Сендзаки. — Что я ее разбил об голову врага, одержав сокрушительную победу. Тем более… Такую ты не найдешь, Юдзу — без шансов. Масами подарил ее Ранко на рождение Рю, с сотней алых роз внутри. Он на первом своем племяшке не экономил, как и на его маме — это была ручная работа. Но… — На счастье? — Юдзу улыбается. — Точно! — Сендзаки обнимает Татсуми и выходит из-за стола. — Мы отлить, — сообщает он, — заодно распоряжусь об уборке. — А я, кажется, снова голодный, — сообщает Эно. Все они переключаются так быстро, что и не оторваться. Акейн с трудом переводит взгляд с семьи Рю и тихонько спрашивает у него: — Ты как? — и добавляет растерянно. — А они как? Глаза у Рю горят, а губы вдруг плотно сжаты, но Акейн не успевает достаточно испугаться, даже заметить толком — Рю требуется секунда, чтобы это напряжение стало выглядеть иначе. — Я думаю, — он даже улыбается, — все отлично. Ты же слышала Эно: в этом и был план. Канэде трудно проявлять себя, а мама полюбила горячего парня с шальной улыбкой, ну или типа того, и вот. А ваза как символ нового начала, — Рю снова на секунду сжимает зубы ведь то была их с мамой ваза. Он знает: ему бы тоже не мешало порадоваться, он же ведь не хочет даже, чтобы мама рассталась с Канэдой, вот только… Канэде стоит заметить: все вокруг если не на его стороне, то на стороне их отношений. Вот и все. — Рю, — вдруг зовет Юкари, он успевает заметить в Рю перемены и впечатляется: ему страшно не нравится, как Рю говорит, но когда тот смотрит: Юкари осекается. Это Канэде кто-то там может казаться не подходящим для удара или непререкаемым авторитетом. Юдзу подходит к ним и шумно выдыхает: большое это счастье, что сестра уже не смотрит — Рю похож на Шинью больше, чем когда-либо. Он сидит на его стуле, в его обычной позе с исключительным его выражением лица. — Рю, — тоже зовет он, — прости за вазу, — хотя знает - плевать Рю на нее. — На счастье, — Рю пожимает плечами, и вот теперь окончательно владеет собой. — Это и правда хорошо… Акейн… Ты простишь меня? Меня уже некоторое время ждут… Рю теперь хочет свалить к Кею в три раза сильнее: и просто, и ото всех, и чтобы забыть обо всем. Рю должен бы порадоваться, но чувствует себя преданным. Кажется, из его одиннадцати дядей только двоих еще можно считать своими союзниками. Остальным явно больше… Нравится Канэда? Его чувства и переживания так важны… Рю очень хочется спросить Юдзу: «А если бы я напился в баре и говорил, как мне мало места в собственном доме, ты бы что? Заметил?» Рю точно знает: все замечают Канэду, все ассистируют ему, а у Рю… Рю снова переживает то же, что и вчера вечером, но теперь он умнее и подбирает слова четко и ясно, чтобы комар носа не подточил. Акейн чуть теряется, но, конечно, кивает. — Рю, тебе не нужно уходить, — вступает вдруг Эно, он отрывается от еды и тоже подходит к столу, вглядываясь в Рю внимательно и вот с ним сам желая говорить. Эно догадывается о чувствах Рю и ужасно не хочет его отпускать. — Меня правда ждут, — Рю смотрит на Эно, но представляет Кея, и лицо его становится мягче. Он даже улыбается вполне искренно, только не Эно, а Кею в свое голове. — Акейн, ну скажи им. — Да… Его… — Парень, — заканчивает за нее Рю. — Ждет меня, и его предки еще некоторое время будут проводить время в городе, — Рю не врет, он просто предполагает. — Я только прихвачу ему вкусняшек. Рю отходит к стойке, обходя цветы со всем возможным тщанием, но представляя, как давит их ногой. Он прихватывает у стойки пару пластиковых коробок с едой, а по возвращению говорит еще лучше и выглядит тоже. Он прощается легко, обнимает Акейн на прощание, как и Эно. Эно сжимает Рю в объятиях очень крепко, но возражать ему сейчас нет никакого смысла. Рю всегда говорит правду и в любом случае выберет своего парня, а не делиться собой вместо этого. Эно не очень хочет разжимать руки, но коробки с едой не оставляют сомнения. Проводив Рю взглядом, Эно оборачивается к Акейн: — А… тебе нравится его парень? — уточняет Эно, чтобы точно не облажаться. Акейн закусывает губу, но быстро находит честный ответ: — Он похож на тебя, — Акейн улыбается, — и внешне, и даже манерами. — Утешает, — отзывается Эно, уверенный: так заковыристо соврать за секунду никто бы не сумел. Уже на улице Рю пишет маме, что уехал к парню, решая: так сработает лучше всего, тем более — это правда, наверное, как бы это ни называлось в школе. Кею он тоже собирается написать, но обнаружвает сообщение от него: «Я все понял и буду ждать тебя таким, как ты выбрал.» Рю посылает запоздалым ответом, что будет минут через пятнадцать, а потом стартует, не озаботившись шлемом. Он не хочет разбиться, конечно, но уже чувствет себя именно таким, зная: Канэда играет против него и выигрывает. И будет выигрывать, ведь Рю ему уступит — так поступить правильно. То, что Рю чувствовал до его прихода: привычная уверенность, близость семьи — все исчезает снова. Если бы Рю сейчас оказался дома, он бы с удовольствием расклотил один из подарков Канэды, но стоит быть выше и этого. Эно думает о Рю, когда Ранко и Канэда возвращаются. И по их лицам понятно: поговорить они не успели, только любили друг друга. Но… Им не шестнадцать и даже не двадцать. Так что решение — плохое. Вовсе не конец, а самое начало, хотя оба они кажутся довольно расслабленными и счастливыми, но… Это ведь только момент, когда между ними так много несказанного. Канэда порядком налажал, и теперь не так-то просто это исправить. Если вообще возможно, когда кто-то предпочитает трахаться, а не говорить. Эно выбирает и то, и другое, иногда им с Таку приходится даже совмещать… Ранко устраивается за столом, прижимаясь к Канэде плечом и достает мобильник — отсутствие сына бросается ей в глаза сразу. Но ее ждет сообщение о том, что Рю отправился на свидание. Ранко смотрит на Эно и обращается к нему: — Ну, как же вы его отпустили? — Глупо было мешать, — сообщает Эно. Ранко вздыхает и пишет сыну: «Удачи! Возвращайся, пожалуйста, ночевать домой. Если хочешь, с парнем.» Ранко не хочет и не собирается отпускать сына.