Однажды двадцать лет спустя

Кей получает сообщение Рю и роняет с себя джинсы, он, конечно, не ходил по дому в одной рубашке, а натянул джинсы, но запрос Рю ему ясен. Аккуратно повесив их на стул, Кей пересаживается на окно, прямо так без штанов и белья, в распахнутой рубахе. Он подтягивает к себе колено и закуривает в ожидании, вглядываясь в улицу, освещенную яркими фонарями. Рю проворно штурмует дерево и перебирается к Кею на подоконник, аккуратно спуская рюкзак в комнату. Кей и правда почти раздет, и Рю улыбается ему: — Не замерз? — он протягивает руки, ожидая, что Кей пересядет так, чтобы получилось обнять его со спины. Кей не мешает восхождению Рю, просто любуется его ловкими, отточенными движениями и двигается на подоконнике, давая место. — Нет, я же знал, что ты придешь, а я мерзну только… если сомневаюсь в чем-то, — Кей чуть улыбается, и устраивается так, чтобы оказаться у Рю в руках. Тот и правда обнимает. Кей прижимается к нему спиной, ловит ладонь, затягивается и спрашивает: — Хочешь сигарету? Как… Все прошло? — Кей хочет расспрашивать Рю. — Ты очень круто залезал, красиво. Хотя… — Кей хмыкает, — можно было войти через дверь, мои еще не вернулись. Рю перехватывает руку Кея, затягиваясь из его пальцев. — Как я и говорил — это было максимально странно. Один из моих дядь, психотерапевт, и он толкнул впечатляющую речь, из которой я понял только, что Канэде надо больше проявлять свой яркий характер, который так всех когда-то и пленил, но… я про этот его характер, признаться, ничего не знаю. И не уверен, что хочу… В конце он подхватил маму на руки и потащил в кабинет, в нашем баре есть подходящий, — поясняет Рю. — А я свалил, ибо несколько не готов лицезреть их страсть, что, вероятно, даже подтверждает — я не особенно за их отношения. То есть… Рю вздыхает и чуть крепче сжимает руки, почему-то рядом с Кеем он не просто переключается, а вот так… хочет рассказать. — Послезавтра мы будем делать вид, что ничего этого не было, — внезапно говорит Рю. Ему необычно горько, хотя казалось, что это все фигня, но сейчас… Ранит как будто все. — Знаешь, все говорят, я очень похож на отца, наверное, это стремно жить со мной в одном доме, если я и в самом деле реагирую на их страсть так… Я вроде и не думал, что мама так предает память отца, но этим вечером мне вдруг показалось… То есть мне всегда казалось, что я лишний, но тут я словно понял, в чем я мешаю. И маме тоже. Мне ни к чему ревновать к тому, кем беременна мама, Канэда уже с успехом ведет себя, как ты вчера сказал? Мальчик, которого мы взяли из приюта? Но он вдруг, хоб, и в маминой постели, и степень его влияния на нее из-за этого колоссальна. Это бредятина, конечно. Теперь даже не знаю: я против него или против их отношений? Он когда-то казался мне нормальным парнем. А мои родственники — вторая их пачка, опять на его стороне. И я что-то… Опять расклеился. На самом деле, я принес тебе всего лишь еду из бара, и, может, надо начать с нее. Хотя я уже сыт. — Ты… принес мне… поесть? — Кей поворачивается к Рю, почти сворачивая шею и не моргает. — Ты серьезно? — Кей не может поверить, что… — Я… Зато забыл поужинать. Как-то… совсем не хотелось… без тебя, — вырывается у Кея. — А что значит: они на его стороне? Твоя встреча была с ними, и… Они там тебя воспитывали? Рассказывали, что этот Канэда молодцом, а ты типа не очень? Хотели, чтобы ты… что? Ты не должен уступать ему маму, она же твоя мама. Хотя я бы свою уступил с радостью. Любому желающему подменить меня на месте ее отпрыска, но… Наши матери совсем не похожи. И ты не расклеился, Рю. Просто ты хочешь от себя очень много. Мать привела в твою жизнь чужого, не очень приятного тебе мужика, и это… невесело на самом деле. А уж представлять, как мать трахается и вовсе, — Кей кривится. Ему очень хочется поддержать Рю, но пока он чуть отвлекается: — Хотя я видел и даже не один раз. Моя очень разнообразна, и я привык. Но вообще-то в ее мужиках для меня есть некоторый толк. Во-первых, они отвлекают ее на себя, во-вторых делают ей подарки, что улучшает ее настроения, в-третьих, это мы постоянно переезжаем к ним в дома. И они часто ничего — лучше прежних. Дома, а не мужики. Рю слушает внимательно, не перебивая, не ослабляя объятий, и Кея продолжает нести: — Сегодня я наблюдал, как Чинен купил страстный секс с моей матерью за комплект с рубинами и бриллиантами. Он не знал, что это сделка, но я-то знаю мать гораздо дольше него. И вот я подумал… Зря я у него ничего не прошу. В смысле комнату и водителя он мне и так дал, без всяких просьб. В этом плане он удивительный и почему-то считает, что обязан достойно содержать не только мать, но и меня. Мобильник этот крутой мне отдала мать, потому что Чинен купил ей самую последнюю модель. Но… Может, Чинен и мне чего-нибудь подарит? В общем, в мужиках моей матери иногда большая польза, Рю. Но от этого твоего Канэды одни неприятности. И… Это же классно, что ты похож на своего отца. Ведь он тебе нравился. И маме твоей нравился. Причем… Рю, он нравился ей так долго, что она жила почти монашкой. Нельзя винить ее за то, что ей все-таки понадобился секс, она ведь еще молода. Но… не обязательно было тащить своего любовника в твой дом, вот что я думаю. Она могла бы даже завести ребенка, говорят, бывают женщины, которым нравятся младенцы… А ты уже слишком взрослый и часто выбираешь не время с матерью. Так что… Это ее желание много понятнее. — Вот это речь, — Рю усмехается. — Наверное, я бы хотел услышать что-то такое же внятное от кого-то из дядь, но мои дяди никогда не скажут так о маме. То есть не в смысле, что ты говоришь о ней плохо, но ты и правда хоть смотришь с моей какой-то стороны… Но они хотят, чтобы она была счастлива, и я хочу, ну и как-то получается, что для этого нужен Канэда, и пока все выглядит так, словно мы уговариваем его не капризничать и порадовать маму. Рю вдруг усмехается этой мысли. — А еду я тебе постоянно ношу, между прочим, — отмечает он, обнимая Кея покрепче, и целуя его, попадая в угол рта. — Пойдем, поешь, а потом я посмотрю, что для меня приготовил ты, — Рю чуть подталкивает Кея в комнату. Они оказываются внутри, и Рю достает из рюкзака коробки и даже палочки, которые почти забыл, но ему их вовремя сунул бармен. — Наверное, беда в том, что я не понимаю про Канэду. Широ — это как раз мой дядя психотерапевт — сказал сегодня, что Канэда… — Рю пытается припомнить и слова, и то, как Канэда себя обычно ведет. — Ну, как бы изображает из себя и не маминого сына, а вроде как такого тихого и спокойного парня, что ли? Сам Широ называет это «хороший-хороший», — Рю чуть усмехается вспоминая Эно и то, как он обычно это говорит. — И мама не такого его полюбила, но он так себя ведет дома. Из-за меня? Ну, если мне его новое проявление не сильно понравилось… Кей послушно выпадает в комнату, устраиваясь прямо на полу, потому что стол у него мелкий, бесполезный и завален учебниками. Он показывает Рю, что прямо тут вот и можно все разместить. А из его рюкзака пахнет ужасно вкусно, как-то особенно. — Это твое гениальное наитие. До тебя еще никто не стремился накормить меня. А я… Ужасно люблю вкусности, если честно, — Кей улыбается. — А то, что ты говоришь про Канэду, даже… в общем, это не смешно. Вряд ли твоя мама так не красива, ведь у нее родился ты… — тянет Кей, — так что… наверняка найдется куча мужиков, которых уговаривать не придется. А «хороший-хороший» — классное определение. Бесячное до жути, — Кей хмыкает. — И ты сейчас предполагаешь… это способ этого Канэды понравится тебе? Но… Тебе нравлюсь… я. Или вот… Акейн? Черт, тебе даже Агава нравится! И кому из нас подходит это дерьмовое определение? Никто не бывает хорошим-хорошим взаправду. То есть — это всегда фальшивка. И твой отчим… Он, как моя мать, выходит. Обманывает и твою маму, и тебя. Делает так, что к нему и не придраться. Так что… Он или идиот, или обманщик. В любом случае ты не обязан любить его. Ты не обязан любить его, даже если бы он был нормальный. Просто с нормальным было бы как-то проще и приятнее. Кей вздыхает, и снова пробует объяснить на своем примере: — У моей матери редко бывают нормальные. Чинен и правда лучший из всех. Он… знаешь, словно всегда мне рад. Готовит еду и на меня, когда готовит. Если мы сталкиваемся он спрашивает, как дела и прочую ерунду, как будто всегда готов поболтать. И… Если сказать ему не «все в порядке», а что-то более развернутое, он не стремится уйти, а слушает. Это странно и не то чтобы мне нужно, но… приятно. Из-за этого я надеюсь, он пробудет с матерью как можно дольше. Потому что… зачем же огорчать и бесить хорошего человека? Пусть у него и дурной вкус, но… мне-то от этого только лучше. А тебе… было бы отлично без Канэды, вот и все. И он не делает ничего, чтобы ты увидел эту ситуацию иначе. Так что ты… Ужасно благородно терпишь ебаря своей матери, — Кей вдруг осекается. — Ой… прости, я… Не ее хотел оскорбить, а его, — Кей немного оправдывается. Рю усмехается: — Не переживай, я уловил. Странно… Наше знакомство началось так стремно, и знакомы мы всего ничего, а я тебя слышу, лучше всех своих родных. Как говорилось в одной пьесе: «Когда чужие становятся родными, а родные — чужими», было гораздо красивее, но смысл такой. Рю намеренно умалчивает, что в пьесе утверждалось, будто все это происходит от любви, ведь у них с Кеем не совсем любовь… Может, даже совсем не любовь, но понимание даже лучше, ведь мама полюбила Канэду, а он ее, а в итоге они же оба и мучаются. — Но часть проблемы в этом: у мамы полно всегда ухажеров было, но выбрала она его. Все еще единственного после отца. Они сегодня его вспоминали… Мой отец был полицейским, а умер одним из якудза. Как гребанный герой. С большой выгодой для клана. А Канэда и правда совсем другой, может он и не хороший-хороший, но он проще, домашнее, я верю — он любит маму, потому, наверное, и терплю. И не сказал бы, что это так уж… Невыносимо. Я вроде справлялся, а тут эта мамина беременность. Не могу перестать думать об этом. Не о ребенке, а о том, что я должен уйти. А ты поразительно на меня действуешь… Как мои дяди-не якудза, на тех, что верхушка клана. Впрочем, один из них своего якудзу гораздо эффективнее бесит, — Рю вспоминает Кехея и усмехается. Кей улыбается: — Мне нравится эта фраза. Ведь ты… мой. А значит мне она тоже подходит: «мой якудза», — тянет Кей со вкусом, — охуенно звучит, как и то, что ты говоришь об отце. Ну, кроме того, что он умер. И… я очень сожалею, Рю. Правда. Не знаю, что тут еще скажешь. После такого отца и твоих крутых дядь в общем-то отдельный подвиг принимать кого-то только из любви к матери. Как в той же пьесе: «Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад — из любви к истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному. А что сделал ты из любви к девушке?» Вот ты сделал уже очень много, Рю. И для матери, и даже… для меня. Я до сих пор не могу поверить, что ты пошел на все это всего лишь вчера утром, а кажется, что так давно. Кажется… я знал тебя… всегда? И вот это, наверное, даже смешно. Потому что я впервые так с кем-то говорю. «Хотя мы встречаемся лишь для того, чтобы потрахаться,» — думает Кей, странно взводясь. Но эти встречи значат много-много больше. — А по правде… нам ведь даже говорить нельзя. Но… Правила ведь существуют, чтобы их нарушать, хотя я делаю все, чтобы их утрировать. Тогда они превращаются в не такую страшную игру, только и всего. Миллион показных жестов, которые в сущности не имеют никакого значения. Но это отвлекает от реальных действий, отвлекает от правды. А правда в том, что бывают те, кого имеют, и те, кто имеет. Моя мать из последних, и меня так бесит, что я все-таки похож на нее. Но быть из тех… других, я не согласен. Хотя я… Почти понимаю, как это. У матери были очень разные мужчины. Да и рядом с ней… чувство использованости никогда не исчезает. Хотя она во многом блестящая… Кей не знает, почему это говорит ровно до этой вот секунды, а после заканчивает: — Но ты меняешь мир вокруг. Даже меня ты меняешь. Это… страшно, Рю. Но… у меня ведь есть… Мой якудза? — Кей смотрт на Рю из-под постоянно падающих волос и не усмехается. — Я сегодня какой-то серьезный-серьезный, прости. Я планировал этот вечер иначе. — Твой, — Рю не улыбается даже. — На самом деле, Кей. Если с тобой случится беда, ты всегда можешь просто позвать меня на помощь — я никому не позволю… тебя иметь. Во всех смыслах этого слова. А тон вечеру опять задал я. Даже не знаю, зачем я дождался явления Канэды. То есть знаю, но на самом деле не стоило, а до этого я уже вовсю думал только о тебе. Рю наклоняется к Кею, ведет рукой по его щеке, отодвигая волосы, а потом осторожно касается губами его скулы, но не тормозит и не задерживается: ловит за затылок и целует, постепенно увлекая на себя, пока сам ложится на пол. Кей осмысляет сказанное, уже теряясь в поцелуе. Он надеется, предки придут попозже и можно будет отойти от парадигмы тихого секса. Кей, на самом деле, находит свой потрясающий кайф в том, чтобы стонать под Рю и над Рю… Какая разница? Просто — с Рю. Но в перерыве он все же вышептывает: — Я никогда не зову на помощь, но… Наверное, ты можешь изменить и это. Хотя это слишком значительное обещание, разве нет? Помнишь из другой пьесы: «Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем могут, а не исполняют… даже возможного. Так сказал Шекспир.» — Кей не замечает, как сам ступает на этот тонкий-тонкий лед. — «Ну… Это он сказал сгоряча, не подумав», — отзывается Рю просто. — «Шекспир?!» — Кей тихонько смеется в губы Рю и тает в том, как его ладонь чуть прихватывает волосы, зато послушно запрокидывает голову, открывая шею. Рю отвечает теперь только действиями, его почти и не удивляет уже, что они говорят общими цитатами, зато нравится ужасно. Он целует, чуть прихватывая кожу, после лаская там языком, распахивает на Кее рубашку, желанно гладя. Ему отдельно ужасно нравится, что его пожелание было принято к исполнению и то, как Кей податлив. Рю ласкает его, стаскивая рубашку с плеч, оставляя ее висеть на локтях, все больше отбирая инициативу, хотя Кей все еще сверху. Кею теперь неудобно даже растегнуть его брюки, и Рю решает, что это лишь повод сменить локацию. Он садится вместе с Кеем, жалея, что встать и поднять его, не получится, зато говорит: — Пойдем в кровать, прибережем экстрим для понедельника. Когда Кей поднимается, Рю торопливо раздевается и теперь обнимает Кея со спины, целуя плечи, находя одной рукой сосок, а второй член. Рю разгорается быстро, как и Кей, но теперь получается тянуть и длить, и Рю отдельно вставляет тем, как можно не спешить. Кей снова сходит с ума. Он пытается одновременно толкнуться в ладонь Рю и прижаться к его возбужденному члену задницей, что в общем-то нереально. Но Кей не привык снижать запросы и разрывается, пытаясь урвать разных ощущений. Зато даже не пробует избавиться от рубашки, воспринимая и это, как часть пожеланий Рю. Кровать у Кея огромная и пружинистая, он смотрит на нее, плавясь от прикосновений Рю и прогибая спину. Кей согласен уже даже бесстыдно опуститься руками или локтями на постель, подставляясь Рю, но рубашка такого сделать не позволяет. И Кей заводит руки за спину, ища член Рю. Рю чуть подается вперед, замирая под прикосновениями Кея, но обрывает их, отступая, и сам ложится на кровать, маня Кея к себе. — Только не спеши, — предупреждает он, ловя Кея за бедра, не давая опуститься, даже если Кей планировал. Это не самая удобная позиция, чтобы полноценно ласкать, зато вид из нее великолепный, и Рю очень нравится такой Кей: лохматый, возбужденный, с рубашкой, что уже сползла к запястьям и припухшими губами. Рю гладит его задницу одной рукой, второй дразня член: Рю не делает ни одного полного и глубокого движения, только гладит, задевая пальцами головку, ведет по внутренней стороне бедра. — Для таких случаев больше подходит мята, — изрекает он. — И скажи мне, что ты все это сунул под подушку, а не в какой-то дальний тайник. Кей постепенно лишается дара речи, как и способности объясняться, но на силе воли выдает Рю: — Для подушки они слишком большие. Не уснешь, это ведь не горошины, так что… — Кей облизывает пересохшие губы, — просто в тумбочке, — Кей делает глубокий вдох, наблюдая Рю под собой, но позволяя ему все. И себе в общем-то тоже. Он склоняется над Рю, не пытаясь освободить руки, но ведет по груди Рю губами, языком и волосами, останавливается у соска и затягивает его в себя. Рю прикрывает глаза и чуть выгибается навстречу, пока тянется к тумбочке. Он возится неловко — Кей отвлекает довольно сильно, но Рю все же удаётся нащупать нужное и даже разглядеть в полумраке комнаты Кея, где горит только маленький свет, какой именно тюбик ему нужен, вот только Кей ускользает, стекая своим прекрасными поцелуями вниз. Рю шумно выдыхает, когда тот переходит от одного соска к другому, и зарывается рукой в волосы. — Иди поближе, — зовет Рю, хотя пальцы его непроизвольно сжимаются, мешая отстраниться. Кей замечает эффект: как Рю выгибается, как замедляется, как громче становится дыхание, отчетливее стук сердца, как его сосок затвердевает во рту, а второй под пальцами становится горячее. Они охуительны и словно созданы, чтобы забирать, касаться, чуть тянуть, обводить ореолу языком. Что Кей и делает, дополнительно возбуждаясь от того, как Рю притягивает, сам переча своим словам. И Кей не говорит «сейчас», он хочет рисковать и продолжать, чтобы Рю остановил только тогда, когда и правда захочет этого. Кей перемещается губами на второй сосок, а рукой течет по груди Рю, останавливаясь на секунду там, где бьется сердце, чувствуя удары ладонью. Кей пропускает три и гладит все ниже, накрывая член Рю. Кею нравится чувствовать, как Рю хочет все сльнее. Нравится, что этот стояк на него, и что Рю… тоже томится? Это осознание бьет в голову, и Кей уже не уверен, что хочет вот сейчас просто отдать власть. Потому что «мой» до того было частью игры и просто сладким словом. Сейчас же… Кей чувствует, как «мой» обретает новый смысл. И этот смысл нравится ему много больше того, который он с самого начала пытался вложить в это ужасно многозначительное слово. Рю снова прикрывает глаза, гладит Кея по затылку, не останавливая больше, просто чуть расслабляясь — это все же очень приятно, а Рю вовсе не помешан на власти — он даже и не задумывается об этом толком, просто обычно знает, чего хочет и как. И сейчас это то, как Кей ласкает. Кей чувствует желание Рю и то, как он постепенно вытягивается в струну. Это ужасно красиво, особенно когда Рю звучит чуть слышным, но таким полным и ярким стоном. Кей в полном восторге заламывает левую руку сильнее, чтобы дернуть зубами пуговицу на манжете правой, потому что иначе… рука просто сломается. Кей не то чтобы хочет избавиться от этой странной боли, но точно хочет чувствовать Рю всеми пальцами, а не только их половиной. Пуговица поддается, Кей роняет ее изо рта на постель, снова накрывая губами сосок Рю, и уже свободно открывая головку его члена — полно, до самого конца, чтобы чуть сжать у основания и повести ладонью обратно — вверх. Он делает с Рю точно то, что хочет. Просто раньше Кей понятия не имел, чего именно хочет, но… Сейчас это так очевидно. Рю стонет и приподнимает бедра, следуя за прикосновением — оно острое, яркое, и вместе с удовольствием — отрезвляет. Рю точно знает, чего хочет дальше и все сильнее. Он теперь чуть тянет Кея за волосы, заставляя отпустить сосок и посмотреть в глаза. — Ты охуенный, но сам сказал вчера: никаких полумер. Рю сам сползает ниже — теперь его член касается члена Кея. — Хотя так мне ужасно нравится вид, придется им пожертвовать. Рю вдруг ловит Кея за запястья и резко дергает на себя, а потом обнимает и переворачивается с ним, замирая на несколько мгновений и сообщая: — Так вид тоже хорош, — и целуя. Кей стонет ему в рот, кажется, протестуя, а может и просто, а Рю находит смазку на ощупь. — Теперь может нужна и горячая, — выдыхает он, отпуская губы, и тут же целует снова, пока уже сжимает член Кея в руке. — Да не важно какая, — шепчет Кей, — все равно основной эффект от тебя. Рю снова все переиначивает, но у Кея нет слов возражения, только вздохи, а в них удивление и удовольствие — никаких «нет» или «не так». Рю улыбается словам и не спорит, целует теперь в шею мелкими, легкими поцелуями, пока скользит рукой между ягодиц. Рю дразнит, стекая поцелуями ниже, и входит пальцем одновременно с тем, как втягивает сосок в рот. Скоро он снова поднимает голову — Рю нравится смотреть: Кей под ним горячий и страстный, нежный и трепетный, возбуждающий до одури и невероятно красивый. Рю обхватывает его член ладонью, обводит большим пальцем головку, пока движется внутри, входя и вторым пальцем — это получается довольно легко. Кей стонет, выгибается, толкается навстречу, и терпения Рю опять хватает очень ненадолго. На очередном толчке он заменяет пальцы членом и ловит Кея под поясницу, вжимая в себя. — Сейчас тот самый момент, когда твоя рука очень поможет, — Рю на секунду вытягивается, чтобы прошептать это Кею в ухо, а потом входит глубже. Кей обращается стонами: они начинаются сами собой в ответ на движение или даже ожидание движения, длятся, обрываются, чтобы начатся снова. Кей разводит колени шире, давая Рю вплавляться, сливаться, занимать внутри все место. Там очень тесно и от этого только острее и ярче. Кей не слышит Рю, но читает по его губам и прикрыая глаза, закусывает губу, также беззучно проговаривая: — Не стану, — потому что… Ему не то чтобы важно сохранять подобие контроля сейчас, но просто нравится говорить Рю «нет», демонстрируя ему только «да», но не в этом вопросе, а во всех остальных, ведь… получится и так. А Кею нравится касаться членом живота Рю, нравится, когда тот зажат между их телами. Кей откидывается назад, упираясь затылком в постель и толкается навстречу Рю, почти крича, а после шепча: — Да… — оно тоже становится стоном. Кей открывает глаза, видя Рю, безудержного, резкого и всклокоченного, его татуировки, мускулы, что вздымаются под кожей, представляя его член внутри, взводясь сильнее, а после глядя в его лицо. В нем все — вся жизнь, оно восхитительно каждой чертой — всеми эмоциями сразу. Кей смотрит, чувствуя, как восходит, зная… только Рю решать, сколько еще ждать, и не противясь этому. Рю не настаивает, но и не жалеет теперь, забирая настойчиво и резко, сжимая Кея в руках, глядя на него. Внутри Кея восхительно узко, сладостно и горячо, несмотря на охлаждающую смазку. Рю не останавливается, но все же уходит от резкого и рваного движения, переходя к глубокому и прочувствоанному, сам обхватывая член Кея рукой. — Тогда обними, — просит он. Не ради каких-то эффектов, конечно, а просто желая этих прикосновений. Кей слышит слова Рю завораживающими — почти что заклинанием? И обхватывает за плечи, скользит по ним вниз, перетекая на спину, чувствуя… Кей прижимает Рю к себе, а может прижимается к нему, и дыхание перехватывает. Его рукам здесь — место. И не нужно ни выше, ни ниже, ни еще чего, только вот так обнимать, чувствуя Рю внутри, и словно искра вспыхивает там, в глубине… — Ты тоже, — шепчет Кей, он хочет, чтобы Рю также вжимал в себя — обнимал, а члену достанет удовольствия и так. Кей хочет губ Рю… его не хватит на поцелуй, но… хотя бы соприкоснуться ими сейчас. В эту секунду до оргазма. Рю тонет в глазах Кея и в звуке его голоса, но слушается не до конца: лишь притягивает его к себе за затылок, растворяясь в его глазах, пока Кей не прикрывает их, выгибаясь и сжимаясь вокруг. Рю не отпускает и тогда, чувствуя, как его накрывает тоже, и как Кей изливается между ними.

***

Рю с запозданием, уже сходив в душ Кея, читает сообщение мамы, и не отвечает, конечно, чтобы не будить, но говорит Кею, что должен идти, вернуться хотя бы под утро. Кей успевает уснуть, что на него не похоже, но просыпается мгновенно — сна уже ни в одном глазу, а за голосом Рю слышны стоны матери. Они превращаются в затейливую и неприятную мелодию. Кей не хочет отпускать, но не имеет права останавливать, как не может велеть Рю остаться. Даже признаться в том, что хочет именно этого — не может. — Ну… звонить я никому не стану, но я, пожалуй… хочу тебя задержать, — Кей немного перефразирует одну из любимых цитат и обхватывает Рю за шею. — Хочу тебя еще, сейчас, — сообщает он, вдыхая запах геля с плеч Такао. Кей обнажен и… не грязен, но весь в их удовольствии, и оно должно продлиться еще хоть немного. Потому что… Кею и так ужасно повезло: уже давно воскресенье, но Такао с ним. Только вот до понедельника все еще бесконечность секунд, и их никак не поставить на ускорение. Рю чуть усмехается, но послушно вытягивается рядом с Кеем на его широкой кровати: — Так ты точно испортишься раньше времени, — улыбается он Кею в ухо. — Но если быть хорошим мальчиком и тихонько полежать, я готов сделать тебе приятно. Рю уже гладит Кея по бедру и уже сжимает один из сосков. — Хотя о чем я? Это все не для тебя, так что… Кей разморен и все еще сонен — Рю без труда управляет им: ловит запястья и фиксирует их над его головой одной рукой, пока вторая обхватывает член. Кей охает и выгибается, он чуть дергается в руках Рю, но… не по-настоящему. Его все более, чем устраивает. — Ты… ставишь мне условия, — выдыхает Кей, и восторг в голосе не спрячешь. — Хотя только что говорил, что… будешь… К моим услугам, — Кей не усмехается, только смотрит запальчиво и сгибает колено, давая Рю полную свободу и право делать все, что ему вздумается. — Только не спеши. Кей готов сделать все, чтобы только не скучать по Такао. А это значит, что… Он уже готовится скучать. Но пока Такао касается, это все отступает, теряет смысл. Кей зависает в моменте под потолком, а может быть на краю пропасти. И ему не страшно падать. — Я так говорил? — усмехается Рю. — Ну, а ты, кажется, соглашался на задания? Рю и правда не спешит, но и рук Кея не отпускает, зато целует его в шею, плечи и грудь, обводит языком соски. Рю безумно нравится, когда так: когда Кей отдается ему, замирая, теряя дыхание, послушно ожидая, и от этого тоже взводится. — Ты… ужасно затейлив, — вышептывает Кей. — А мое обещание в силе. Пусть будет так, как ты хочешь. Это не очень трагичное обещание, на самом деле, потому что все между ними оттягивает расставание, хоть и не отменяет его. Кей еще вечером не знал, что захочет, чтобы Рю остался. Но сейчас это совершенно очевидно, и Кей готов удерживать Рю рядом любым способом, на любых условиях. Он старается остановить время, оставить себе момент, заставить его длиться. От того, кусает губы, сжимает зубы — растягивает удовольствие, не позволяя себе кончать, покрываясь испариной. Пока Рю доводит почти до исступления. Сам оргазм почти перестает иметь значение, пока каждое движение Рю охуеннно. Все, что чувствует Кей сейчас, стоит не то, что оргазма, но… всей жизни. Кей захлебывается воздухом, и все хуже сдерживает стоны. Его беспокоит только, что… Такао это не понравится, и он спрашивает едва слышно: — Очень долго? — Нет, прекрасно, — отзывается Рю, ловя губы Кея, и чуть толкается к нему, вжимаясь возбужденным членом в его бедро. — Мне нравится тебя трогать. То, какой ты горячий и твердый, как ты стонешь и выгибаешься… Это потрясающий процесс. И он будет повторяться… Что может быть лучше? — шепчет Рю, все еще не ускоряя движений руки. Такао забирает стыд, разводит его ребром ладони, оставляя горячие солнечные лучи, блуждающие по телу. Кей замирает, чувствуя губы Рю и его язык, он не может ответить, зато… Кажется, кончает от поцелуя. Это немного виновато, зато много феерично. Кей дергает руки, и Такао вот теперь легко отпускает, давая Кею обнимать, толкаясь к Рю, чувствуя его стояк и то, как поразительно Рю тоже успевает дойти. Рю расслабляется, тоже обнимая и зарываясь носом в макушку Кея. — Спи, — велит он, уже совсем пряча Кея в руках и почти укачивая. Рю, конечно, не хочется оставлять Кея. Такого вот разморенного и нежного, такого… его? Вроде того. Эти мысли переплетаются с тем, что ждет их обоих в понедельник в школе, и горчат, но Рю не собирается упускать момента. Сейчас Кей утыкается в него доверчиво и нежно, забывая обо всем, и это потрясающе. Рю уходит только тогда, когда Кей засыпает совсем, подсовывая ему вместо себя вторую подушку, и не вздыхает, чтобы не нарушать тишину. Подъезжая к своему дому, Рю выбирает не лезть в окно, а входит через парадный вход. Он вслушивается в тишину дома, заходит на кухню попить, а потом поднимается к себе, никого, кажется, не тревожа, но тревожась сам. Рю и правда не знает, кто он теперь в этом доме, он вернулся, потому что мама попросила, и верит — ей это важно. Но мир ведь меняется… Словно мамино решение сменить его старую школу перевернуло все вокруг. Забравшись под одеяло и минут пять потупив в телефон, Рю пишет Кею, надеясь, что он не проснется, но увидит утром: «Я думаю о тебе». Это правда — та правда, которая нравится Рю во всем этом новом мире больше всего.