Птачкова Богемия

Ольдржих будто бы забыл об Индро из Скалицы – с той самой злополучной ямы никто к нему не приходил, ни Драгош, ни сам пан. Его начали кормить – выдавали по краюхе чёрствого хлеба с вином каждый день, но ни кафтан ни шаперон ему не вернули, продолжая пытать его холодом и недоеданием. Индро плохо понимал сколько времени прошло с последней пытки – то ли недели, то ли месяцы, то ли годы. О многом он успел подумать, сражаясь с приступами кашля, которые начались из-за переохлаждения, - и о том, что, возможно, стране действительно было бы лучше с Сигизмундом, тогда бы на нее, возможно, прекратили бы нападать соседи. И о том, что больше никогда не возьмёт в руки меч, даже ковать их не будет, - только тяпки и мотыги. О Радциге он тоже размышлял – как вообще можно не сказать своему ребенку, что ты его отец, и вести себя отстраненно, холодно даже, всю его жизнь? Это как если бы он ходил вокруг колыбели плачущего Гини, и делал бы вид, что малыша тут нет. Как? – спрашивал себя Индро, не находя ответа. Интересно, подумал Индро, ищет ли меня сейчас отец? Это Птачек думал, что он уехал, пан Кобыла же не знал, к каким выводам кузнец пришел – Радциг должно быть приехал к нему в Кутнагору, увидел пожарище, испугался, и сейчас Индро ищут все паны из Липы вместе с его отцом? Ведь так? Ведь первое, что отец сделает, когда узнает о том, что он пропал, - это приедет к Розенбергам ведь, правда? Это было бы логично – после конфискации у панов из Крумлова у человека пропадает сын, тут не нужно быть гением чтобы сложить одно с другим. Значит Радциг его ищет, правда же? Или же нет. Или же пан Кобыла уехал в Моравию и весь последующий год о нем не вспомнит, как часто делал до этого. Куда там до сына-бастарда: надо Прокопа от Йоста спасать, а Йоста от Прокопа. Ведь пан Радциг и в Скалице нечасто бывал, так-то, если посчитать всё время, что он разговаривал с Индро за всю его жизнь, то часов едва наберётся на один единственный вечер, что Индро провел с малышом Хайнрихом. Любит ли тебя отец? – спрашивал внутри него Шмуэль, качая головой. Черт его знает, - думал Индро. С Радцигом они стали плотно общаться уже после трагедии, когда пан выдавал ему одно указание за другим, проверяя на прочность… Проверяя достоин ли он правды – достаточно ли силен духом и крепок телом, достаточно ли смел, храбр и достаточно ли хорошо фехтует – чтобы Радциг смог сказать ему, а заодно и себе, что он его отец. А если бы я запорол первое же задание? – подумал Индро. Отец бы так мне и не признался? Просто бы смотрел как его ребенок пешком бежит за Птачковым конем? Нет, всё-таки он отец, - говорил себе Индро. – Каким бы он ни был, другого уже не будет. И его родительские ошибки можно искупить лишь одним способом – никогда не врать детям собственным, плоти от плоти своей. Что там сейчас делает Янек, - думал кузнец. Заботиться ли о Гине, крадёт ли малышу носики или же читает ребенку на ночь артуриану? А может и вовсе пани Йитка вторым беременна, и ходит счастливая вся, как Тереза, сияет, невольно показывая затаенную в глубине сердца нежность? Дверь в темницу отворилась, и Индро увидел тусклый свет от свечи – однако в кромешной тьме он горел ярче яркого, раздражая глаза. Индро поднялся с голого пола, пытаясь рассмотреть вошедшего. Значит, Ольдржих всё-таки вернулся к своему плану пыток, интересно, что будет сегодня? Каленое железо пан презирал, но с него станется что-то похуже выдумать… Господи! Не дай бог Ольдржих сейчас бросит к нему в темницу Птачека, лук на Яна наставит и спросил кто их оболгал. Свеча тускло осветила рыжие волосы оттенка пламени и ладную узкую девичью спину в синем шёлковом платье с узорами… Женщина? - Индро, скорее! – кинулась к нему Роза Рутхард, протягивая ему руку чтобы помочь подняться. - Роза? – не поверил своим глазам кузнец, дотрагиваясь до теплой женской ладошки. - Я украла ключи Драгоша, Индро, пойдем, времени мало, - похлопала его по плечу дочь Рутхардов, заставляя подняться. Индро с усилием поднял уставшее и измученное тело с холодного камня темницы, ухватившись за руку Розы; затем женщина прижала его к себе в попытке поддержать – Индро, однако же, старался не заваливаться на пани всем своим весом. Она повела его узкими извилистыми коридорами темницы, что были освещены лишь факелами в кольцах на стенах. Шаги их двоих отдавались глухим, торопливым эхом, будто кто-то третий крался следом в темноте боковых ответвлений, но каждый раз, когда Индро оборачивался, там была лишь пустота. - Что ты здесь делаешь? – спросил её наконец-то пленник. - Приехала на помолвку, - ответила она. - Ольдржих женится? – удивился Индро. – Господи, и кто же эта несчастная? - Роза Рутхард, - мрачно ответила ему пани. - Ой, - осекся Индро, - извини. – Надеюсь вы будете счастливы… - Надеюсь Ольдржих даст мне уехать домой после рождения первенца, - поделилась мечтами девушка. Сердце неприятно драли кошки – нехорошо это, неправильно, не по-человечески так с женщинами поступать. Нельзя своих дочерей просто привезти к самому богатому, да там и сгрузить, как товар на обозе. Сакра! Это не должно было произойти с Розой! Она должна была выйти замуж за пана достойного, хорошего, мудрого, не за Ольдржиха. Раз уж она ему отказала наутро, объяснив, что это была лишь сладкая совместная минута – приятная, но лишь одна единственная – так и вышла бы замуж за хорошего человека. - Почему отец отдает тебя за союзника Сигизмунда? – спросил её Индро. - Потому что выносить Вацлава больше нет сил, - объяснила пани. – Он вечно пьян как мы к нему не приедем, и он забыл, что должен нашей семье, - Роза упрямо сжала губы. – Терпение моего отца не безгранично, да и моё тоже, - покачала головой пани. Что ж, возможно Роза была права… Возможно, Вацлав действительно едет прямо в ад на телеге, погрузив на неё всю Богемию разом. В отсутствии сильной армии, когда налоги идут лишь на картины и книжки, новая трагедия, как в Скалице, - лишь дело времени. Что ты несёшь! – крикнул ему Шмуэль в собственной голове. – Сигизмунд убил твою семью и сжёг десятки сел! Даже свинья в Пражском граде на троне и то лучше Рыжего Лиса – она хоть зла не делает! Нет, всё-таки Роза ошибалась – Вацлав может хоть упиться до сумасшествия, хоть всю Богемию завесить полуголыми картинами, хоть купаться в налогах, он все равно будет лучше Сигизмунда. Потому что Вацлав не убивал Мартина и Анну. Вот и всё! - Вацлав не святой, - сказал Индро, - но он хотя бы не сжёг Скалицу. - Боже, Индро, я выхожу замуж за мужчину, которого впервые вижу! – махнула рукой Роза, - а тебя волнует лишь то, что он противник Вацлава. - Прости меня, Роза, - извинился Индро, сам не понимая за что. Не он писал семейный кодекс шляхтичей, а святая матерь церковь, что позволила отцам и братьям распоряжаться своими женщинами, - он этого как не понимал, так никогда и не поймет. Ох уж эти паны, Господи, вечно у них всё не по-человечески, подумал Индро. И деньги они зарабатывают, мучая народ, и власть зарабатывают, сжигая города, детей рожают так же – мучая друг друга. - Да чего уж там, - погладила его по плечу Роза, - всё равно бы отец меня замуж выдал, не за Розенберга, так за Градских или Штернбергов. Ольдржих хотя бы красив. Мерзкое темное чувство разлилось в израненной двуручником груди кузнеца, оседая зудом в воспалённых ранах. Красив ей Розенберг, значит, а то, что жесток – то это так, мелочи жизни для ней, для панянки. - Но ты его, конечно же, гораздо красивее, - сказала Роза, поймав его озадаченный взгляд. - Особенно сейчас, - улыбнулся Индро, окинув взглядом свои израненные плечи и грудь. - Да уж, - поморщилась Роза. – Ты замечательный, Индро! – горячо заверила его Роза, - я никогда таких отважных мужчин не встречала! – призналась она и Индро криво улыбнулся. – Я даже начала в тебя влюблятся… - Но? – пытался добраться до истины Индро. - Но я дочь своего отца, Индро! Как бы я сбежала с тобой в закат, наплевав на свою семью? Кто бы я была после этого? У меня есть долг, - объяснила она. – Быть пани – это не про платья и диадемы, это про уважение к своему роду. Индро кивнул, не став спорить дальше – роду так роду, ну и черт с ней. Роза просто не понимала, что можно жить по-другому – принимать решения исходя из того, что велит тебе собственная совесть, а не идеи, вбитые в голову родителями. Впрочем, как он мог её осуждать – он прекрасно понимал Птачека, что не смел уехать в Иерусалим, как ему хотелось бы, потому что это значило бы отдать всё, что осталось у него от папы Ежека, в руки дяде Ганушу. - Индро, послушай меня, - сказала ему Роза. – Сейчас мы выберемся отсюда, а дальше я с тобой не пойду. На выходе тебя будет ждать мой слуга Негослав, он уже приготовил тебе коня. Не бойся его, он поможет, - Роза посмотрела ему в глаза, - и никому не говори, что я тебе помогла. - Спасибо, Роза, - кивнул Индро. Хотел и обнять её, но воздержался – он был весь в грязи и крови, а Роза в шелковом платье. Замаячил июньский свет на выходе, разрывающий зрение Индро, что уже свыклись с темнотой Крумловской тюрьмы. - Храни тебя господь, Индро, - поцеловала его в щеку Роза, обдав ароматом цветов и мирта. Ну какая же она была хорошая – рыжая, словно бестия, мягкая, ладная, бедра её были кругленькие, талия тонкая, груди упругие и славные, и вся фигурка ее была словно песочные часики. Индро всегда ценил в женщинах в первую очередь бедра – нет ничего лучше пышных, налитых булочек, за которые хочется укусить. У Янека, впрочем, были такие же, белоснежные, сладкие, а шрам от стрелы на правой ягодичке делал его кожу ещё прекраснее – Индро часто облизывал его языком, вызывая у пана стоны, а затем смещался к центру, к заветной тугой дырочке, капал на нее слюной, разводя уязвимые половинки в стороны большими пальцами… - Далеко собрались? – послышался голос Ольдржиха из-за решетки, что отдаляла его от выхода на свет божий. Сакра! Да какого черта?! Свобода была так близко! Руку протяни – и он бы ускакал к Яну на коне рутхардского слуги. - Пан Розенберг… - начала Роза, не зная что сказать. Всё тело ее напряглось, а руки сжались в кулаки, - возможно, она не хотела показывать их дрожь. – Это не то, что вы думаете, - сказала она. Пан Розенберг открыл решётку выхода своим ключом, зашёл внутрь темного коридора, впуская и слугу Драгоша, затем равнодушным движением закрыл за собой. - Я думаю вы предали меня, - сказал Ольдржих, посмотрев ей в глаза – спокойно, без всяких чувств, словно его вовсе не ранило вероломство Розы. – Зачем? - Вы предали того, кому принадлежит ваша судьба, ради того, у кого нет ничего, кроме надежды, пани Роза, - сказал ей Драгош, презрительно глядя на дочь Рутхардов. - Вы не правы, Драгош, - покачала головой Роза, - я здесь оказалась не по своей воле. Индро в недоумении посмотрел на женщину, пытаясь понять о чем она вообще говорит – дочь Рутхардов пришла сюда чтобы помочь ему, а теперь же отпирается, небось, сейчас скажет, что это кузнец её обманом сюда заманил. А знал ли он вообще когда-либо Розу Рутхард? Когда он ей нравился, она пела ему медовым голоском, нахваливая его доблесть, когда же это стало невыгодно для её репутации, сделала вид, что не имеет к нему отношения. Черт их разберёт этих панов и их панянок – все чувства у них за семью печатями, пока доберешься до их гнилого нутра, десять лет пройдет. Почему они все, как один, скрывают себя настоящих за фасадами из дублетов и рыцарских поясов? Ведь так можно прожить не свою жизнь, если всегда следовать своду правил усредненного шляхтича. Индро опять посмотрел на дочь Рутхардов, и пожалел – его взгляд заметил Ольдржих, впившись в него своими жестокими голубыми глазами. - Вас ебал хрякоеб, - сказал он Розе, догадавшись, и взгляд его стал тяжелее, жёстче. - Нет, - покачала головой панянка, - это ложь. - Я видел достаточно. Моя невеста – подлая свинья, что предала меня, - склонил к ней голову пан Розенберг, рассматривая её будто впервые. - Пани Роза, неужели вы думали, что я не замечу пропажу ключа? – спросил её слуга Ольдржиха. - Я расторгаю помолвку, пани, - сказал ей Розенберг. - Вы не посмеете! – в голове Розы зазвучали стальные нотки. – Вы опозорите не только меня, но и себя. - Меня это не заботит, - махнул рукой Ольдржих – тон его был спокойный и даже размеренный, будто бы он уже всё решил. – С меня Градские с Дубой посмеются денёк, да и забудут. А вас же отец не сможет больше выдать замуж и отдаст в монастырь чтобы отмыться от позора. Индро хотел вмешаться – дескать, не ведись, Роза, мужчине рога носить так же позорно, как и женщине быть обвиненной в измене, особенно для такого, как Ольдржих, считающего себя самым сильным. Но всё это он говорить не стал – боялся усугубить шаткое положение женщины. - Мне пан Кунцлин говорил, что вы невинны, - продолжил Ольдржих, отойдя от них на пару шагов, будто понял, насколько женщина нечиста, - а вы – шлюха! Я все расскажу вашему отцу. Роза молчала, крепко сцепив зубы чтобы не кинуться на него тут же и не перегрызть глотку – лицо её побелело, от чего огненные волосы выглядели ещё ярче. - Пан Ольдржих, - обратился к нему Драгош, - ты негодуешь, будто женское предательство - это нечто исключительное и возмутительное. Но панянки по природе своей неблагодарны, переменчивы, вероломны и ветрены. Их нужно воспитывать, так норовистых кобыл. - Ты прав, Драгош, - кивнул Ольдржих. – Роза, вы хотите в монастырь? - Нет, - ответила женщина, стараясь не выдать своего страха. - Я - добрый пан, - притворно погладил себя по сердцу Ольдржих, - я дам вам возможность исправиться. - Что мне нужно сделать? – спросила его Роза, напрягшись. - Оооо, - улыбнулся Розенберг, - вам придется постараться чтобы я вас простил. Докажите мне, Роза. Докажите мне, что союз Рутхардов и Розенбергов для вас важнее, чем вот это, - ткнул он пальцем в Индржиха. - Заставь её заплатить подлинную цену своему проступку, пан Ольдржих, - сказал Драгош , - пусть прольётся кровь. - Сам знаю! – гаркнул на него шляхтич. - Завтра будет охота на свиноеба, пани, - сказал Розенберг, взглянув на Индро, - возьмём арбалеты и выпустим его в лес. Ваши стрелы будут помечены красным. Если в его теле Драгош найдет вашу стрелу, то вы прощены, - ухмыльнулся Ольдржих. – И я навсегда забуду сегодняшний день. На Розе лица не было – капелька пота скатилась с её лба прямо на рыжую бровь, да так там и повисла, не решаясь капнуть на грязный каменный пол темницы, затем растворилась в волосках, словно все хорошее, что между ними было… - Да, мой пан, - сдавленно согласилась Роза. Да Пресвятой господь! Неужели она готова была выстрелить в Индро, лишь бы избежать позора? Она ведь не между своей и его жизнью выбирала! Тогда бы Индро понял её - своя рубашка ближе к телу. Нет! Панянка выбирала между жизнью Индро и своей гордостью, черт бы её побрал! Нет, - думал Индро, - нельзя верить панам, даже если с виду кажется человеком, всё равно нутро прогнило до опарышей. Затем Индро вспомнил, что Роза вообще оказалась перед этим выбором из-за него в первую очередь – потому что посчитала его достойным своей помощи и своей дружбы, потому что снизошла до него. Это был ещё один довод почему панам нельзя было доверять – даже если они достаточно великодушны чтобы признать в крестьянине человека, им тут же за это дадут по шапке другие паны, более богатые и могущественные. Да и какие вопросы к женщине – была бы Роза мужчиной, а Ольдржих девушкой, она бы его взяла силой, а потом бы заточила в соседней камере темницы. Ох Роза Роза… она сама была заперта в собственном женском теле и статусе дочери Рутхардов, в тюрьме длиною в жизнь, от которой не освободиться даже на смертном одре, ведь умрет она женой Розенберга, а не рыжей бестией, коей она была на самом деле. Великодушная, гордая, сильная, образованная, - она была точно такой же заложницей церковной семейной системы, как пани Йитка, как их матери, как все дворянки страны. Ломать надо эти поганые устои, - ни к селу ни к городу подумал Индро. Девки должны быть свободны от мужчин, как земля богемская от врага. - Уж постарайтесь, пани Роза, - сказал Розенберг, - я наслышан о ваших умениях с арбалетом. Дочь Рутхардов поджала губы, отведя взгляд – смотреть на Ольдржиха ей было уже тошно, не смотря на всю его, как она сама сказала, красоту, черт бы её побрал. Толку от той красоты – шелковые пурпуэны, золотые пояса, камни камни камни, так много, что можно из рубинов построить маленький домик – толку от всего этого, если внутри нет ничего, кроме злобы и ярости. - Ты можешь все это прекратить, Индро из Скалицы, - сказал ему Розенберг, - просто скажи кто нас оболгал, и будешь желанным гостем на моей свадебке, - ухмыльнулся Ольдржих. – А потом я дам тебе денег и отвезу куда скажешь. Пани Рутхард с интересом посмотрела на Индро, и в её взгляде мелькнула… Надежда? Глаза ее стрельнули огнем веры, словно умоляя его сдаться. Сдай отца, Индро, - шептали ему демоны голосом Птачека, - сдай пана Радцига, и я всё тебе прощу, буду сосать тебе пока всю душу не высосу, сдай ублюдка, кузнечик, спаси себя, меня и Розочку, Радциг ведь никогда тебя по-настоящему не любил. Прочь, демоны! - Я тебе уже говорил, что не знаю, - настаивал на своём Индро, - Давай выдумаю имя? Как тебе пан Говнослав из Вперделей, нравится? Это он вас оболгал. Ольдржих оскалился, обнажив ровный ряд жемчужных зубов: сразу видно, ублюдок никогда не испытывал нужды, и питался только лучшей едой Богемии, не смотря на неурожаи. - До завтра, Индро из Скалицы, - ответил ему Ольдржих. – Драгош! – обратился он к слуге, - уведи мою невесту, - велел он. – Теперь наше счастье зависит от вас, моя пани, - обратился он к женщине, - пусть меткость ваша и глаз да не подведёт. - Я отлично стреляю, пан Ольдржих, - сказала Роза, задрав подбородок. Вытолкнув Розу на двор, Драгош запер решетку и повел Индро под руку в темницу, - можно было попробовать скрутить деда, но что толку – решетку уже заперли, отмычек нет, снаружи гарнизон и без коня с гербовой попоной союзников спокойно не уехать. Драгош, будто считав его мысли, молвил, заводя его в темную камеру: - Посмотри на себя, Индро из Скалицы, ты в Крумловской темнице, без одежды, отмычек, коня и союзников, но всё равно играешь в героя. А герои, знаешь ли, либо побеждают либо умираю. Неужели ты думаешь что сможешь победить? – спросил его слуга Розенберга. - Я уже всё сказал, - ответил ему Индро. – Вас оболгал Говнослав из Вперделей, вот его и ищите. Драгош хмыкнул, запирая за ним дверь камеры, и в его глазах Индро увидел проблеск… уважения? О да, это было оно, слуга понимал, что им достался противник не по зубам, и он, сам того не желая, оценил волю и стержень Индро. - До завтра, Индро из Скалицы, - попрощался Драгош. - Приятного вам дня, Драгош, - улыбнулся ему на прощание Индро, показывая зубы. Пусть идут к чёрту! Теперь он им из принципа ничего не скажет – любил его Радциг или нет, достоин ли он того чтобы стоять за него насмерть или нет, - это уже неважно. В венах его бурлила вся многовековая боль простого народа, что был марионеткой в руках панов и монархов, - она рождалась где-то глубоко в брюхе и расползалась по всему существу его, отравляя каждую частичку тела, как сам мышьяк. А ведь я люблю тебя Индро, - сказал в его голове пан Птачек, - ты ведь так и не дал мне возможность рассказать как сильно я тебя люблю. Ты сдохнешь тут так и не узнав, что ты самое важное, что у меня есть. Да иди к черту, Ян! – гаркнул сам на себя Индро. – А не надо было уезжать в свою Италию и ебать там год куртизанок. Затем ему стало за себя стыдно – сам дал отцу себя обмануть, сам не поверил Яну, когда тот сразу всё понял, а теперь спихивает вину на Птачека, который его ни разу не предал и никогда ему не лгал. Боже мой, Ян, прости, - схватился за голову Индро. – Храни тебя бог, пташечка, пусть Богородица тебя бережет от всякого зла. Но ты же сам нас сюда завел, - отвечал ему Птачек в его голове, - ты можешь всё это прекратить! У тебя из ран гной лезет, Индро, кузнечик, я тебя умоляю, сдай отца! Нет, - качал головой сам себе Индро. Где-то он понимал головой, что от воспаления в ранах к нему, наверное, пришел жар, а вместе с недугом, и «Птачек». Нет, - сказал себе Индро. – Это не Ян, это демоны шепчут его голосами. «Я, Индро из Скалицы, прибегаю ко всем святым и молюсь к тем, кто от сотворения мира усердно угождал Богу и многими трудами победил дьявола, врага человеческого рода, и со всеми его демонами попрал и сокрушил…», - молился он, содрогаясь от жара. «Укрепи мою волю, Господи, - молился Индро, - дай мне сил против всякого зла».