Птачкова Богемия

Бани Ян уже не мог видеть, кости тоже надоели, - всё было тошно и пресно, всё! Молитва давно не радовала, так как господь был глух к его горю, и даже плач сына он слышал будто через пелену, словно уши заложило конским волосом. Проснувшись как-то поутру, он умылся, уже направился было в кабинет - разгребать отчёты по лавкам за прошлую неделю и обращения жителей Польны, - но на полпути развернулся и пошёл в город. Вступало в свои права лето: липовые аллеи вдоль замка дышали тяжёлым мёдом и нагретым сеном, но каждый вдох отзывался пустотой в груди, словно весь этот аромат предназначался кому-то другому, но не ему. Зелень лугов была слишком яркой - она резала взгляд, напоминая, что мир продолжает цвести и шуметь, даже когда внутри Яна всё умерло. Ноги сами отвели его в мясную лавку близ пивницы – пан сел за один из столиков, заказал свинины с вином и уставился на посетителей, что играли, держа в руках какие-то карточки. Это было что-то новенькое – кости давно ему надоели, да и вызывали горькие воспоминания о том, как они играли в них с кузнецом. - Что это у вас? – подошёл к мужчинам Ян. – Во что играете? - В карты, пане, - ответил ему смутно знакомый человек. – В Karnöffel рубимся. - Что? – не понял Ян. - Какие ещё карты? - Я у немцев это купил, - указал мужчина рукой на карточки, - смотрите, это колода с сорока восемью картами с четырьмя мастями: жёлуди, листья, колокольчики и сердца, - показал он на маленькие картинки на плотной бумаге, - есть главные козыри, они бьют все масти, есть козыри поменьше, они бьют только некоторые. - Я тоже играю, - вызвался Птачек, сев на свободный стул за столик  компании. - Ну уж нет, - покачал головой мужчина, - второй раз я с вами играть не буду, мне первого сотрясения головы хватило. - Что? – не понял Ян. – Какое ещё сотрясение? - Вы меня что, не помните? – уставился на него мужчина. – Я - Ярослав, вы меня в прошлый раз избили, когда проиграли. Ян что-то такое смутно припоминал: с Ярославом он действительно пару месяцев назад играл в кости, а потом мужчина кого-то оскорбил, то ли его самого, то ли ещё кого-то, господи: воспоминания в голове словно бы поистлели, поистрепались, будто старый пергамент, и теперь их тяжело было считать. - Да не полезу я к тебе драться, Ярослав, - заверил его Птачек. – Больно ты мне нужен. - Вы в прошлый раз точно так же говорили, пане, - сказал второй мужчина, что тоже был вроде как Яну знаком, однако он не мог вспомнить где его раньше видел, - а потом вином напились и мне прописали, когда проигрались. Я – Лука, вы помните меня? Ян покачал головой – Луку он совсем нисколечко не помнил. А ты побольше лакай винища, - сказал в его голове Гануш своим нравоучительным голосом, - чтобы и своё имя тоже забыть. - Замолчи! - гаркнул на Гануша в собственной голове Ян. - Чуть что, сразу рот крестьянам затыкаете, - укоризненно посмотрел на него Ярослав. - В общем, играть мы с вами не будем, - отказался Лука. – Налоги вам платить мы обязаны, это мы делаем, но в карты с нами даже не проситесь. Холопы совсем обнаглели – уже пана выгоняют из-за стола, который он купил сюда на собственные деньги. Вот что бывает, если относиться к крестьянам по-человечески, вот она какая их благодарность! - Тут всё принадлежит мне, - ткнул себя в грудь Птачек, - вы сидите за моим столом, пьете мое вино и ещё что-то мне предъявляете. - Да, - кивнул мужчина, что не сказал ещё своего имени, - и мы за всю эту роскошь заплатили каждый по четыре грошена, - указал он рукой на продавщицу, - немаленькие деньги, кстати. Так что пока мы все не съедим и не выпьем, этот стол, - ударил он рукой по столешнице, - и это вино принадлежит нам. Что ж, холоп был прав – книга по торговым сделкам Богемии так и писала, дескать, при покупке товара или услуги человек арендует и имущество лавки для употребления товара или услуги на время оного. Да чертов холоп! - Вот что, крестьянин, - обратился к нему пан Птачек. - Негош, - представился незнакомец. - Да всё равно забуду, - махнул рукой пан. – Играем по-крупному, как паны. Проиграюсь я – отдам вам эту лавку, - указал он рукой на грудастую продавщицу, - проиграетесь вы, отправлю вас троих в колодки. Идёт? Мужчины переглянулись, тяжело решая согласиться на такие ставки или нет. Ярослав плотоядным взглядом осмотрел глубокий вырез на платье продавщицы, затем на мясные рулеты на прилавке, и кивнул. - Я в деле, играем. - Ну и мы тоже тогда уж, - сказал Негош, посмотрев на Луку. - Ладно, пане, слушайте внимательно, чтоб не запутались, - начал Ярослав, тасуя колоду из плотной бумаги с яркими жёлудями, листьями, колокольчиками и сердцами, разложив карты веером на столе. - Четыре нас, играем парами напротив, по пять карт каждому: сначала раздаю по одной лицом вверх - масть той, что старше всех, и становится козырной. В чужих мастях старшинство простое: король, обер, унтер, десятка, девятка и так ниже до двойки, а в козыре - унтер-карноффель бьёт всё на свете, за ним шестерка-папа и двойка-кайзер рвут любые чужие, тройка бьёт всё кроме короля, четвёрка - кроме короля с обером, пятёрка - кроме тех троих, а семёрка-дьявол - если её первой выкинешь, то тоже зверь. - Не обязательно в масть ходить, - подхватил Лука, раздавая карты, - старший слева от раздающего выводит первую взятку любой, кроме семёрки козырной, выигрывает сильнейший козырь из сыгранных; первая пара, что три из пяти взяток возьмёт, рубит сдачу - и ставки наши в деле, пане! Ян кивнул, нахмурившись – в принципе, всё понятно, старшая карта кроет младшую, ну хоть что-то новенькое в этой беспросветной муке без Индро, сейчас развлечемся! - Audentes fortuna iuvat! – поднял чашу вина Птачек, отсалютовав противникам. - Продавчиня тоже прилагается к лавке, я надеюсь? – спросил Лука, взглянув на прилавок. - А то! – хлопнул рукой по столу пан. – Я самую красивую девку в Польне туда посадил, - самодовольно ответил Птачек. - Ходите, пане, - велел Негош. - Не торопитесь, обдумайте ход, - посоветовал Ярослав. Что там думать – надо сразу ходить с козыря, а пусть они удивятся панской удаче: прямо в начале игры ему и поперло! - Шестерка-папа! – ухмыльнулся пан, бросив карту на стол. - С козырей? – удивился Ярослав, - ну вы пан – вообще зверь! Сколько же у вас там припрятано сильных карт, если вы ими разбрасываетесь уже в начале игры. - Удача на моей стороне! – ухмыльнулся Птачек. Через несколько часов игры, семь чаш вина и большого количества ругани Птачек лишился одного из активов своего наследства, а Ярослав, Лука и Негош стали новыми владельцами мясной лавки и грудастой продавщицы, что прилагалась к ней. Ты так все наследство проиграешь, - сказал в голове Яна Гануш, - очи залил винищем и сам не видишь, в кого превратился. - Да иди ты к черту, дядя! – орал Птачек сам себе, - прочь из моей головы! - Что с паном? – спросил Негоша Ярослав. - Да бесы ему от отчаяния в голову лезут, ты же видишь, - ткнул он пальцем в пана. – Домой его надо отвести, не дойдет же сам. - Я тебе не маленький мальчик, которого можно запереть на неделю в покоях! – ругался с невидимым демоном пан. - Да что вы, пане, - успокоил его Ярослав, - никто вас запирать не будет, жене вас сдадим да и всё. Подхватили крестьяне своего пана под обе руки, став ему опорой, да и повели домой в замок – охала пани Йитка, ахала, хваталась за голову, расстроилась, что мясную лавку муж проиграл, да и велела им сгрузить мужа в покои, как мешок репы. На следующий день Яна ждал разнос от жены – не успел он продрать глаза, как увидел пани, обвиняющую его во всех смертных грехах – дескать, и пьяница он, и развратник, и отец отвратительный, и муж жестокий, и вообще подлец. - Да хватит орать, Йитка, - сказал Ян, закрывая рукой глаза от яркого света и женских криков. – Не ты эту лавку строила, не тебе о ней и рыдать. - Ян, очнись! – трясла его женщина за плечо, - нельзя так жить, тебе скоро Гине нечего будет оставить. Ты всё пропьешь и проиграешь. - А тебя только это волнует? – спрашивал её пан. – Только имущество моё. А на душу мою тебе наплевать. - А тебе на меня разве не наплевать? – парировала Йитка. – Тебя даже не волнует спала ли я сегодня… И, отвечая на вопрос, который ты никогда бы мне не задал, нет, не спала, у Хайнриха режутся зубки. Господи, Хайнрих, - горько подумал Ян. – Давно он сына на руках не держал… Да может и к лучшему – малыш будто считывал его тоску и тоже плакал вместе с родителем. - Вот что, Ян, - сказала жена. – Завтра ко мне приезжает моя подруга пани Мария Градская и её муж пан Ян Соутиц, я хочу тебя познакомить с этой парой. Будь добр не наклюкайся раньше времени, - сказала жена и наконец-то оставила его в покое. Господи, ну за что? Мало ему того, что он лавку потерял, так ещё и какие-то незнакомцы будут бродить по дому, и нужно будет с ними разговаривать, с убогими. Жизнь была к пану жестока и несправедлива – и когда ему нужно было побыть в покое, зализывая душевные раны, она подбросила ему испытание дополнительными, ненужными в его жизни, людьми. Нет, надо было не возвращаться в Ратае после одиннадцатого ноября три года назад, - подумал Ян. – Надо было освободить короля и остаться жить в Микулове, первом чешском городе, да хотя бы в прекрасном Зноймо. Построили бы они с кузнецом хату на берегу реки, Индро бы ковал, а Ян бы охотился – жили бы бедно, зато счастливо. Плавали бы в реке каждый день в чем мать родила, ебались бы тоже там, и Индро бы не ушёл. Черт, нужно было хотя бы объяснить ему – что свадьба для него ничего не значит, что жену он никогда не полюбит, а смысл для него имеет лишь сердце кузнеца. Вдруг это Ян виноват, что его оттолкнул? Он ведь так никогда и не сказал ему самые заветные слова – я тебя люблю… Удивительно как он раньше от тебя не сбежал, - припечатал его в голове Гануш, - скоро от тебя и сын сбежит, когда поймет какой ты убогий. Птачек закрыл лицо руками и свернулся в постели в клубок, запрятавшись от яркого солнца под одеялом. Жизнь стремительно теряла смысл.