Птачкова Богемия

Вскоре все немного наладилось – Хайнрих понемногу привык обратно и плакал в его руках гораздо реже, Йитка все свободное время проводила в своей спальне с паном Соутицем, и прекратила его пилить по поводу и без. В какой-то момент они вообще съездили втроём на охоту и посоревновались в том, кто больше кроликов настреляет, - победил, конечно же, пан Птачек. Смотреть как рыжие милуются друг с другом было неприятно, но спасибо хоть Йитка и Соутиц при нём не целовались. Ну и удачи вам, Господи, думал Ян, глядя на горящие глаза своей жены, когда она смотрела на его тезку. На душе скребли кошки – нет нет да и закрадывалась мыслишка, что он сам свое счастье проморгал; ведь можно же было хотя бы разговаривать с пани иногда, да хоть с ней на охоту ездить раз в месяц… Глядишь бы сейчас, когда Индро оставил его, он бы не чувствовал себя столь одиноким. И вовсе Йитка была не пресная и не сухая, как оказалось, – вон как Соутицу улыбается, словно раздевает его глазами, и шутит с ним, и заигрывает, и разве что на член ему средь бела дня не запрыгивает. После поездки в Прагу и знакомства с орденом, стало будто бы легче, - душа уже меньше тянулась к вину и баням, предпочитая общество ребенка и жены с её любовником. В принципе, всё даже было хорошо, - насколько вообще может быть хорошим пустой мир без красок и огня, до того самого момента, когда Йитка пришла к нему поговорить. - Ян, я хочу уехать в Соутиц на пару недель, - сказала она. – Справишься ли ты с Гиней, если я тебе оставлю в помощь Марушку? К такому его жизнь, конечно же, не готовила. Жену можно было запереть дома, отправить в монастырь, к родственникам, да куда угодно, - однако же, никто не предупреждал о том, что она сама может уехать к любовнику, оставив собственного сына. - Я полтора года сижу с твоим сыном безвылазно, - сказала женщина, будто прочитав его мысли. – Думаю, будет справедливо, если его отец проведет с ним две недели, как ты считаешь? – уставилась на него жена. Ян поразмыслил – с одной стороны оставаться самому с сыном было немного боязно, ведь раньше ему всё время помогал Индро, с другой стороны – ну что он ей, запретит уехать? Будет пани ходить по дому и причитать какой он никчёмный и даже за сыном не может поухаживать жалкие две недели. - Хорошо, - кивнул Птачек. – Поезжай, Йитка, отдохни, я справлюсь. - Спасибо, - тепло улыбнулась ему жена. Так Йитка не улыбалась ему никогда – у нее даже на щечках проступили трогательные ямочки, и вся она засветилась, словно солнышко. Да она же красивая! – невпопад подумал Ян, разглядывая её медные ресницы – странно, раньше ведь их вообще не было, а сейчас такие пышные выросли. Обняла его Йитка на прощание, поцеловала в щеку; Соутиц тоже пытался его обнять, но Ян вовремя перехватил его ладонь чтобы ограничиться рукопожатием. Проводил он их из замка да и вернулся к Хайнриху в колыбели. Тот не плакал впервые за много времени, потому что он выбрался из люльки каким-то образом и… полз! Малыш полз по комнате Птачека, сосредоточенно передвигая ножками и ручками. Его движения были ещё неуклюжими, но полными упрямой решимости изучить этот мир. - Хайнрих! – замер от удивления Ян. – Как ты вообще выбрался из колыбели? - Ататата! – объяснил свою стратегию малыш, впрочем, не углубляясь в подробности. - Ты научился ползать?! – не верил глазам своим Ян; так и стоял в оцепенении, не смея его тронуть – авось ребенок сейчас встанет и пойдет? - Та! – согласился малыш. Ян отошёл подальше и похлопал себя по бедру, приглашая сына подползти к нему – так Индро призывал своего пса, когда тот был ещё жив. - Давай, сыночек, подойди ко мне! - Па! – сказал Хайнрих и подполз поближе. - Ещё ползи, мой хороший, давай! – отходил Ян всё дальше. - Гугу! – покачал головой малыш, быстро устав; застопорился на месте, не рискуя ползти дальше, потянул маленькие пальцы в ротик. - Ты устал, сынок? – спросил его Ян. – Такое дело сделал, сбежал из крепости, - окинул он взглядом довольно высокую люльку. – И как ты вообще это провернул? - Вееее!!! – пролепетал Гиня, не собираясь раскрывать отцу военные секреты. – АААААА!! – Заплакал малыш от усталости. - Ну чего ты плачешь, солнышко, чего? – поднял его на руки Птачек. – давай я тебе сказку расскажу, Гиня, - предложил Ян, укладывая ребенка в люльку. - Та, - согласился малыш, приготовившись слушать. - Жил был король Артур в землях туманного Альбиона, что назывались Камелот. Были у него доблестные рыцари, отважные и храбрые, что сражались не жалея живота своего. Среди таких был и рыцарь Галеот, потомок знатного рода, храбрый и сильный воин. - Ага, - сказал Хайнрих, внимательно слушая. - Однажды король Артур привел в Камелот нового рыцаря, без герба и знамени, крестьянина, что владел клинком так хорошо, словно тот был продолжением руки его. Звали его Ланселот. Он был гордым и честным, говорил, что думает, не терпел лжи, и по-началу очень бесил Галеота, - Птачек тепло улыбнулся. - Время шло и в один злополучный день на Галеота напали куманы, пленили и мучили его, угрожали убить, голодом морили… - Та! – кивнул головой сын. - И когда Галеот уже приготовился к царствию небесному, откуда ни возьмись появился доблестный рыцарь в черных доспехах, а в руках его был такого же цвета щит. Он не был знатного рода и не мог позволить себе носить герб, поэтому облачился в вороненые латы, - Ян обвел руками невидимую кирасу на своем корпусе чтобы малышу было понятнее, что такое латы. - Агу! – малыш подтвердил, что понял зачем нужен доспех. - Перебил черный рыцарь всех куманов, освободил Галеота, развязал его руки от пут, а затем… - сделал театральную паузу Ян, добавив напряжения. - А? – спросил Хайнрих, не в силах вытерпеть этот художественный прийом. - Открыл забрало и показал своё лицо! – поднял невидимый наличник пан, - оказалось это был Ланселот! Тот самый крестьянин, что не умел следить за своим языком, не боялся ни колодок ни самого черта. - Оооо!! – удивился Гиня такой развязке, округлив маленькие глазки. - Так они стали лучшими друзьями, сынок, и не было у них друг для друга никого ближе, они вместе охотились, воевали, спали в одном шатре, даже… даже в баню ходили вместе, хм. А затем… - Тата? – Хайнриху не терпелось услышать финал. - Развела их жизнь, сынок, - вздохнул Птачек. - Ланселот уехал чтобы черный доспех в реке отмыть… Буду его тереть мокрой травой пока белым не станет, - так он сказал. Шло время, а доспех был всё такой же черный, как раньше. Это ж воронение, как ты его вытравишь… - Ян помолчал, подбирая слова, затем продолжил. - А Галеот ждал его ждал, надеялся надеялся, да и умер с тоски… Не смог он пережить разлуку с Ланселотом, сердце его остановилось, и он упал замертво. - Ээээээ??? – нахмурился Гиня, что не понимал всей концепции трагичной любви, и такой финал принять, конечно, не мог. - Вот поэтому нельзя расставаться с любимым человеком ни на миг, сынок, - дал ему совет Ян. – Иначе боль разлуки убьет тебя, съест заживо. - ААААААА!!!! – расплакался малыш от безысходности. Ян тут же пожалел о рассказанной сказке – курва! Надо было поменять финал для сына, в конце концов ему слишком рано ещё знать о несправедливости этого мира, и о том, что любовь не бесконечна, и может упорхнуть в любой момент, разбив сердце. - Сынок, я пошутил, пошутил! – пытался исправить ситуацию Ян. – Они жили долго и счастливо! Галеот и Ланселот даже умерли в один день. - ААААААА!!!! – Не верил ему ребёнок. - В смысле старыми умерли, по пятьдесят им было, Гиня! До самой смерти жили вместе. - Ээээ? – сомневался ребёнок, всё ещё заливаясь слезами. - Честно! – кивнул Ян. - Пффф! – разочарованно фыркнул малыш, впрочем, рыдать перестал. - Давай тетя Йоханка покормит тебя, сынок? Хочешь кушать? - Ам Ам! – сказал Хайнрих, занося пальчики себе в рот. - Будем ам ам, - согласился Ян, беря на руки сына. И он подносил малыша ко груди кормилицы, затем читал ему перед сном, а наутро малыша забирала служанка Йитки, давая Яну отдохнуть. И всё было хорошо, насколько это возможно с разбитым сердцем, и было бы так и дальше – но заболела мама Марушки. Жар был у ней, озноб и бред, и Птачеку пришлось бедную девицу к матери отпустить – у них ведь не осталось больше никого, кроме друг друга. Пришлось Яну заниматься сыном неустанно, и днём и ночью, без сменщика. Первые два дня было не столь сложно – в конце концов, в осадах тоже были бессонные ночи, и ничего. Ему даже удалось часок поспать вместе с малышом, что было, конечно, рискованно – Хайнрих уже ползал и смог бы травмироваться, упав с кровати. От недосыпа настроение пана, и так не самое лучшее, совсем сдулось – хотелось сбежать от сына в таверну, полноценно пообедать и выспаться. Не тут то было – утром гонец в гербах короля вручил ему депешу. «Слуге нашему верному пану Птачеку из Липы, Мы с тяжёлым сердцем и великим удивлением узнали, что пан Ратае-на-Сазаве, Гануш из Липы, забыв верность присяге и честь рыцарскую, доселе не дал ответа на наши грамоты, коими мы его трижды призывали явиться пред наш двор и оправдаться от тяжких обвинений, возведённых на него в измене, в сношениях с недругами короны и разбойниками. В таком случае мы вынуждены будем, скрепя сердце, но ради мира и порядка в королевстве, послать воинство наше под замок Пирштайн и град Ратае, дабы силой и штурмом взять пана Гануша под стражу, а имение его конфисковать в казну нашу, пока суд земский и мы сами не решим его участи по всей строгости законов и обычаев королевства. Тридцатое июня, тысяча четыреста шестого года, по повелению короля нашего милостивого Вацлава, писарь Ян из Черношоце» Сакра! Ратае могло и не дожить до суда в июле, - Вацлав мог его уничтожить гораздо раньше, пытаясь вытурить оттуда Гануша. Надо было ехать туда сию минуту, всё бросив; Ян посмотрел на спящего сына в колыбели, невпопад вспомнив что он уже второй день нормально не ел, - нет, Марушке Гиню оставлять нельзя было: во-первых, девка будет следить за больной матерью, а не за чужим ребенком, во-вторых, не дай бог ещё малыш подцепит болячку кухарки. На Йоханку малыша тоже не оставить – Гиня плакал на руках у всех, кроме четырех людей, что были с ним с самого его рождения. Как же ехать в Ратае с малышом? Как вообще на коня с ним залезть? Господи! Да почему Йитка вообще уехала? Жили бы с рыжим в Польне, вместе с их Градский бабкой, так нет же – веселее им в Соутице, близ Праги, чтоб их! Не хотелось его жене жить у черта на рогах в Польне, в замке близ столицы хотелось, вероломная сучка! Ян тяжело вздохнул, обдумывая поездку, - придется ехать на осаду Ратае на повозке, не привязывать же малыша к груди чтобы сесть на коня. Да и опасно это – не дай бог Аэтон понесет, и малыш выпадет из-за пазухи. Господи, Йоханку же ещё надо взять с собой, сакра! Нельзя же просто сложить для Гини дополнительный кусок вяленого мяса в дорогу. Послал Ян за кормилицей, и стал собираться в дорогу – сложил льняные тряпицы в дорожную сумку чтобы переодеть малыша по необходимости, погремушку его положил, да и забрал сына из колыбели – Господи, неужели придется держать его на руках всю осаду? Нет, никакой осады не будет, - Ян сейчас приедет в Пирктшайн и всё им объяснит, дескать, он пан Ратае-на-Сазаве, он сейчас всё решит, да и на то, как Гануша арестуют, хотелось взглянуть хотя бы одним глазком. Собрались, выдвинулись, послал Ян стражника искать повозку, сам же остался в ожидании, надеясь поскорее уехать. Время шло, а стражник все не возвращался, - ни повозки ни его самого. - Чего так долго? – спросил он Йоханку. - Видимо, повозку не могут найти, - пожала плечами кормилица. – Я могу сбегать узнать что происходит и почему мы ещё не едем. - Узнай, Йоханка, - велел ей пан, прижимая к себе сына покрепче. Ян стоял один с ребенком у ворот замка, ожидая черт знает чего – ни Йоханки, ни стражника, ни повозки, как он вообще в Ратае доберется? Может стоило всё-таки отдать ребенка Марушке? Нет уж, подумал Ян, нельзя так рисковать здоровьем сына; в дороге ему будет просто неудобно, а со служанкой и её мамой – прямой риск для жизни. Почему вообще Вацлав решил штурмовать Ратае так не вовремя? Именно в те две недели, когда Ян остался с Гиней один? Почему никогда ничего не бывает по-человечески? - Веееее!!!! – Хайнрих проснулся и заплакал. - Тише, моё солнышко, тише, - погладил его по головушке Птачек, - сейчас поедем к твоему паршивому дедушке Ганушу. – Заберём то, что по праву принадлежит нам. На Яна накатила усталость прошедших дней, и он почувствовал, как неведомая сила закрывает ему веки – сакра! Пан поморгал уставшими глазами, пытаясь прогнать сон, взял покрепче сына и вздохнул, всматриваясь в горизонт, - да когда уже приедет чертова повозка? Там сейчас, небось, королевские войска разносят замок в щепки. Через некоторое время мучительного ожидания повозку всё-таки прикатили – тарантайка была старая, как грех людской, и, казалось, вот вот развалится. - Ещё хуже повозки не было? – спросил кормилицу Птачек. - Была лишь эта свободна, - пожала плечами Йоханка. - Да хорошая повозка, пан, вы чего! – махнул рукой стражник. – Другой все равно нет, - хохотнул он. Да ну курва! Надо было сразу же купить собственную повозку в тот же миг, когда родился Хайнрих! Почему Йитка ему об этом не сказала? Почему вообще никто не сказал, что с ребенком будет сложно уехать из замка? Господи! Как же хотелось спать – уставшие плечи обмякли, не готовые держать его голову горло поднятой, спину от недосыпа ломило, а Хайнрих плакал, не замолкая. - Делать нечего, - сказал пан кормилице и стражнику. – Едем в этой. - Как скажете, пан Птачек, - кивнула Йоханка. - Поехали! – залез в повозку стражник, помогая сесть кормилице. В самой повозке лучше не стало – её всю колошматило, словно кто-то огромный пытался сделать из пассажиров снадобье, сотрясая их, как ингредиенты. Гиня плакал, то ли от тряски, то ли считав раздражение уставшего родителя. Вскоре повозку заполнил запах свежей детской неожиданности – малыш не желал терпеть до первой остановки, и сделал свои дела, как смог, в пеленочки. - Его нужно помыть и переодеть, - сказала Яну Йоханка. - А то я бы сам не догадался! – гаркнул на неё Птачек. – Как я его помою здесь? – обвел он взглядом повозку, - здесь нет никакой воды, да и трясет. - А вы не взяли с собой воду, что ли, пане? – спросила кормилица. - А мне кто-нибудь сказал про ту воду, Йоханка? – злился Ян. – Ты почему воду не взяла? - Так я думала, что вы взяли, - пожала плечами кормилица. - Ух, какой запашок! – сказал стражник, смачно втянув воздух в ноздри. Сакра! Да ну почему! Все его бросили одного разбираться с сыном и Ратае – что Ганушу, что Йитке, что Индро было плевать на них с ребенком. Ян тяжело вздохнул, потирая уставшие веки и крикнул вознице. - Останови в ближайшем поселении, надо искупать сына. - И повозку проветрить, - добавил стражник. - Если мы сделаем остановку в Добронине, мы до Гумполеца до ночи не доедем, - ответил ему мужчина. – Будем в лесу ночевать. - Ну а что ещё делать? – спорил с ним Птачек. – Мне сына весь день вот так везти, перепачканным в дерьме? - Да неужели до вечера не потерпит? – спросил возница. - Не потерпит! – гаркнул Ян. - Ну как хотите, пане. Мы своего байстрюка оставляли в люльке, знаете ли, шли в поле на весь день, и ничего… - Потому что вы крестьяне, а мой сын шляхтич! – злился Ян. - Может в реке его искупаете? – предложил возница. - Может сразу его на твое место посадить лошадьми управлять? Ты в колодки захотел? Едем в Добронин. Доехали через некоторое время в глухую деревеньку – тут была всего лишь одна таверна, и та наглухо закрыта. Да вот же ж черт! – бесновался Ян. Этот мир будто был против людей с детьми! Он никогда не предполагал, что из уважаемого шляхтича сразу станет изгоем, как только захочет куда-то выйти из замка с собственным сыном. Делать нечего – пришлось стучаться в чужие хаты и просить холопов помочь ему выкупать дитя. - Чего вам? – открыл ему пожилой мужчина в соломенной шляпе на голове. - Здравствуйте! Меня зовут Ян Птачек, я – пан Ратае-на-Сазаве, Пирктшайна и Польны. - А меня зовут Драгомир, - представился холоп. – И мы уже все налоги заплатили гетману, так что уезжайте, - захлопнул он за ним дверь. Да какого лешего? Пан ещё раз постучал, настойчиво и громко. - Да ну что опять? – спросил Драгомир. - Мне нужна ваша помощь, - обратился к нему Ян. – Мы едем из Польны, я, мой сын, и кормилица, и мне нужно искупать и переодеть ребенка. - А я тут причем? – спросил его Драгомир. - Так негде в этом захолустье остановиться, - сказал Ян, - пустите меня в ваш дом, принесите мне воды из колодца, подогрейте её и я вам щедро заплачу. - Вот ещё! – нахмурился Драгомир и захлопнул перед ним дверь. Да святой же боже! Окружающие даже с преступниками были более милосердны, чем с молодым родителем. И это они даже мили не проехали! Хайнрих, весь испачканный и плохо пахнущий, заливался слезами на руках Йоханки, и Яну ничего не оставалось, как продолжить стучаться в хаты – на третьей ему повезло, и старушка, похожая на Божену, согласилась ему помочь. Пан немного успокоился – бабушка забрала у него Хайнриха, осторожно омыла его теплой водой, согретой на открытом очаге и молвила: - Опрелости у него, пане, - сказала старушка. - Что? – нахмурился Ян. – Какие опрелости? Он ведь не болел ни разу. Точнее, наверное, малыш ни разу не болел, а может и болел… После рождения ребенка Яну пришлось ехать в Павию, а по приезду он плохо помнил, что происходило с сыном – полгода без Индро были словно тумане. Может Йитка что-то и говорила об этом даже… А может и нет. - Вот тут, смотрите, - бабушка указала пальцем на красное пятно под шеей сына, - слишком часто кутаете в пеленочки. Надо держать его почаще голеньким чтоб опрелостей не было, и в вине купать. - В вине? – удивился Ян. - Разведите вино с водичкой, - сказала старушка, - да омойте малыша. Раствор подсушит кожицу, и опрелости сойдут. Птачек достал мех с вином из-за пояса, отдал напиток бабушке, и та, к чести сказать, омыла малыша, комментируя каждое свое действие – дескать, так и так нужно делать. - Вот. Учитесь, пока я жива, - сказала она. – Много его кутаете. - А я говорила пани Йитке, - вмешалась Йоханка, - малыша надо голеньким держать, нельзя ему в пеленочках весь день. - Наш летом тоже голым по огороду бегал, - сказал стражник. – Однажды об крапиву пообтерся жопой, так орал, ха-ха-ха! Вот смеху-то было! - Нам пора ехать, пане, - вошёл в хату возница. Иначе не доедем к ночи в Гумполец. - Так ещё покормить его надобно, - сообщила Йоханка. – Хайнрих ел в последний раз лишь утром, а сейчас полдень. У Птачека застучало в висках – все они, конечно же, лучше знали, что ему нужно было делать с собственным сыном. И пеленали Хайнриха не так, и повозку надо было купить, и Йитку в Соутиц не отпускать, вздохнул Птачек. Я ужасный отец, - невпопад подумал пан. Хорошо что мой па не видит как я пытаюсь спасти Ратае от собственного дяди с обосранным сыном на руках. Ян вышел во дворик, оставив сына с Йоханкой, - присел на старую, покосившуюся лавку близ стола летней кухни, уронил раскалывающуюся от недосыпа голову на руки и вздохнул. Они ещё даже не отъехали от Польны на приличное расстояние, а он уже вымотался, словно штурмовал крепость. Вскоре раздался плач малыша – Гиня покушал и теперь звал своего отца. Ян забрал его у кормилицы – сытого и свежего, поцеловал дитя в маленький лобик, поблагодарил бабушку за помощь, щедро отсыпав ей в ладонь грошенов. - Что вы, пане, не надо, - отказывалась бабуля, складывая монетки в кошель за поясом. - Спасибо вам за помощь, пани, - кивнул Ян. Продолжили путь – телега грохотала по просеке, подвергая путников мучительной тряске, а небо помрачнело к полудню, - тучи насупились, недовольные погожим днём. До Гумполеца оставалось ещё добрых шесть миль, а погода всё ухудшалась – небо окончательно почернело и хлынул настоящий июньский ливень, словно сам господь разрыдался, глядя на мучения Яна. Резко похолодало, и Птачек прижал сына к себе в попытке обогреть. - Льет как из ведра! – восторгался стражник летним дождём. – Ну и хорошо, значит, засухи не будет. - Стоит достать одеяло, пане, - сказала Йоханка. – Вы же взяли его? Сакра! Да конечно же нет! Какое вообще одеяло в июне месяце? В Гумпольце ему бы выдали его в таверне, а о том, что может пойти дождь, и похолодает столь резко, он даже не подумал. Да ты ж вообще ни о ком не думаешь, кроме себя, - сказал в его голове Гануш. - Откуда я мог знать, что так резко похолодает? – защищался пан, передавая сына Йоханке. – Вы бы хоть сказали мне про него! - Но вы так торопились, пане, - защищаясь кормилица, принимая ребенка на руки, - я думала, вы полностью собрались. Гиня плакал - на руках у кормилицы ему не очень нравилось, если только при этом ему не предлагают грудного молока, - тётю Йоханку он рассматривал исключительно как провизию. - Веееее!!! – рыдал Гиня от холода и рук кормилицы. - Погоди, сынок, - успокаивал его Ян, снимая пурпуэн. Закутал он малыша поплотнее, спасая от холода, сам остался до пояса голый – надо, конечно, начинать носить камизу под гамбезоны, сам себе сказал Ян. С ребенком никогда не знаешь, когда придется снять с себя пурпуэн и сыну отдать. - Вам не холодно, пане? – спросила Йоханка, рассматривая его скукожившиеся от прохладного воздуха соски. - Нет, курва, мне очень жарко! – гаркнул замученный недосыпом и погодой Ян. - Да я же просто спросила, - пытался погасить ссору Йоханка. – Извините. - Давайте я вам свой гамбезон дам, пан Птачек, - сказал стражник, принявшись расстёгивать темные засаленные пуговицы своей некогда небеленой стеганки. - Всё хорошо, не стоит, - покачал головой Ян. Лучше уж потерпеть холод, чем прикасаться кожей к грязному и потному гамбезону. - Веееее!!! – опять заплакал Гиня, считывая недовольство родителя. - Хайнрих! – строго сказал ему Ян, - хватит плакать. Я точно знаю, ты чист, сыт и тебе тепло, так чего ты опять рыдаешь? - ААААА!!! – заливался плачем ребенок. - Может споете ему? – предложила Йоханка. - Успокойте ребёнка, - крикнул им возница, - ехать невозможно. Птачек устало потёр виски – да святой же боже! В груди кипела злоба – на Гануша, на Йитку, на Йоханку, от которой никакого толку, на возницу, что своего сына бросал в люльке на целый день и считал, что так и надо. Что ему спеть малышу, что? Песнь о былой любви? - Вееее!!! – не унимался малыш. - Да что он опять плачет? – вопрошал возница. - Да повозка ему надоела, - сказал стражник. – На коне скакать уже хочет, - хохотнул мужчина. Господи, дай мне сил, - взмолился Ян. Собрал волю кулак, выпрямил плечи, как перед битвой, игнорируя холод, что заставлял сутулиться в попытках удержать жалкие крохи тепла собственного тела. За повозкой шумел дождь, украшая пейзаж косыми ручьями, что струились с неба – ливень лишь усиливался. - Спи, мой милый, спи в тишине, Ночь укроет тебя покрывалом, Баю-баю, мое солнце ясное, Спи до утра, до рассвета белого. - Папа! – сказал Гиня. - Что, мой хороший, что? – улыбнулся ему Ян. - Спи! – повторил начало колыбельной малыш. - Это ты спи, солнышко, - поцеловал его в лоб Ян. – А я посижу, посторожу твой сон, сыночек.  - Какая красивая колыбельная, - сказала кормилица, - никогда такой не слышала. Это вам пела мама в детстве? - Нет, Йоханка, - покачал головой пан. – Мама мне ничего не пела, по крайней мере я не помню. Это я только что придумал. - Вы могли бы писать тексты к музыке пани Йитки, - предложила кормилица. – Вы бы их пели, а она бы играла. Мог бы… мог бы и послушать её рассказы про музыку – авось жена была бы к нему более благосклонна, глядишь бы, и не нашла бы любовника и не уехала бы к черту на рога. Это ты живёшь у черта на рогах, - сказал в его голове Гануш, - а пани у Соутица сейчас под Прагой, должно быть скрылись от дождя в таверне над Влтавой и сидят милуются, сраками трутся. - Да замолчи! – гаркнул Ян на дядю в собственной голове. - Да что я такого сказала? – оскорбилась Йоханка. - Ты тоже замолчи, - припечатал пан и её заодно. Ну неужели она не видит, что он на грани – так почему вспомнила о его жене, почему решила макнуть его носом в лужу, как нашкодившего щенка? - Потому что ты такой и есть, - продолжил Гануш, живущий в голове Птачека, - жалкий щенок. Ян упорно игнорировал этот чертов голос в голове, сам диву даваясь – это ж как надо мучить ребёнка чтобы в минуты разлада он вспоминал не добрые, дарующие надежду, слова, а только лишь обличительные. Ян попытался поставить себя на место дяди – точнее он и был на его, Гануша месте, прямо сейчас. И как бы он ни был зол на недосып, жизнь, Йоханку и собственную жену, он ни одного дурного слова своему ребенку не сказал. Что такого Гине вообще нужно было сделать, чтобы Ян его запер в комнате на неделю и постоянно на него орал? - Сакра, пан, повозка тонет! – крикнул ему возница, въехав на размытую просёлочную дорогу. - Ой, - вскрикнула Йоханка. - Ну вот и поплыли! – хохотнул стражник. - И что нам делать? – спросил его Птачек. - Толкать надобно, - крикнул возница. – Все выходим. Вышли под проливной ливень – Ян, как был, с голой грудью, Йоханка закрывала голову кошелем от дождя, но это помогало плохо – вскоре волосы женщины сбились в неаккуратные сосульки. Хлестал по щекам ливень, и Ян кутал ребенка покрепче в пурпуэн, защищая от стихии. Возница и стражник подтолкнули плечами повозку, пытаясь вытащить её из особо размытой выбоины, но та не сдвинулась с места – как лежала мертвым грузом в грязи, так и лежит. Сакра! Только застрять черти-где ещё не хватало! Нет, так дело не пойдет, - нужно было спасаться из этой повозки, пока не поздно. Привязать малыша к себе льняными тряпицами, сесть на коня, посадить на второго Йоханку, и ехать в Гумполец. Иначе ночевать им прямо тут, в грязи под дождём. - АААААААА!!!! – плакал Гиня, когда холодные капли всё-таки упали ему на носик. - Йоханка, ты же умеешь ездить на лошади? – спросил её пан, умоляюще глядя ей в лицо. – Пожалуйста, скажи, что умеешь. - Когда-то в юности у моего папы был конь, - кивнула кормилица. – Я немного ездила верхом, но давно не практиковалась, - сказала женщина. - Отлично, поехали! Возница, отвязывай лошадей, - велел ему Ян. - Как отвязывать, пане? О чем вы? – недоумевал возница. - Мы с Йоханкой поедем дальше, нам нужны твои лошади. – Объяснил пан, перекрикивая дождь. – Столько ты за них хочешь? - А как я тут без лошадей с повозкой один останусь? – спросил его мужчина. – Я же её в Польну не доставлю. - Сколько? Мне некогда, мужик, назови любую сумму. - Тридцать тысячь грошенов. - Ого! – взвизгнул пан. – А замок мой себе не хочешь? - Или так или никак, пане. Что ж, делать было нечего – не ночевать же в грязи черт знает где в пустой повозке под звёздами. Да и Ратае нужно было спасать поскорее – ничего от Пирктшайна уже не останется, пока они едут на этой гробовозке. Йоханка помогла Яну привязать льняными тряпицами Гиню к туловищу, поместив ребенка в вырез пурпуэна поглубже. Проверили несколько раз насколько крепко держится вся эта хитрость – вроде хорошо примотали. Еле запрыгнула на лошадь кормилица, скользила её задница по рёбрам кобылы от капель дождя, да и тетка была так себе наездница. Стражника оставили с возницей – коня для него не было, да и вдвоем сподручнее от стихии спасаться. Птачек с тоской посмотрел на двух мужчин, оставшихся под дождём – заболеют ведь тут торчать. Но что ему ещё оставалось делать? Дождь хлестал Яна по щекам, намокал по чуть чуть пурпуэн, а вместе с ним и ребенок – Господи, хоть бы не простудился, подумал Ян. - Ты как там, сынок? – спросил он сына, нагнув голову к груди. - Ха-ха-ха! – ребенок будто бы наслаждался своей первой поездкой на лошади, хоть и при столь плачевных обстоятельствах. - Нравится тебе с ветерком ехать, да? – улыбнулся Ян. - Та! – согласился младший Птачек. В Гумполец доехали лишь к полуночи – сняли маленькую комнатушку единственную, что была, да и заночевали втроём. Йоханка вызвалась спать на полу, пану же и Хайнриху уступила кровать, дескать, ребенок должен нормально выспаться с отцом. В любой другой ситуации Ян бы доблестно отдал единственное ложе даме, но не в этой – в приоритете был сон ребенка, а с Йоханкой Гиня бы не заснул. Вымотала малыша дорога, устал очень, закрылись глазоньки едва головушка коснулась перины, засопел он маленьким носиком. Кормилица лежала поодаль, в гнезде из одеял у камина, который растопили по случаю холодной непогоды. В голове пана гудело, словно там засела стая шальных ос, сердце стучало быстрее обычного, а мышцы ломило от холода прошедшего дня и всех несчастий, что с ним приключились. Сон всё не шел к нему – голову Птачека терзали невесёлые думы. Никому в этом мире Ян был не нужен – ни Ганушу, ни Индро, ни Йитке. Это было прискорбно, но будто бы само собой разумеющимся – ну вот так сложилась его жизнь, что ж тут поделать. Но осознавать, что он никому не нужен вместе с ребёнком, - таким маленьким, милым и трогательным, - ударяло голой правдой в самое сердце. Ни Гануш ни Радциг не поздравили его с рождением малыша, а ведь столько лет жили на доходы с его наследства. Не поздравил и дядя Йитки Бочек, - сбагрил на него свою племянницу и вычеркнул из жизни. Ганушу интересно было лишь Ратае, Индро – собственная совесть, Йитке – пан Соутиц, и не было во всем мире ни одной живой души, которая бы порадовалась, постучи в их дверь пан Птачек со своим ребенком… К горлу подкатил ком, грудь сдавило стальными тисками, - Ян тихо плакал, стараясь не привлекать внимание Йоханки.