Птачкова Богемия

После злосчастной охоты Индро очнулся не в темнице, а наверху замка – в одной из комнат владений Розенбергов, и даже подумал сначала, что он наконец-то умер и больше общаться с Ольдржихом не придется. Подле его койки сидел пожилой лекарь, что заканчивал бинтовать его голень. Индро чувствовал себя гораздо лучше – гноящихся раны на груди и плечах от злосчастного двуручника уже не болели так сильно – он опустил взгляд на собственный торс и заметил свежие бинты. - Как вы себя чувствуете? – спросил его пожилой лекарь. - Я довольно голоден, - поделился печалью Индро. - Меня зовут Гневомир, я придворный лекарь, - представился мужчина. – пан Розенберг велел мне привести вас в порядок. Я велю чтобы вас покормили, - сказал Гневомир. Индро осмотрелся – большая комната со стенами из тесаного камня с тремя койками для больных, роскошная, украшенная чередующимися красными и белыми геометрическими узорами, кое-где перемежаемыми маленькими пятилепестковыми розами. И тут у них эти паршивые цветочки, - подумал Индро. – Да что ж у панов за помешательство такое – все метить своим гербом, одежду, мебель, лошадей и людей. Что Птачек всем и всюду навязывал чёрно-желтые геральдику панов из Липы, что Розенберг этот. На выходе из комнаты лекаря стояли, естественно, стражники, - полностью одоспешенные, в белых налатниках с красной пресловутой розой этой, чтоб её. - Я промыл и почистил вам раны, оставшиеся от дуэли, - сообщил Гневомир. – Больше гноиться не должны. - Спасибо, лекарь, - поблагодарил его Индро. - А теперь мне пора, молодой человек, - сказал Гневомир. – Отдохните здесь пока что, и, пожалуйста, не пытайтесь бежать, швам нужно время затянуться. Индро кивнул, не став объяснять, что бежать ему некуда – он бы все равно не смог просочиться сквозь стражу на выходе в таком ослабленном состоянии, да если бы и получилось – что бы это дало? Во всем замке сотни охранников, как и во внутреннем и внешнем дворах. Вскоре ему принесли отменную мясную похлёбку с жирными кусками свинины, и Индро впервые за много времени почувствовал себя вполне сносно – вместе с обедом прибыло ещё стражников, что неустанно следили за каждым его вдохом уже непосредственно в комнате лекаря. Ему дали отдохнуть и прийти в себя – время шло, а ни Розенберг ни брат его не приходили. Казалось, о нем вообще забыли – и вскоре, поправившись, Индро изнывал от скуки, - книг в больничной комнате не было, как и других развлечений, и он по полдня проводил глядя в окно на прилегающие земли замка и лесные опушки, озарённые тёплыми июльскими лучами. В темницу его не отвели, даже когда он, как ему казалось, полностью поправился, - раны больше не болели, и Гневомир удовлетворённо кивал каждый раз, когда менял ему повязки. Но и книг ему никто не принес, как он не просил. В общем, скучно было, хоть вешайся, и голова Индро развлекалась единственным доступным делом – подсовывали ему веселые картинки об их с паном совместном будущем. Вот они учат Гиню и ещё двух карапузов стрелять из лука, вот едут на охоту, уже только вдвоем, и пан Ян отбрасывает в сторону золотой пурпуэн чтобы окунуть изнывающее от жары тело в прохладную реку, разворачивается через плечо и призывно смотрит – дескать, ну чего ты, кузнечик, заходи в свежую воду, улыбается ему своей прекрасной улыбкой, брэ его уже успели вымокнуть от купания, и тяжело сползли на самые тазовые косточки… Ох Птачек Птачек… Методом логических умозаключений, после размышлений о Терезе и Розе, Индро пришел к выводу, что никто, кроме Яна, никогда не любил его по-настоящему; обе женщины с ним лишь весело проводили время, не рассматривая его как жениха, отец и вовсе врал ему всю его жизнь, и лишь своему пану он всегда был мил после того случая на охоте, что положил начало их дружбе. Индро скучал по Яну – по тёплому телу его, по нежным ладоням, крепким плечам, по пяткам, бьющим в поясницу в безумии соития, по песенке его дурной про Хонзика, что занимается самоосквернением, дёргая себя за стручок. Ох если бы можно было повернуть время вспять – Индро бы никогда от пана не уехал, ушел бы с ним после пожара в Кутнагоре, в Польну или куда-то ещё. Пан ему снился – улыбался ему в сладких грёзах, поправляя выбившуюся из прически светлую прядь на своей прекрасной голове, говорил ему слова ласковые, преисполненные тоски и любви, рассказывал как скучает и как мечтает вновь встретиться. - Но ты говорил, что никогда не простишь меня, если я уйду, - сказал ему Индро из сна. - Что ты, кузнечик, как я могу тебя не простить? – отвечал ему Ян, увлекая в поцелуй, - у меня же нет на свете никого роднее тебя. И кузнец просыпался весь перепачканный на больничной койке, изнывая от нежности, что не находила выхода – тоска по Яну стала вполне осязаемой, приобрела форму и вес, и её можно было разрезать в воздухе ножом на куски и уложить в сундук. Солнце жарило всё пуще, и в один злосчастный день к нему в больничную комнату заявился Розенберговский слуга Драгош. - Здравствуй, Индро из Скалицы, - сказал старик. – Пан Розенберг из суда вернулся, - сообщил он. – Желает поговорить с тобой. - Соскучился по мне? – хохотнул кузнец, включая браваду. – Я тоже по нем тосковал, стихи в его честь написал, вот послушайте, - встал с постели Индро. Кузнец выпрямился, развел руки в стороны, как для проповеди, подмигнул Драгошу и молвил: - Ольдржих Розенберг – наш пан румяный   Без тебя я в печали, хожу словно пьяный   Сегодня ты жрал розы, дристал и давился   Вот об этом сон мне ночью приснился - Отвратительно, - покачал головой Драгош. – Ты, Индро из Скалицы, сейчас не в корчме среди пьяных приятелей - ты в руках человека, который может раздавить тебя одним движением. Ты просто жалок в своей браваде, - сообщил ему панский слуга. - Вы меня расстроили, Драгош, - притворно нахмурился Индро. – Я надеялся, что вам мои рифмы понравятся. Слуга махнул на него рукой и повел его по коридорам на верхний этаж замка, по извилистым лестницам, через мансарды, в оконца которых пробивались упрямые солнечные лучи, выводя его к самой высокой башне. У Индро сбилось дыхание – с высоты башни открывался захватывающий вид – высокие холмы и леса предгорий вдалеке уходили в горизонт, черепичные крыши домов отливали бронзой под лучами солнца, а поодаль петляла Влтава – широкая река с крутым изгибом змеилась, словно лента. И весь этот пейзаж был словно игрушечным – башня возвышалась под самым небом, очень высоко. Там, на вершине, его уже ждал пан Розенберг с мотком веревки у своих ног. Одет он был в красный шелковый пурпуэн с мелкими  розочками цвета темного вина, вытканными на ткани. - Здравствуй, Индро из Скалицы, - поприветствовал его Ольдржих, улыбнувшись, словно старого друга. – Прошу великодушно меня извинить за длительное отсутствие, - склонил он голову к кузнецу. - Я очень соскучился, пан Розенберг! – сказал Индро. – От тоски я писал стихи о твоём величии, хочешь прочту? – предложил он. - В другой раз, дорогой друг, - ухмыльнулся Ольдржих. – Сегодня нас ждёт сложное дело, - взглянул он с башни, не подходя, однако, к краю крыши ближе. – Мы должны узнать как выглядит тело, разбившееся с высоты, - он окинул взглядом грудь и ноги кузнеца, будто прикидывая как будут выглядеть на нем травмы. Индро похолодел… Вот она цена за свободу и безопасность отца, - сейчас пан Ольдржих сбросит его с башни, на том и всё. Кузнец невпопад вспомнил как выглядело тело Иштвана, упавшее с высоты – правая нога легла под неестественным углом, вокруг шаперона расползалась лужица крови, а лицо навсегда замерло в ужасе, так и уйдя в вечность. Индро ощутил спиной холодный пот – память подбросила ему то самое воспоминания из страшного видения, где он парил в свободном полете, ощущая спиной осколки окна… - О-ля-ля! – улыбнулся Ольдржих, на этот раз искренне, от души. – Мы его нашли, Индро из Скалицы! Мы нашли твой самый страшный страх, - кивнул он так, словно только что наступило рождество. - Иди к чёрту! – растерял браваду Индро. - Как думаешь, сколько твоих зубов вылетит изо рта при падении? – Ольдржих сложил руки на груди, задумавшись. – Все? Не думаю… Передние выпадут, а вот резцы останутся, полагаю. Затылок раскрошится, как помятые сухари… Позвоночник сломается, как ветхое дерево, - продолжил пан, наслаждаясь реакцией. – Знаешь, мой отец однажды привязал меня веревкой и скинул с этой башни, - пан обвел взглядом крышу и поморщился, как бы вспоминая то событие. – Долго ж я летел. Сердце Индро ухнуло куда-то вниз, в живот, да там и застряло, тяжело пульсируя, будто хотело вырваться наружу через кишки. Дыхание сбилось - короткое, рваное, как у загнанного зверя, который только что понял, что выхода нет. Он услышал собственный пульс в ушах - громкий, словно барабанная дробь перед казнью. Пальцы на ногах онемели, будто их давно отрезали. - Страшно, да? – хохотнул Ольдржих. – Это хорошо. Кто нас оболгал, Индро из Скалицы? Кузнец не смог бы ответить, даже если бы и захотел – язык налился свинцом, и он не мог им пошевелить. По спине мерзко ползли капли холодного пота. Воздух вдруг стал густым, вязким, словно он дышал горячим мёдом; сколько бы Индро ни хватал его ртом, в лёгкие попадало всё меньше и меньше, а в груди нарастало ощущение, будто её медленно сжимают огромные железные щипцы. Тело помнило ощущение последнего полета из морока – поток воздуха ударяет в спину, от ужаса бегут мурашки по телу, и ты пытаешься закричать - но звук рвётся, тонет в рёве ураганного потока, и вместо крика выходит только хрипящий, бессмысленный вой, который никто никогда не услышит. Ну вот и всё. - Молчишь? – спросил Ольдржих. – Хорошо, это твой выбор, и я его уважаю, - кивнул он сам себе, поправив воротник шелкового пурпуэна. – Драгош, привязывай, - велел слуге пан Розенберг. - Казнь пленного – это хорошо употреблённая жестокость, совершенная из необходимости, - сообщил свое мнение слуга, - она укрепит страх, предотвратит худшее и сделает главу рода в итоге милосерднее тех панов, кто из трусости позволяет злу разрастись. - Да вяжи его уже! – гаркнул на него Ольдржих. Драгош привязал один конец веревки к шпилю, закрепил, подергав, проверяя, затем отрезал кусок ножом и принялся привязывать его к талии Индро. «Сдай отца, Индро!» - орал в его голове Птачек. «Сдай ублюдка к чёртовой матери, я прошу тебя, кузнечик, я умоляю тебя, я без тебя сдохну, вены вскрою, хочешь я сердце свою вырву и тебе отдам?» Язык прирос в горлу, стал чужим, тяжёлым, налился свинцом, упираясь нёбо – ни слова было не вымолвить. Запах летней жары - густой, тяжёлый аромат цветущих лип, нагретой хвои и приторно-сладких духов Ольдржиха врывался в ноздри, заполнял лёгкие, дразнил красотой жизни, что вот вот оборвется. Господи, - думал Индро. – Неужели это конец? Кузнец уставился на опушку в замковых угодьях и невпопад подумал, какую же красивую природу им подарил господь бог – травинки были зелёные, успокаивали глаз, а цветы яркие, для увеселения взора людского… И лето господь придумал чтобы в реках купаться, и зиму даже со снегом, - чтобы человеку было с чем теплые месяцы сравнить… и людей создал, и животных, и все сущее на земле… Господи! Язык не слушался его, онемев тяжёлым грузом во рту, и Индро понял – у него даже роскоши последнего слова не будет. Кузнеца поставили на край башни спиной к пропасти, и он судорожно пытался вдохнуть в последний раз. Ветер с Влтавы хлестал по лицу, трепал волосы, нёс запах реки и далёких лесов… Неужели это конец? Неужели лицо Ольдржиха – это последнее, что он видит? - Я вижу страх в твоих глазах, - оскалился Ольдржих. – Понимаю тебя, Индро из Скалицы, я тоже раньше боялся высоты, - кивнул пан Розенберг. – Но затем я этот страх из себя вытравил. Ольдржих ему в последний раз улыбнулся и… Толкнул. - АААААААА!!! – заорал Индро, повиснув на верёвке над пропастью. Бездна под ногами сводила с ума, казалось, до земли целые миллионы миль… Ольдржих достал из-за пояса кинжал, занёс над веревкой, свесившись через крышу к Индро и молвил: - В последний раз спрашиваю, кто нас оболгал?! – кинжал приблизился к верёвке ещё плотнее, докоснувшись крайнего волокна. Индро умирал от ужаса – вот она и смерть, вот в общем-то, и всё… Мысли хлестали Индро по голове хаотично, показывая ему мгновения его детства – вот Скалица ещё целая, кипит работой и жизнью, вот мама учит его ухаживать за цыплятами, вот отец объясняет как сковать меч, вот он дерется с паном, пытаясь закрыть таверну, вот сонный Янек роняет слюни на грудь его, а солнечный зайчик скачет по его светлой макушке … Господи! Как же сильно хотелось жить! Дышать полной грудью, рассекая ветер, пришпорив кобылу, мясной похлёбки хотелось, искупаться в реке, снова оказаться дома, где было тепло и уютно, обнять маму и папу, ощутить прикосновение их ласковых рук.  Он так много не успел! Ни черта ведь не успел! Он представил, как его тело шмякнется вниз - хруст костей, как у Иштвана, кровь, зубы, вылетающие изо рта, - и от этой картины горло сжалось, дыхание стало рваным, а в голове пульсировала одна мысль «Я не хочу умирать!» - Кто нас оболгал? – орал Ольдржих, начав перерезать верёвку. Как же мало Индро ценил дарованную господом жизнь – постоянно рисковал, сбегал от Яна на задания пана Радцига, пана Гануша, Жижки и бог знает кого ещё… Никогда он ранее не замечал, как прекрасно солнце, как вкусен летний ветерок, как восхитительно лицо любящего тебя человека поутру. Ах будь у него второй шанс, он бы никогда больше навстречу смерти не вышел – сидел бы с паном и малышом до самого конца, купаясь в их любви, аж пока Янек с Гиней его не похоронят, старого-престарого, поцеловав в холодный лоб. Только они имели значение на смертном одре – только Ян и Гиня. Всё остальное казалось неважным, несущественным, наносным, - битвы эти паршивые, тёрки с Вацлавом и Сигизмундом, месть эта, на которую он потратил столько времени вместо того чтобы наслаждаться любовью единственного существа, которое действительно было готово отдать за него жить. - Он ничего не знает, - разочарованно сказал Ольдржих Драгошу, потирая переносицу. – Давай я помогу тебе его вытащить. - Но пан Розенберг, ваш отец казнил бы пленника незамедлительно, не остановившись на полпути, - возразил слуга. - Но я – не мой отец! – Гаркнул на него Ольдржих. – Делай что говорю, а то сам на его месте окажешься. Ольдржих шагнул вперёд первым, крепко ухватил верёвку обеими руками - пальцы побелели от напряжения, и рывком потянул на себя, всем весом тела наваливаясь назад, Драгош стоял за ним, перехватив верёвку ниже, усиливая рычаг. Индро не понимал – умер он уже или нет, тело ощущалось как чужое, руки не слушались, и лишь когда Драгош отвязал верёвку от его талии, кузнец смог наконец-то вдохнуть воздуха. - Я напишу Вацлаву, - сказал кузнецу Ольдржих со скучающим видом. – Попрошу выкуп в размере конфискованного, пусть теперь он решает жить тебе или умереть. - Что нужно сказать пану Розенбергу? – спросил Драгош кузнеца. Индро молчал в ответ – сердце гулко колотилось от пережитой казни, разрывая грудину, и ни слова было из себя не выдавить. - Да он онемел от страха, Драгош, - хохотнул Розенберг. – Небось и обоссался, - оскалился пан. – А я тебе говорил, каленое железо – это прошлый век, пытать нужно башенкой. После «башенки» Драгош отвёл Индро в подземелье, и запер наедине с тьмой – той, что снаружи, и той, что внутри.