Эпоха Стали

Лес изменился. Если возле пещеры он был мрачным и сырым лабиринтом, то здесь, ближе к поселению, деревья стояли реже, пропуская косые лучи солнца. Воздух пах сосновой смолой и прелыми иголками, обманчиво свежий и чистый. Они шли уже несколько часов. Виктор, несмотря на ранение и усталость, держал темп. Он двигался грамотно: ставил ногу с пятки на носок, обходил скопления сушняка, использовал естественные укрытия. Годы тренировок в «зеленке» никуда не делись — он умел ходить тихо для человека в полной выкладке. Для человека. Но Ильва… это была другая лига. Она двигалась впереди, и её походка завораживала своей неестественной плавностью. Даже в рабском тряпье, с раной и стертыми в кровь ногами, она не шла, а текла сквозь подлесок. Она не наступала на мох — она его едва касалась. Ветки не били её по лицу — они словно сами отклонялись в сторону. Ни звука, ни шороха. Призрак. На её фоне Виктор с его шуршащей кордурой, скрипом кожи и звяканьем карабинов, пусть и обмотанных изолентой, чувствовал себя слоном в посудной лавке. Или, точнее, тяжелым броневиком, пытавшимся участвовать в балете. — Тц… — в очередной раз цокнула языком Ильва, не оборачиваясь. Её уши нервно дернулись назад, ловя микроскопический, по мнению Виктора, хруст ветки под его ботинком. — Что опять? — выдохнул он, смахивая пот. Рука ныла, и настроение было паршивым. Он шел по науке, лучше, чем большинство солдат его мира, но этой ушастой всё было не так. Ильва остановилась и резко развернулась к нему. Хвост раздраженно хлестнул по воздуху. — Ты топаешь как беременная лосиха во время гона, — выдала она, скрестив руки на груди. — Весь лес на три лиги вокруг знает, что мы идем. Ты вообще умеешь ходить, «солдат»? Или в твоем мире принято пугать землю весом, чтобы она дрожала? Виктор остановился, иронично приподняв бровь. — Это называется «тактическое устрашение», Колючка. Я демонстрирую уверенность. Враг слышит мои шаги и думает: «Ого, этот парень не прячется, значит, у него есть пушка побольше, чем у нас». Да и вообще, поверь, для парня, на котором висит десять кило железа и у которого в руке дырка, я иду тише мыши. — Мыши? — Она фыркнула так презрительно, что это граничило с искусством. — Глухой, хромой и жирной мыши. Ты наступаешь на корни всем весом. Ты задеваешь плечами кусты. Твой запах железа и пота идет впереди тебя волной. Если бы здесь были ловчие «Хватки», мы бы уже сидели в клетке. — У меня ботинки весят больше, чем твой завтрак за неделю, — парировал Виктор, осматривая подошву тактического ботинка. — И я не родился с шерстью на ушах. Мой вид берет хитростью и огневой мощью, а не прятками. — Заметно. — Она закатила глаза. — Огневая мощь… Просто попробуй наступать мягче. Не вбивай ноги в землю, а ставь их. Вот так. Она сделала несколько шагов — абсолютно бесшумных, перекатывающихся. — Повтори. Виктор вздохнул. Учить спецуру ходить — это сильно. Но он понимал: в лесу её правила работают лучше. Он попробовал скопировать её движение, перенося вес плавнее. Получилось тише, но всё равно с глухим стуком тяжелой подошвы. — М-да, — протянула Ильва, скептически глядя на его ботинки. — Грация полена. Ладно, иди след в след. И молись Первой Луне, чтобы ветер дул на нас. День тянулся медленно. Они сделали два коротких привала. Виктор поделился остатками воды, Ильва нашла какие-то кислые ягоды, уверяя, что они съедобны. Виктор рискнул и не пожалел — они притупили голод. К вечеру лес снова начал меняться. Деревья стали гуще, а земля под ногами — чернее. Ильва затихла. Её ворчание прекратилось, уши перестали ловить звуки и настороженно встали торчком, замерев в одном положении. — Ты чувствуешь? — тихо спросила она, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая небо в тревожный багровый цвет. Виктор принюхался. — Гарь? — уточнил он. Запах дыма, который преследовал их последние километры, стал густым, осязаемым. К нему примешивался сладковатый, тошнотворный душок. — Нет. Тишину, — прошептала она. Лес молчал. Птицы не пели. Даже ветер, казалось, запутался в кронах и затих, боясь спуститься ниже. — Пришли, — голос Ильвы дрогнул. Она остановилась, глядя сквозь кусты туда, где угадывался просвет опушки. — Мой дом… там. Они лежали в густом кустарнике на краю опушки уже минут десять. Виктор не позволил им подняться, пока не просканировал каждый метр открытого пространства через целик пистолета, используя его как импровизированную оптику. Деревня клана Лунной Тени была спрятана грамотно. Она располагалась в естественной низине, окруженной высокими скалистыми выступами и плотной стеной векового ельника. С воздуха и с основных троп заметить её было невозможно — серые крыши, крытые дерном, сливались с ландшафтом. Но это не помогло. Они увидели мрачную иллюстрацию слова «поражение». Поселение было небольшим — всего полдюжины крупных, приземистых домов-полуземлянок, выстроенных кругом вокруг центральной площади с колодцем. Сейчас от большинства из них остались лишь обугленные остовы стропил, торчавшие в небо как ребра гигантских скелетов. Огонь давно угас — работорговцы ушли отсюда несколько дней назад, и недавний дождь прибил пепел к земле, превратив его в черную грязь. Лишь пара домов на окраине уцелели: огонь их не тронул, но двери были выбиты. Их явно разграбили. Вокруг царила мертвая тишина. Ни лая собак, ни мычания скота. Даже вороны, обычно кружившие над такими местами, видимо, уже насытились и улетели. — Чисто, — наконец, выдохнул Виктор. Стандартная фраза, но сейчас она отдавала горечью. — Движения нет. Дыма от костров нет. Похоже, они забрали всё, что смогли унести, и ушли. Ильва рядом с ним не шевелилась. Она смотрела на пепелище немигающим взглядом, пальцы впились в мох, вырывая его с корнем. Её ноздри трепетали, втягивая воздух, пропитанный гарью и тем самым сладковатым запахом, который становился невыносимым. — Мой дом… — прошептала она, и это прозвучало не как констатация факта, а как жалоба ребенка. — Они сожгли его... — Надо проверить периметр, — жестко сказал Виктор, возвращая её в реальность. — Идем тихо. Смотри под ноги. Они могли оставить «сюрпризы» — ловушки, капканы. Мародеры любят такие шутки. Он поднялся, держа пистолет наготове, и шагнул на выжженную землю. Ильва, словно во сне, последовала за ним. Её хвост безвольно волочился по грязи, уши прижались. Вся её хищная грация исчезла, осталась только сгорбленная фигура выжившего, вернувшегося на кладбище. Они прошли мимо первого, обгоревшего дома. Внутри валялась разбитая глиняная утварь, обрывки шкур. На пороге темнело бурое пятно — старое, засохшее. Виктор машинально отметил: «Стрел нет. Гильз нет. Ближний бой. Их взяли врасплох». Они вышли к центру деревни, к утоптанной площади, где стоял каменный колодец и массивный, поваленный резной столб — тотем клана. Лик волка, вырезанный на дереве, был разрублен топором и испачкан чьей-то кровью. И тут Виктор увидел то, что источало этот скверный запах. — Твою мать… — вырвалось у него. Он резко остановился, выставив руку в сторону, преграждая путь. — Ильва, стой. Не смотри туда. Но было поздно. За колодцем, выстроившись жуткой шеренгой перед разрушенным тотемом, торчали из земли высокие, грубо обтесанные колья. Их было пять. На каждом из них, глядя мертвыми, остекленевшими глазами на родное пепелище, чернела отрубленная голова. Это была не просто казнь. Это было послание. Демонстрация силы и жестокости. Лица были искажены предсмертной мукой, рты открыты в беззвучном крике. Ильва замерла. Её взгляд скользнул по ряду, перепрыгивая с одного лица на другое, пока не остановился на центральном колу. Там была голова седого мужчины с глубоким шрамом через щеку. Даже в смерти его лицо сохранило выражение яростного оскала. — Отец… — выдохнула она. Слова вышли тише, шелеста опавших листьев. Виктор хотел было схватить её, развернуть, увести прочь, но не успел. Ильва рванулась вперед молча, падая на колени прямо в грязь. Она протянула руки вверх, к лицу мертвеца, но не коснулась его — просто застыла, пальцы скрючились в воздухе, словно пытаясь поймать ушедшее тепло. Её плечи затряслись, сначала мелко, потом всё сильнее. Из горла вырвался звук — не плач, а жуткий, скулящий вой раненого зверя, который понял, что помощь не придет. Виктор стоял позади неё, опустив пистолет. Он не вмешивался. Не пытался поднять её с колен или сказать какую-нибудь банальную чушь вроде «мне жаль» или «крепись». В такие моменты слова — это просто шум. А утешения — оскорбление. Он смотрел на головы на кольях, на черных мух, лениво ползающих по остекленевшим глазам мертвецов, и на мгновение этот серый, сырой лес исчез. Желтый, режущий глаза свет. Сухой, горячий ветер, несущий песок, скрипящий на зубах. Запах не гари и хвои, а раскаленного камня и разлагающейся плоти. Такая же площадь. Только не в лесу, а среди глиняных стен кишлака. То же гудение мух. И тот же ряд кольев у колодца. Тогда их было трое. Староста деревни и два его сына. Те, кто дали воду и показали обходную тропу группе Виктора двумя днями ранее. «Наказание за помощь неверным», — так было написано на картонке, прибитой гвоздем к груди обезглавленного тела старосты. Виктор помнил, как стоял тогда, сжимая цевье автомата до хруста. Помнил тошнотворное чувство бессилия. Они опоздали всего на час. «Черные» ушли, оставив после себя только смерть и немой укор в пустых глазницах. Он помнил, как молодой радист, позывной «Стриж», тогда блеванул прямо в пыль, не выдержав зрелища. А Виктор лишь смотрел. И запоминал. Чтобы потом, когда они нагонят колонну в ущелье, рука не дрогнула. Реальность вернулась ударом холодной капли по щеке. Серый лес. Грязь. Девушка-волчица, воющая от боли перед головой отца. Но чувство в груди Виктора было тем же, что и тогда, в пустыне. Холодная, липкая ярость. Она текла по венам вместо крови, вытесняя усталость и ноющую боль. Здесь, в другом мире, с двумя лунами и зверолюдьми, война была той же самой. Те же методы. Те же ублюдки, считающие, что жестокость — это сила. Виктор медленно выдохнул через нос, загоняя воспоминания обратно в дальний ящик памяти. Он сделал шаг вперед и положил здоровую руку на плечо Ильвы. Не утешающе. Тяжело. Как якорь. — Ильва. Реакции не последовало. Она не слышала его и продолжала раскачиваться, закрыв лицо ладонями, а из её горла рвался тот самый жуткий, скулящий звук. Сознание Ильвы застряло там, в прошлом, когда эти головы ещё были живыми людьми, а мир — целым. — Вставай, — жестко сказал Виктор, до боли сжимая пальцы на её плече. — Нам нельзя здесь оставаться. — Нет… нет… нет… — бормотала она, срываясь на хрип. — Папа… Папа… Ильва попыталась отмахнуться от него, как от назойливой мухи, чтобы снова потянуться к мертвому лицу на колу. Виктор понял, что диалога не будет. У неё истерика. Сейчас она буквально как открытая рана. Он не стал уговаривать, а просто рывком поднял её на ноги, преодолевая вялое, бездумное сопротивление. Ильва забилась в его руках, пытаясь вырваться, но силы были неравны. — Пусти! — взвизгнула она, впервые посмотрев на него полными безумия глазами. — Пусти меня к нему! Они убили его! Убили! — Я вижу, — рявкнул Виктор ей в лицо, встряхнув её так, что голова мотнулась. — Я вижу! Но если ты останешься здесь выть, то сдохнешь рядом с ним! Этого хочешь? Чтобы эти твари победили окончательно? Грубый тон подействовал как пощечина. Ильва захлебнулась воздухом, обмякла в его руках, и её взгляд расфокусировался. Протест застрял в горле, сменившись беззвучными рыданиями. Её ноги подкосились. Виктор не дал ей упасть в грязь. — Уходим. Он потянул её прочь с площади, подальше от пустых глаз отца. Ильва не сопротивлялась. Она шла за ним, спотыкаясь, позволяя себя тащить, как сломанную куклу, механически переставляла ноги, глядя в пустоту. Виктор затащил её в относительно целый дом на окраине поселения. Судя по пучкам сушеных трав под потолком, здесь жил знахарь. Внутри царил разгром, но крыша уцелела. Поддерживая, он довёл Ильву до лежанки и усадил на охапку шкур. — Ложись. Она рухнула на шкуры, так и не ответив, свернулась в плотный, тугой комок лицом к стене и замерла. Ни звука, ни движения, шок буквально выключил её. Сейчас она была не «Серым Терновником», а просто маленькой девочкой, которая спряталась от монстров под одеялом. «Пусть лежит. Мозгу нужно время, чтобы пережить этот ад. Или сломаться окончательно». Виктор постоял над ней секунду, слушая дыхание, и вышел наружу, плотно прикрыв дверь. Он вдохнул влажный воздух. Ему нужно было понять, с чем они имеют дело. Запах смерти шел не только от площади. Он тянулся шлейфом от разрушенного длинного дома, стоявшего чуть поодаль. Виктор перехватил «Гюрзу» и двинулся туда. Он двигался вдоль периметра, сливаясь с тенями. Первый дом — пуст. Второй — выжжен дотла. Третий… Уже на подходе Виктор понял: здесь эпицентр. Запах не просто бил в нос — он стоял в воздухе плотной, липкой стеной. Душный смрад разложения, смешанный с металлическим привкусом старой крови и испражнений. Тишину нарушал лишь монотонный, вибрирующий гул. Это жужжали мухи — тысячи жирных, сытых мух. Звук наполнил уши электрическим треском, бившим по нервам. Виктор шагнул в провал двери, щурясь от полумрака, и замер. Пальцы на рукояти «Гюрзы» рефлекторно сжались, до скрипа пластика. Земляной пол превратился в братскую могилу. Девять тел… Девять изуродованных жизней. Пятеро мужчин лежали вповалку, в лужах черной, запекшейся коркой крови. У всех пятерых шеи заканчивались рваными, черными срезами. Их головы сейчас гнили на кольях снаружи, глядя остекленевшими глазами на пепелище. Им повезло. Их убили быстро. Но рядом лежали еще четыре женщины. Он сжал челюсти, на скулах заиграли желваки. Долгая, мучительная, грязная смерть. Обнаженные тела напоминали сломанных кукол, выброшенных злым ребенком: конечности вывернуты под жуткими углами, кожа превратилась в сплошной синяк, расцвеченный багровыми порезами. Даже циничная броня Виктора, закаленная годами службы и видом трупов, дала трещину. Он видел войну, видел, что делают осколки и пули. Но это… Это была не война. И даже не зачистка. Это было скотство. Пир хищников, опьяневших от безнаказанности. Развлечение садистов, для которых живое существо — лишь мясо для утехи, которое можно ломать, пока оно не перестанет кричать. Взгляд Виктора зацепился за лицо одной из женщин — молодой, его ровесницы, лет тридцати. Её стеклянные глаза смотрели в потолок, и в них навсегда застыл немой, животный ужас. Она могла быть чьей-то женой, матерью, сестрой. Теперь она была лишь свидетельством чудовищного преступления. Внутри Виктора что-то щелкнуло. Глухо, как затвор пистолета. Та холодная, профессиональная отстраненность, что помогала ему держаться, испарилась. На её месте начала кристаллизоваться ярость. Тяжелая, ледяная, абсолютная. «Железная Хватка, говоришь? Ну-ну…» Он сплюнул на пол, пытаясь избавиться от вкуса желчи, залившего рот, и резко развернулся к выходу. Ситуация была хуже некуда. Им с Ильвой нужен отдых. Рука горит огнем, требуя нормальной перевязки. Ильва едва держится на ногах. Идти куда-то сейчас — безумие. Нужна дневка, а лучше две. Но оставаться здесь, когда в тридцати метрах гниет такая братская могила — это гарантированная дизентерия и трупный яд. К тому же, запах скоро привлечет падальщиков со всей округи. Выбор невелик. Надо копать. — Проклятый отпуск, — мрачно пробормотал Виктор, оглядывая двор. — «Всё включено»: отель пять звезд, анимация с расчлененкой и фитнес с лопатой. Он обошел хозяйственные постройки. В сарае, пахнущем сухим сеном и пылью, ему повезло. В углу, за поленницей, нашлись две лопаты и кирка. Инструмент был старым, но ухоженным: черенки отполированы до блеска годами работы и чьими-то мозолистыми ладонями, металл потемнел, но был крепким, без следа ржавчины. Местные явно ценили вещи и следили за ними. Виктор потянул лопату на себя, проверяя вес. Правое плечо отозвалось тянущей, горячей болью — рана напомнила о себе, но мышцы слушались. Неприятно, но терпимо. Работать можно, если не делать резких рывков. Он заглушил ноющее чувство привычным усилием воли, сосредоточившись на задаче. Забрав инструмент, он вернулся в дом знахаря. Внутри стояла гулкая тишина. Ильва лежала в той же позе — свернувшись в тугой комок лицом к стене, словно пытаясь отгородиться от мира. Виктор прислонил лопаты к стене и подошел к лежанке. Он опустился на корточки рядом, стараясь не шуметь, и положил тяжелую ладонь ей на плечо. Она вздрогнула, как от озноба, но не обернулась. — Ильва. Та не обратила внимания, продолжая смотреть в стену остекленевшим взглядом. — Послушай меня, — сказал он тихо, но твердо. — Я проверил соседние дома. Там... Девять тел. Мужчины… и женщины. Её спина напряглась, как струна, плечи дрогнули, но она промолчала. — Мы не можем оставить их так, — продолжил Виктор. — Это опасно — трупный яд, звери. И это… неправильно. Их нужно предать земле. Ильва медленно перевернулась на спину. Её глаза были сухими, красными от лопнувших капилляров. В них читалась смесь боли и недоверия. — Ты… — голос её был похож на скрежет ржавой петли. — Ты хочешь хоронить вульфенов? Зачем тебе это, человек? Тебе должно быть плевать. — Мне не плевать на то, что сделали эти ублюдки, — жестко отрезал Виктор. — Я не оставлю твоих сородичей гнить, как мусор. Он кивнул на темнеющее окно. — Но не сейчас, уже вечер. У нас нет сил, а копать придется много. Если выйдем сейчас — просто свалимся в грязь. Сегодня мы забаррикадируемся здесь, отдохнем, сколько сможем. Еще, мне нужно перевязать рану. А на рассвете, как только станет светло — начнем работу. Ильва смотрела несколько долгих секунд, пытаясь найти в его словах подвох или ложь. Но в глазах Виктора была только усталая решимость. — Завтра… — эхом повторила она. — Да. Завтра, — подтвердил Виктор, поднимаясь. — Я нашел лопаты. Спи, Терновник. Тебе понадобятся силы. Завтра будет тяжелый день. Он отошел к двери и подпер её тяжелым дубовым столом. От рывка правое плечо тут же напомнило о себе пульсирующей болью. Прошли почти сутки с того момента, как когти варга располосовали мышцы. Рука ниже локтя налилась свинцовой тяжестью, пальцы неприятно покалывало — вчерашняя тугая повязка спасла его от кровопотери, но теперь грозила некрозом из-за нарушенного кровообращения. Нужно было перевязываться. Виктор опустился на табурет у окна, положил «Гюрзу» на подоконник, поближе к левой, здоровой руке, и осторожно осмотрел правое плечо. Внешний перевязочный пакет превратился в жесткий панцирь из засохшей крови и бинтов. Это будет непросто… Он начал разматывать бинты. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, заставляя тихо шипеть сквозь зубы. Ткань присохла намертво. Пришлось потратить воду из флаги, чтобы немного размягчить прилипшие слои. Когда конец бинта с чавкающим звуком отделился от раны, в нос ударил тяжелый, металлический запах старой крови — когти той твари стерильностью явно не отличались. В тусклом вечернем свете Виктор осмотрел рану. Выглядело паршиво, но терпимо. Гемостатик, который он затолкал прямо в рваную мышечную ткань, сработал безупречно. Препарат вступил в реакцию с кровью и намертво зацементировал раневой канал, превратившись в жесткую, бурую корку, фактически сросшуюся с мясом. Края раны покраснели и припухли. Виктор на мгновение замер, оценивая ситуацию. Выдирать этот тампон сейчас было бы изощренным самоубийством. Каждый опытный боец знал, что если вырвать спекшийся ком из гемостатика и свернувшейся крови, то рана снова вскроется. А, прямо сейчас, он уже не сможет остановить такое кровотечение. Осторожно, стараясь не тревожить засохшую корку, Виктор обработал воспаленные края остатками антисептика. Плечо резко обожгло, да так, что он до хруста стиснул челюсти, запрокинув голову и пережидая, пока рассеются темные круги перед глазами. Наконец, боль немного утихла. Виктор достал свежий перевязочный пакет. На этот раз он перемотал рану не так туго, но достаточно плотно, чтобы зацементированный сгусток не сместился при резком движении. Закончив, он тяжело откинулся на стену. Та ночь была бесконечной. Снаружи, сквозь шум начинающегося дождя, доносились шорохи. Лес чуял смерть. Пару раз Виктор, сидя у окна с пистолетом, слышал тяжелое дыхание и хруст веток где-то совсем рядом, у того самого проклятого дома с телами, но звери не решились подойти к их укрытию. Утро не принесло солнца. Оно принесло серый, давящий свет и ливень, который зарядил всерьез. — Пора, — сказал Виктор, когда рассвело достаточно, чтобы различать предметы. Они вышли под ледяной дождь. Земля раскисла, превратившись в чавкающее месиво. Виктор взял большую лопату, Ильва молча потянулась за второй. Они копали весь день. Час за часом. Монотонно, страшно. Без перерывов на еду, только редкие глотки воды из фляги. Для Виктора это была пытка. Каждое движение лопатой отзывалось отдающей в шею и зубы вспышкой боли в раненом плече, Повязка промокла насквозь — от пота и дождя, но он не останавливался. Он работал как машина: воткнуть, нажать ногой, выбросить. Воткнуть, нажать, выбросить. Ильва работала рядом, не жалуясь, не делая перерывов. Дождь прибил её волосы к голове, одежда прилипла к телу, превратив в мокрую, дрожащую тень. Она копала с каким-то исступлением, словно сражалась с землей, пытаясь выместить на ней всю свою боль. Грунт оказался тяжелым — камни вперемешку с корнями вековых сосен. Работая киркой, Виктор чувствовал, как с каждым ударом боль в плече становится всё острее, будто раскалённый гвоздь вбивают глубже, но продолжал отбрасывать камни. Ильва с трудом выгребала землю. Они не могли вырыть глубокие могилы — на это ушла бы неделя. Поэтому они делали одну широкую траншею, чтобы укрыть тела, а сверху планировали навалить тяжелые валуны. День сменился сумерками, но работа еще не была закончена. Дождь лил стеной. Виктор уже не чувствовал рук. Ильва двигалась как автомат, её лицо было серым, как сама земля. Они закончили, когда лес накрыла непроглядная тьма. Последние камни таскали уже на ощупь, спотыкаясь и падая в грязь. Девять тел легли в две широкие траншеи на окраине леса, там, где корни деревьев будут охранять их покой. Головы, снятые с кольев, Виктор похоронил вместе с телами. Это был, пожалуй, самый тяжелый момент, когда даже он старался не смотреть на лица, а Ильва просто отвернулась, закрыв уши руками, чтобы не слышать глухого стука. Наконец всё было кончено. Ночь накрыла деревню плотным, непроницаемым саваном. Дождь не прекращался, барабаня по листьям и размывая свежие холмики земли. Виктор и Ильва стояли перед могилой. Они не стали ставить каких-либо знаков, вместо этого притащив девять тяжелых, валунов, выложив их в ряд. Просто камни. Вечные и молчаливые. Ильва стояла на коленях в грязи, не замечая холода, и, положив руку на центральный камень, что-то шептала. Тихо, на своем гортанном, рычащем языке. Это не была молитва в человеческом понимании. Скорее разговор. Прощание. Виктор стоял чуть позади, опираясь на черенок лопаты. Вода стекала по лицу, затекала за воротник, но ему было плевать. Он чувствовал странное опустошение. И, несмотря на боль и усталость, — облегчение. Они не оставили их гнить. Наконец Ильва поднялась. Она поклонилась камням — низко, касаясь лбом мокрой земли, — и повернулась к нему. В темноте её глаза тускло блеснули янтарем. Во взгляде больше не было истерики и того детского ужаса, что он видел на площади. Там осталась только пустота. Холодная, выжженная пустота, которую теперь предстояло чем-то заполнить. — Спасибо, — голос был еле слышен сквозь шум дождя. Виктор просто кивнул. — Идем, — сказал он, отбрасывая лопату. — Нам нужно согреться. Иначе ляжем рядом с ними уже завтра. Он пошел к дому знахаря, чувствуя, как ноги едва слушаются. Ильва бросила последний взгляд на камни и побрела следом, оставляя за собой цепочку следов в черной грязи. В доме было темно и сыро, но стены всё же хранили остатки дневного тепла. Виктор сбросил с себя намокшую разгрузку, пояс с кобурой положил рядом с лежанкой — на расстоянии вытянутой руки. Затем занялся очагом. К счастью, в углу нашлись сухие дрова и кора. Через пять минут в каменной кладке уже плясало веселое, желтое пламя, разгоняя мрак и сырость. Виктор стянул с себя мокрую куртку, из которой можно было выжимать воду, затем футболку. Его торс был покрыт синяками и старыми шрамами, а на правом плече багровела пропитавшаяся кровью повязка. Он развесил вещи на спинках стульев у огня, оставшись в одних брюках. Тело била мелкая дрожь переохлаждения. Он обернулся к Ильве. Она стояла у огня, обхватив себя руками. Зубы стучали так громко, что это было слышно в тишине. Тряпье превратилось в ледяной компресс. — Снимай, — сказал Виктор, стараясь не смотреть на неё в упор. — Заболеешь. Ильва не спорила. В её состоянии понятия стыда просто не существовало — был только холод. Она стянула через голову мокрую тунику. Виктор на секунду задержал взгляд, но тут же отвел глаза к огню. Она была болезненно худой — ребра просвечивали сквозь бледную кожу, живот впал, а на ключице горело свежее клеймо. Ильва закуталась в грубое покрывало, села перед огнем, протянув руки к теплу. — Я лягу у двери, — сказал Виктор, расстилая на полу сухую шкуру. — Тебе нужно место. Спи. Он уже собирался отойти, когда она тихо окликнула его: — Нет. Он обернулся. Ильва смотрела на него расширившимися глазами, в которых плескался страх. — Не уходи туда, — прошептала она. — Там темно. И… холодно. — Хорошо, — кивнул он, помешкав. — Я лягу здесь, с краю. Он лег на шкуры, спиной к ней, лицом к двери, положив пистолет под голову. Прошло около часа. Огонь в очаге начал угасать, сменяясь красными углями. Виктор уже начал проваливаться в тяжелый, липкий сон, когда почувствовал движение за спиной. Ильву била крупная дрожь. Озноб, последствие шока и ледяного дождя. Даже шкуры не помогали. Она придвинулась ближе. Сначала робко, потом решительнее. Виктор почувствовал, как к его спине прижалось дрожащее тело. Тонкие руки обвили торс, уткнувшись ледяным носом между лопаток. Она искала источник тепла, как замерзший щенок ищет мать. Виктор замер, боясь пошевелиться. Первой мыслью было отодвинуться, но он чувствовал, как её колотит. «К черту. Мы просто греемся. Ничего личного». Он медленно повернулся к ней, осторожно, чтобы не напугать. Ильва тут же прижалась к его груди, свернувшись клубком и поджав ноги. Он накрыл их обоих самой большой сухой шкурой, и обнял её одной рукой — поверх шкуры, по-отечески прижимая к себе, чтобы унять дрожь. — Тише, Терновник… — прошептал он ей в макушку, чувствуя запах мокрой шерсти. — Спи. Я здесь. Никто тебя не тронет. Ильва всхлипнула во сне, вцепившись пальцами в его плечо, но постепенно дрожь начала утихать. Тепло его тела передавалось ей, вытесняя холод смерти.