Эпоха Стали

Ильва тяжело дышала, опираясь на меч. Её лицо было перепачкано сажей и брызгами черной крови огра. Клинок в руках дрожал — адреналин уходил, оставляя слабость. Она огляделась, оценивая обстановку. Гоблины, огр, смрад, темнота… И он сам. Виктор сидел у стены, с трудом держась за грудь. Лицо бледное, в испарине. Он тряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей воду, и морщился. — Ты как? — спросила она хрипло, делая неуверенный шаг к нему. Виктор увидел движение её губ, но звук долетел до него с опозданием, глухой и ватный, словно сквозь толстое одеяло. Звон в ушах немного утих, сменившись гулом, но разобрать слова было трудно, хотя эта чертова магия перевода помогла и тут. Он попытался усмехнуться своей фирменной кривой усмешкой, но вместо этого скривился от боли. — А? — переспросил он громче, чем нужно, не слыша собственного голоса. — Жив пока… Но ребрам крышка. Кажется, этот шкаф сломал мне пару костей. И тут нервы Ильвы, натянутые как струна последние пару часов, лопнули. Меч со звоном упал на камни — этот резкий металлический звук резанул по больному слуху Виктора, заставив его вздрогнуть. Она рухнула на колени рядом с ним, и её плечи затряслись — сначала мелко, а потом крупной дрожью. Виктор хотел что-то сказать, пошутить, но она вдруг ударила его кулаком в здоровое плечо. Слабо, беззлобно, но с отчаянием. — Дурак! — выкрикнула она. Этот крик пробился сквозь контузию, острый и пронзительный. — Придурок! Идиот! Ненавижу тебя! Слезы, которых она не позволяла себе даже когда её жгли каленым железом, хлынули из глаз горячими ручьями, смывая грязь с щек. — Зачем ты пошел один?! Зачем?! Ты же мог сдохнуть! Ты мог умереть, тупое ты животное! Её крик эхом отразился от стен пещеры. Это был не крик девушки, это был вой волчицы, которая чуть не лишилась стаи. Она вдруг схватила его лицо обеими руками, сжимая так, что ногти впились в кожу, и заглянула в его глаза. — Как ты мог так рисковать? Ты совсем не думаешь?! Виктор смотрел на неё — зареванную, грязную, разъяренную — и чувствовал, как внутри что-то тает. Он, превозмогая жгучую боль в груди, поднял руку и осторожно положил ладонь на её затылок, притягивая к себе. — Тише, Терновник… — шепнул человек в ухо, когда та уткнулась носом в грязную рубаху. — Тише. Я здесь. Всё уже позади. Мы живы, слышишь? Мы живы. Она разрыдалась в голос, вцепившись в его разгрузку, как утопающий. В этих слезах выходил весь страх — не за себя, а за него. Виктор стиснул зубы, чтобы не застонать — каждое её всхлипывание отдавалось в сломанных ребрах раскаленным гвоздем. Но он не отстранился. Он гладил её по спутанным волосам, чувствуя, как дрожит её тело. — Ну всё, всё… Хватит сырость разводить. А то патроны отсыреют. Шутка была плохой, но она сработала. Постепенно рыдания стихли, перейдя в тихие всхлипы. Ильва подняла лицо. Глаза её были красными, но в них больше не было той бездны одиночества. — Я так испугалась… — прошептала она, и голос дрогнул. — Я думала, что не успею. — Но ведь успела, — мягко сказал Виктор, стирая грязным пальцем слезу с её щеки. — Ты спасла мне жизнь, волчонок. Мы справились. Ильва шмыгнула носом, осознав, что сидит у него на коленях и рыдает как маленькая. Она резко отстранилась, пряча глаза, и поспешно вытерла лицо рукавом. — Кхм… Ладно. — Она встала, вытирая слезы тыльной стороной ладони, стараясь говорить твердо, хотя голос еще срывался. — Давай поднимайся. Я помогу. Нужно выбираться из этой дыры, пока тут не задохнулись. Она протянула ему руку. Виктор взялся за неё, но вдруг замер, оглядывая пол пещеры. — Погоди… Не так быстро. Мы не можем уйти с пустыми руками. Во-первых, улики. — Он, кряхтя, стал ползать на четвереньках, собирая блестящие латунные гильзы. — Это золото, Ильва. Местные такое не делают. Нельзя оставлять следы. Да и перезарядить их, может, получится. Ильва закатила глаза, но промолчала. Виктор подобрал пустой магазин, стер с него грязь и спрятал в подсумок. — А ты пока нарежь уши гоблинам, за них платят по тарифу. И про вот этого красавца… — он кивнул на огра. — Думаю, его клыки или уши стоят как годовая зарплата стражника. Действуй. У тебя нож есть, а мой еще найти надо, он где-то у этих говнюков, как и плащ. Ильва фыркнула, окончательно приходя в себя. — Меркантильный ублюдок. Только что подыхал, а уже о деньгах думает. Но она послушно достала свой кинжал и подошла к огру. Её движения были четкими и профессиональными. Она начала деловито вырезать трофеи, стараясь не смотреть на Виктора, но он заметил, что её руки все еще предательски дрожат. Виктор ползал, просеивая грязь сквозь пальцы. Пятнадцать… Шестнадцать… Семнадцать… Три гильзы канули в лету, возможно, закатились в щели или втоптаны в жижу. Искать дольше было бессмысленно. «Надеюсь, никто не будет тут сеять землю», — подумал он, пряча добычу. Собрав трофеи, Виктор, морщась, нашел в углу пещеры свой плащ — его кинули туда вместе с остальным хламом. Из руки гоблина, которого он застрелил первым, Виктор выдернул свой нож, вытер его о шкуру убитого и вернул в ножны. Ничего не забыли. Они вышли из норы, поддерживая друг друга. Ильва подставляла плечо, Виктор прихрамывал, держась за ребра. Свежий ночной воздух, хоть и пах гоблинской кровью, казался сладким нектаром после вони логова. Внезапно лес озарился странным светом. На поляну, ломая кусты, вышел отряд. Впереди шел Кайл. Ранее одетый в жилетку клерка, теперь он выглядел иначе: добротная кожаная броня с металлическими вставками, а в руках — тяжелая двусторонняя секира, лезвие которой слабо мерцало голубоватыми рунами. Рядом с ним шагал настоящий танк — мужчина в полных латных доспехах, которые при ходьбе издавали глухой, внушительный лязг. В левой руке тот держал меч, но в глаза бросался не он, а закрепленный на правой руке ростовой щит, похожий на дверь крепости, с жуткими шипами. Следом шли остальные, и каждый из них стоил десятка таких, как Виктор. Мускулистая темнокожая амазонка с огромным двуручным мечом, на плече, который она несла как тростинку. Меч тускло светился оранжевыми рунами. Она жевала травинку и смотрела на мир с ленивым превосходством. За её спиной жалась худенькая фигурка в мантии, спотыкающейся о подол, и в нелепо огромной для неё остроконечной шляпе. В руках та сжимала посох с навершием в виде кристалла, который и давал тот самый яркий магический свет. Чуть в стороне, проверяя носком сапога труп гоблина, стоял парень в обтягивающей черной броне, с лицом, скрытым маской. На его поясе висела гроздь кинжалов. Замыкала шествие светловолосая девушка в бело-золотой робе клирика, с золотым символом на груди. Все замерли, увидев двух грязных, окровавленных оборванцев, выползающих из норы. — О, живые! — рявкнул Кайл, опуская секиру. — Ну слава Богам! Я уж думал — всё, писать отчет о гибели очередных идиотов. Вы какого хрена творите? — Одиннадцать гоблинов… — прохрипел Виктор, опираясь о стену. — И главный. — Огр-людоед, — глухо добавила Ильва. — Старый, еле убили. — Огр? — Кайл присвистнул. Амазонка с двуручником сплюнула травинку и уважительно хмыкнула. Кайл же кивнул «тени» в черном: — Рик, проверь. Парень-ассасин без звука скользнул в нору, словно растворился в воздухе. Через минуту его голос раздался из глубины: — Огр. И шестеро мелких. Все мертвы. Тут бойня, Кайл. Фарш. Кайл повернулся к Виктору, и его лицо налилось краской гнева. — Ну и чего ты, Туман, сюда один поперся?! Геройствовать начал? Твое дело что было? Разведка! Посмотрел — и деру! —он постучал себя пальцем по виску, — Башкой думать надо, башкой! А не тем местом, которым ты приключения ищешь! — Я… Наткнулся на поляну, увидел пятерых, — попытался оправдаться Виктор, но голос предательски сел. — Решил, справлюсь. Не знал, что в норе гости. — «Не знал» он! — передразнил Кайл. — Глаза разуй! Вход выше тебя ростом! Гоблины такое не роют! Тьфу, салаги! Латник со щитом подошел к Кайлу, положил тяжелую руку в стальной перчатке ему на плечо и прогудел басом, похожим на звук органа: — Ладно тебе, старина. Остынь. Это ж новички, «медь». Откуда им знать повадки огров? Да и ты хорош — дал задание как начальное «железного», а тут, по факту, твердое «железо» с плюсом, а то и начальное «серебро». Огр и свита — это не шутки. Он повернул шлем к Виктору. Забрало было поднято, открывая добродушное бородатое лицо. — Живы — и ладно. Молодцы, что выжили. Это главное правило Гильдии. Тут из норы снова вышел разведчик в черном. Он снял маску, вытирая пот со лба. Лицо у него было молодое, но глаза — старые, повидавшие всякое. — Подтверждаю, — бросил он коротко, обращаясь к Халдору, но глядя на Виктора. — Старый Бурзуг. Тот самый. А мы его искали сильно дальше к югу... Он сделал паузу, оценивая состояние туши в норе. — Головы нет. В теле дыры. Ливер в кашу. Регенерация не помогла. Рик посмотрел на Виктора и Ильву уже без снисхождения, с явным уважением. — Воняет там странно. Сера. Гарь. И кислым, как после грозы. Алхимия? — Есть способы, — уклончиво пожал плечами Виктор, стараясь не морщиться от боли. — Семейный секрет. Разведчик хмыкнул, но его взгляд задержался на разгрузке чуть дольше положенного. Он не стал допытываться вслух, но Виктор понял — этот парень запомнил запах. Ну что-ж… У каждого авантюриста в рукаве свой туз. Пистолет остался тайной, а гильзы надежно спрятаны в подсумке. — Ну хорошо! — Кайл громко хлопнул в ладоши, разрушая напряжение. — Вы живые… Ну, поломанные, но дышите. Красавцы! Огра завалили! Вдвоем! Это вам не крыс гонять! Он быстро прикинул в уме, загибая пальцы в перчатке: — Так, давайте считать. Уши собрали? Отлично, давайте сюда. Одиннадцать гоблинов по три серебра — это тридцать три. Плюс база за разведку — тридцатка. Итого шестьдесят три серебром. Кайл сделал паузу, довольно ухмыляясь: — А вот за голову Бурзуга висела отдельная награда от города. Двадцать золотых монет. Плюс, если мы выбьем из того торгаша обещанный золотой за телегу с тряпками… Он присвистнул. — Народ, да вы богачи! Двадцать один золотой и куча серебра сверху. Для «меди» это годовой заработок! Завтра все отсыплю в кассе. У Виктора от таких цифр даже боль немного притупилась. Двадцать золотых. Это новый меч, броня, нормальная еда и может быть, даже лошади. Ильва покачала головой, глядя в землю. — Почти всю работу сделал Вик… Я только троих убила и отвлекла огра. Кайл махнул рукой, пресекая самобичевание: — А вот это вы сами делите. Я задание вам двоим выдавал, как группе. И нефиг было тут драму устраивать и поодиночке геройствовать. Он повернулся к блондинке в белой робе. — Лия, займись ими. А то наш герой сейчас рухнет и испортит мне статистику. Девушка-клирик подошла к Виктору. От неё пахло лавандой и стерильной чистотой, что было странно в этом лесу. — Не дергайся, — мягко сказала она и положила прохладные ладони ему на грудь, прямо поверх грязной одежды. Ее руки начали светиться мягким, золотистым светом. Виктор почувствовал, как приятное тепло проникает внутрь, обволакивая сломанные ребра. Боль, острая и пульсирующая, начала отступать, превращаясь в тупую ноющую тяжесть. Дышать стало легче. Слух почти вернулся, ушел настойчивый гул. — У тебя два перелома, сильный ушиб внутренних органов, удар по голове, повреждения внутреннего уха, — деловито сообщила Лия, убирая руки. — Еще рана на правом плече, но ей уже несколько дней, там все хорошо. Я остановила кровотечение и ускорила сращивание, но кости еще хрупкие. Тебе нужен постельный режим и нормальный лекарь. Не вздумай завтра махать мечом. — Спасибо, — искренне выдохнул Виктор. — Ты настоящая волшебница. Лия лишь устало улыбнулась и перешла к Ильве, чтобы залечить её ушибы и порезы. Кайл скомандовал построение. — Ладно, Серебро. Сопровождаем наших победителей огров до города. А то мало ли, еще кто из лесу вылезет автограф попросить. Туман, Терновник — в центр строя. Выдвигаемся! Путь назад был долгим, но Виктор впервые чувствовал себя спокойно. Рядом шла Ильва, вокруг — профессионалы, а впереди маячили огни Элендора. И пусть золота в кармане пока не было, но мысль о том, что завтра они станут богаче на целое состояние, грела лучше любого костра. Группа Серебряных довела их до самых дверей «Хромого Гоблина». Кайл, стоя на крыльце, окинул скептическим взглядом покосившуюся вывеску и облупленные стены. — М-да… Живете вы, конечно, с шиком, — поморщился он. — Слушай, Туман. Завтра, когда получишь награду, подойди ко мне. У Гильдии договор с гостиницей «Золотой Колос» в центре. Для новичков, которые не дохнут на первом задании и валят огров, у нас есть скидки. Там чисто, кормят не крысами, и блох нет. Переезжайте. Вы это заслужили. Виктор лишь кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Поднявшись в комнату, он буквально рухнул на кровать, не имея сил даже снять ботинки. Ильва, несмотря на свою усталость, проявила неожиданную заботу. Она помогла ему стянуть тяжелую обувь и разгрузку, морщась от запаха крови и пороха, но не говоря ни слова. — Постарайся не двигаться, — тихо произнесла она, укрывая его одеялом. — Лия сказала, кости хрупкие. Одно резкое движение — и будешь валяться месяц. Виктор лежал, глядя в темный потолок, по которому бегали косые тени от уличного фонаря. В голове, несмотря на усталость, крутился калейдоскоп образов: зубастая пасть огра, вспышки выстрелов, слезы Ильвы на его груди. — Спасибо, что прикрыла меня там... — прошептал он в темноту, нарушая тишину. — Без тебя я бы там и остался. На корм этим тварям... Ильва, сидевшая на краю кровати, чуть ссутулилась. Её силуэт с острыми ушами четко вырисовывался на фоне окна. — Я не могла иначе, — буркнула она, не поворачивая головы. — Кто бы тогда меня кормил? Виктор слабо улыбнулся. Даже сейчас она пыталась отшутиться, спрятаться за маской цинизма. Он с трудом, морщась от тянущей боли в боку, повернул голову и нашел её руку, лежащую поверх одеяла. Его ладонь — большая, грубая, в ссадинах — накрыла её тонкие пальцы. — Ильва. — Он легонько сжал девичью ладонь, заставляя посмотреть на себя. — Прости меня, ладно? За ту шутку на дороге. За то, что вел себя как полудурок. Я… забыл, через что тебе пришлось пройти. Волчица вздрогнула. Она, наконец, повернулась к нему. В тусклом свете её глаза блестели влажно и тревожно. — Дело не только в прошлом, Вик, — её голос дрогнул, упав до шепота. — Я испугалась не воспоминаний. Я испугалась… тебя. Виктор замер. Этого он не ожидал. — Меня? — Я видела тебя тогда, с бандитами, — она сглотнула, словно слова давались ей с трудом. — Ты убил их так… просто. Как будто выпил воды. Ни злости, ни сомнений. Пустота. А потом, на дороге, когда ты подставил шею и улыбался… — её пальцы под его ладонью задрожали. — Я замахнулась, чтобы ударить, но меня сковал ужас. Я подумала: а если ты ответишь? Если ты сработаешь на рефлексах, как механизм, машина? Ты бы перерезал мне горло так же быстро, как тому уроду, и даже не заметил бы. Она шмыгнула носом, пытаясь сдержаться, но плечи предательски затряслись. — Прости… — выдохнула она, закрывая лицо свободной рукой. — Я дура, трусиха. Ты спас меня, а я… я просто испугалась. Виктор слушал её сбивчивый шепот и чувствовал себя последней сволочью. Он-то думал, что она видит в нем героя или друга, а она видела в нем бомбу с часовым механизмом. Он, игнорируя протест сломанных ребер, потянул её за руку к себе. Неловко, неуклюже, пытаясь обнять здоровой рукой. — Ну ты чего… — прохрипел он, когда она уткнулась лбом ему в плечо. — Нашла кого бояться. Ты видела, как я сегодня махал мечом? Да меня любая бабка с клюкой побьет. Я не машина смерти, Ильва. И уж точно не робот, чтобы убивать на автомате. Ильва шмыгнула носом и подняла на него покрасневшие глаза. — Кто? — переспросила она, моргнув. — Ро-бот? Это что, какой-то демон из твоего мира? Виктор на секунду завис, соображая, как объяснить концепцию кибернетики девушке, которая считает верхом технологий арбалет. — Ну… почти, — усмехнулся он. — Представь себе голема. Только он сделан не из глины, а из железа. Внутри у него не магия, а молнии, бегающие по проволоке. И он никогда не ест, не спит и не ходит в туалет, только работает. Скучный тип, короче. Ильва представила себе железного человека, который никогда не ест, и фыркнула. — Звучит жутко. И глупо. Зачем делать кого-то, кто не может оценить вкус жареного мяса? — Вот и я о том же, — подмигнул ей Виктор. — А я, как видишь, мясо люблю. И спать люблю. И болит у меня всё, как у самого обычного мешка с костями. Так что выдыхай, Терновник. Железа во мне — только тот осколок, что я поймал когда-то давно, да пара пломб в зубах. Ильва издала звук, похожий на смешок, и уголки её губ наконец-то дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — Ладно, «не робот», — пробурчала она, снова устраиваясь у него на плече. — Но скрипишь ты все равно как старая телега. — Буду исправляться, — пообещал Виктор, гладя её по спутанным волосам. — Мы напарники. Нет, мы — стая. А в стае своих не грызут. Повисла тишина. Но она больше не была тяжелой или неловкой. Это была та уютная, теплая тишина, которая бывает только между людьми, вместе заглянувшими в глаза смерти и вернувшимися обратно. Ильва не ушла к себе. Она так и осталась сидеть, привалившись к нему, держа его за руку как за якорь, удерживающий её в реальности. Пальцем свободной руки она задумчиво водила по грубой ткани его одеяла. — Расскажи, — вдруг тихо попросила она. — О своем мире. Какой он? Там все из железа, как эти твои… ро-боты? — Не всё, — усмехнулся Виктор, глядя в потолок. — Но железа много. У нас нет магии, зато есть повозки, которые ездят без лошадей. Они пьют вонючую жижу и рычат громче, чем тот огр. А дома там такие высокие, что царапают облака крышами. Люди живут в них, как пчелы в сотах, тысячами в одном улье. — Тысячи? В одном доме? — недоверчиво переспросила Ильва. — Они же передушат друг друга. — Иногда пытаются, — хмыкнул он. — Но чаще просто не здороваются. Странный мир, шумный. Ночью там светло как днем, потому что мы поймали свет в стеклянные пузыри и развесили их на столбах. Прямо как вы в магические кристаллы, только у нас нет магии. — А ты? — она чуть сжала его руку. — Чем ты там занимался? Тоже… охотился? Виктор задумался. Как объяснить суть спецназа, не скатываясь в кровавые подробности? — Ну, можно и так сказать. Я работал в… службе экстренной доставки неприятностей, — он улыбнулся уголком рта. — Представь: есть парни, которые ведут себя плохо. Очень плохо. И вот, нас сажали в огромную железную птицу, поднимали в небо, и мы прыгали оттуда вниз, на этих парней. — Без крыльев?! — Ильва даже приподняла голову, глядя на него с суеверным ужасом. — С тряпкой за спиной. Она раскрывалась как гриб и не давала нам разбиться. Мы падали плохим парням на головы, наводили порядок, получали нагоняй от начальства за испорченные газоны и летели домой спать. — Ты прыгал с неба… чтобы навести порядок? — Ильва покачала головой, но в её голосе уже не было страха, только изумление. — Твой мир безумен, Вик. Вы там все разума лишились. — Есть такое, — легко согласился он. — Зато у нас есть мягкая туалетная бумага и горячая вода, которая течет прямо из труб. За это можно простить некоторое безумие. Ильва тихо фыркнула, представив себе воду из стены, и снова положила голову ему на плечо. Страх медленно уходил, растворявшись в нелепости его рассказов. Рядом с ней лежал не монстр, а просто странный человек, который падал с неба и скучал по мягкой бумаге. — А семья? — вдруг спросила она, и её голос стал совсем тихим, почти неуверенным. — У тебя там… кто-то остался? Любовь? Дети? Ты, наверное, хочешь вернуться к ним? Виктор помолчал, разглядывая трещину на потолке. Вопрос был простым, но бил под дых сильнее, чем огр. — Не успел, — хмыкнул он. — Знаешь, как у нас говорят: «Кто в армии служил, тот в цирке не смеется». А я еще и жениться не успел. Слишком занят был. То траву красил в зеленый цвет перед приездом генерала, то сугробы равнял по ниточке, то учился спать стоя. На любовь времени не оставалось. Максимум — на кошку в казарме, и та была общей. Ильва хихикнула, представив, как взрослые мужики ползают по полю с кисточками. — Ты шутишь, — фыркнула она. — Зачем красить траву? Она же и так зеленая. Или это какой-то ритуал плодородия? Чтобы земля лучше родила? — О, это самый важный ритуал, — с серьезным видом кивнул Виктор. — Ритуал вызова Верховного Вождя… то есть, Генерала. Видишь ли, Генералы — существа нежные. Если они увидят желтую травинку, у них портится настроение, и тогда всем вокруг становится очень плохо. Поэтому мы брали ведра с зеленой краской и делали мир лучше. Вручную. — Вы точно безумцы, — покачала головой Ильва, но в её глазах плясали веселые искорки. — Красить землю, чтобы успокоить вождя… У нас бы такого вождя просто скормили зверям в лесу. — У вас здоровая конкуренция, — согласился Виктор. — А у нас — устав. — он недолго помолчал, — А если серьезно… Мамы не стало семь лет назад. Рак. Это такая болезнь, когда тело пожирает само себя. А отец… он погиб еще раньше, на войне. Как и я, только по-настоящему. Он почувствовал, как пальцы Ильвы сжали его ладонь. — Осталась сестра, — продолжил он, глядя в пустоту. — Но мы с ней… разные. Она живет на другом краю земли, у неё муж, двое детей, ипотека и фикус на окне. Мы созванивались раз в полгода: «Привет, жив? Жив. Ну и ладно». Сейчас меня там наверняка объявили погибшим. Пропал без вести при исполнении. Сестра поплачет, получит страховку и, может быть, купит новую машину. Так что… нет. Никто не смотрит в окно и не ждет меня. — Но ты все равно скучаешь, — утвердительно сказала Ильва. — Скучаю, — признался Виктор. — По кофе. По музыке. По друзьям. По тому, что не надо проверять обувь на наличие жуков каждое утро. Он повернул голову к ней. В полумраке её глаза светились теплым янтарем. — Но знаешь что, Терновник? Я бы не стал менять этот безумный мир и одни очень вредные пушистые уши на мягкую туалетную бумагу Земли. По крайней мере, не прямо сейчас. Здесь я чувствую себя… нужным. Ильва ничего не ответила, но он почувствовал, как она улыбнулась ему в плечо. Виктор закрыл глаза. Ребра все еще ныли, но рядом с теплом её тела боль казалась далекой и незначительной. «Стая. Звучит неплохо», — подумал он, проваливаясь в сон без сновидений. Утро вползало в комнату лениво, окрашивая пыльные занавески в мягкие теплые тона. Виктор вынырнул из сна не рывком, как обычно, а медленно, словно всплывая со дна спокойного озера. Боль в сломанных ребрах притупилась, став фоновым шумом, но первым, что он осознал, была не она. Это было тепло. Живое, тяжелое тепло, согревающее его правую руку. Он осторожно, стараясь не скрипнуть старыми досками кровати, повернул голову. Ильва так и не ушла к себе, предпочтя провести ночь на жестком полу. Девушка сидела, устроив голову на краю его матраса, прямо у его плеча, и её пальцы во сне крепко сжимали край его одеяла. Поза была жутко неудобной, затекшая шея утром гарантирована, но она спала с тем трогательным, абсолютным доверием, которое бывает только у существ, нашедших безопасное место. Её темные волосы растрепались, упав на лицо, а обычно настороженные, чуткие уши сейчас были расслабленно опущены, слегка подрагивая в такт дыханию. Виктор замер, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент покоя. Глядя на неё, свернувшуюся в комок у кровати, он почувствовал, как где-то под ребрами, глубже любой раны, разливается странное, щемящее чувство. Это была не просто благодарность за спасение и уж точно не жалость. Это было чувство обретенного дома. Ответственность? Привязанность? «Стая», — мысленно повторил он свое вчерашнее слово, и теперь оно звучало как клятва. Ему захотелось ответить на это безмолвное присутствие. Виктор осторожно пошевелил пальцами, накрывая её ладонь своей и легонько сжимая. В ответ на это, веки Ильвы распахнулись. Не было ни сонного моргания, ни зевоты — в одну секунду она переключилась из небытия в полную ясность. На Виктора уставились два чистых, сфокусированных янтарных глаза. Это был взгляд не сонной девчонки, а чуткого стража, который даже во сне помнит о долге. Но в этом взгляде не было тревоги — только мгновенное узнавание и тихий, теплый вопрос, хриплым спросонья голосом. — Ты как? — Лучше, — честно ответил Виктор. — Намного лучше. За окном начинали чирикать птицы, просыпался шумный, грязный, опасный город. Но здесь, в этой дешевой комнате, пахло покоем. Виктор смотрел на девушку-волчицу, которая вчера спасла ему жизнь, а сегодня сторожила его сон, и понимал: вчера он чуть не умер, но, кажется, именно вчера он начал по-настоящему жить в этом мире.