Эпоха Стали

Ночь перед рассветом была самой темной и холодной. Виктор сидел на скате черепичной крыши старого особняка, прислонившись спиной к дымоходу. Отсюда, с высоты третьего этажа, Садовый квартал лежал перед ним как на ладони, укрытый серым предрассветным туманом. Узкие улицы внизу были превращены в смертельную ловушку. Это не классические баррикады — времени на постройку фортов у них не было, да и задача стояла иная: не остановить, а заманить и уничтожить. Первая линия обороны выглядела как хаотичное нагромождение брошенного хлама: перевернутая телега с выбитым колесом, груда старой мебели, разбросанные бочки. Со стороны это казалось следами панического бегства жителей, но на деле создавало узкое, извилистое горлышко, где враг не сможет идти строем, а будет вынужден растянуться в цепочку. Метрах в пятидесяти дальше, за поворотом, улица была перегорожена уже серьезнее — поваленными деревьями из парка и мешками с землей, замаскированными кустарником. Это была вторая линия, «наковальня», о которую должен был разбиться авангард. И, наконец, здесь, на крыше и верхних этажах углового особняка, располагался командный пункт и основная огневая мощь. Третья линия. Последний рубеж перед стенами Академии. Двадцать стрелков из гвардии Вальде, которых выделил Родрик, были рассредоточены по всей длине улицы. Они прятались на чердаках, за дымоходами, в густой листве деревьев, нависающих над дорогой. Никто не стоял в открытую. Их задача была простой: пропустить голову колонны, дать ей упереться в завал, а потом ударить в спину и с флангов, превратив улицу в тир. Виктор, Ильва, Блэйз и Рэндалл занимали позицию на крыше, с которой простреливался весь сектор. Отсюда они могли координировать бой и нанести решающий удар магией и алхимией, когда ловушка захлопнется. Виктор пошевелился, пытаясь найти удобное положение, и скривился. Лекари Вальде сделали невозможное, собрав его по частям, но чудес не бывает. Ожоги на лице и руках, хоть и подзатянулись, горели огнем при каждом движении. В боку, где меч паладина пробил плоть, тупо ныло, словно там остался осколок льда. Зелья выносливости и лечения, которые он глотал как воду, уже почти не действовали, лишь создавали мутную пелену, притупляя ощущения, но тело все равно казалось чугунным и разбитым. Он чувствовал себя старым механизмом, который работает на износ, скрепя шестеренками. Спецназовец проверил оружие, по привычке, въевшейся в подкорку. «Пепел» лежал на коленях. Темный клинок из звездной стали не пострадал в огне — ему было плевать на температуру, при которой плавится камень и все так же хищно поблескивал, готовый пить жизнь. Рядом лежал арбалет. Ложе было обуглено, лак вздулся пузырями, но механизм работал. Виктор щелкнул рычагом, проверяя натяжение. Плечи с сухим треском распрямились. В магазине оставалось пять мифриловых болтов — драгоценный запас на самый крайний случай. Еще два десятка обычных, стальных, лежали в подсумке. На поясе висели гранаты. Световые гранаты, дымовые, с начинкой из спор сон-травы, и глиняные горшки с «липким огнем» — доработанные магией коктейли, которые активировались импульсом маны. Весь его арсенал, собранный по крупицам. Слева от него, скрестив ноги, сидела Ильва. Она закрыла глаза, погрузившись в медитацию, пытаясь восстановить крохи сил перед боем. Её лицо было бледным, но спокойным, лишь пальцы, лежащие на коленях, иногда подрагивали, выдавая напряжение. Справа, свесив одну ногу вниз, устроился Блэйз. Охотник угрюмо смотрел вдаль, на пустую улицу. Его левая рука безостановочно вертела длинный стилет, перекидывая его между пальцами с пугающей ловкостью. Это было нервное, навязчивое движение — он словно пытался доказать самому себе, что, даже став калекой, не потерял хватку. Правая рука, вернее, культя, замотанная в грязный бинт, была спрятана под плащом, но плечо охотника то и дело дергалось от фантомных болей. Чуть поодаль, сливаясь с тенью дымохода, застыл Рэндалл. Дворецкий был всё в той же безупречной ливрее, на которой не было ни пылинки. Он стоял неподвижно, как статуя, сложив руки за спиной и его взгляд не отрывался от героев ни на секунду. Виктор чувствовал взгляд спиной — холодный, оценивающий, лишенный эмоций. Рэндалл был здесь не как союзник, он был надзирателем. Его главной задачей было не прикрыть их в бою, а проследить, чтобы «живое оружие» и его хозяин не вздумали дезертировать. И Виктор знал: если они попытаются уйти, первый кинжал в спину прилетит именно от этого чопорного старика. — Знаешь, Блэйз, — тихо сказал Виктор, вертя в пальцах гладкий, ограненный сапфир амулета связи — дорогую игрушку из арсенала герцога, позволяющую слышать голос на расстоянии. Камень, оправленный в серебро, пульсировал слабым внутренним светом. — Ты был прав тогда, насчет пенсии. Или хотя бы отпуска. Сейчас бы лежать где-нибудь в горячем источнике у гномов, пить пиво и смотреть на горы. Очень бы не помешало. Блэйз хмыкнул, не отрывая взгляда от улицы. — Не переживай, Туман. Скоро отдохнем. Говорят, в гробу нет никаких звуков, никто не будит по утрам. Вечный отпуск, все включено. Виктор усмехнулся, хотя губы треснули от сухости. — Звучит заманчиво. Главное — чтобы соседи тихие попались. А то положат рядом какого-нибудь фанатика, он и после смерти будет проповеди читать. Ильва, не открывая глаз и не меняя позы, вдруг подала голос: — Если меня положат рядом с вами двумя, я восстану и уйду в лес. Вы даже мертвые будете спорить, чья могила глубже. — Зато не скучно, — парировал Блэйз. — Представь: вечность в компании лучшего мечника... ну, или того, что от меня осталось, и самого везучего сукиного сына в этом городе. — Везучего? — фыркнула Ильва. — Мы сидим на крыше, в ожидании армии убийц, а внизу скоро будет гореть столица. Если это везение, то я боюсь представить, что такое неудача. Кристалл в ладони Виктора внезапно вспыхнул ярким светом и завибрировал, обрывая разговор. Он сжал камень, активируя канал. В его голове, прорываясь сквозь шум ветра и магическую статику, раздался хриплый, срывающийся шепот дозорного: — Внимание, вижу их! Идут! Они идут! *** Рассвет над Торговым проспектом был серым и холодным. Родрик стоял за импровизированным бруствером из мешков с песком и перевернутых прилавков, перегораживающим проспект. Он знал, что эта преграда не остановит Королевскую Гвардию — пять сотен латников сметут её, даже не заметив. Поэтому баррикада была не стеной, а приманкой. Она выглядела жалко: наспех сбитые доски, торчащие колья, кучи мусора. За ней стояло всего полсотни бойцов — самые крепкие и опытные из его людей, ветераны, которые не побегут при виде стали. Они должны были сыграть роль отчаянных защитников, принять первый удар и заставить врага поверить, что сопротивление слабое. Остальные двести тридцать человек были спрятаны. Родрик превратил Торговый проспект в многослойную ловушку. Арбалетчики и лучники заняли вторые этажи и крыши домов по обе стороны улицы. Окна были занавешены, ставни прикрыты, но за каждой щелью блестел наконечник стрелы. Пехотинцы с алебардами и короткими мечами затаились в подворотнях, в дверных проемах магазинов, в подвалах с выходами на улицу. План был прост и жесток: впустить гвардию в улицу, позволить им увязнуть в баррикаде, а когда хвост колонны втянется в проспект — захлопнуть капкан. Ударить с крыш, заблокировать отход телегами, выкатив их из переулков, и навязать ближний бой в тесноте, где численное преимущество и длинные пики гвардейцев станут их проклятием. — Главное — выдержка, — пробормотал Родрик, проверяя заточку своего меча. Пальцы скользили по холодной стали привычно, но внутри всё сжималось в ледяной ком. — Не стрелять раньше времени. Дать им поверить в легкую победу. Вокруг него стояли пятьдесят человек. Лучшие из тех, что были у герцога. Ветераны пограничных стычек, бывшие наемники, суровые мужики, видевшие кровь. Но сейчас даже они выглядели бледно. Кто-то нервно поправлял шлем, кто-то безостановочно шептал молитву, кто-то просто смотрел в одну точку остекленевшим взглядом. Кислый, едкий запах страха перебивал даже утреннюю свежесть. Они понимали, что они — наживка. Живое мясо, которое бросили в пасть зверю, чтобы тот подавился. Вдали, сквозь туман, послышался ритмичный, нарастающий гул барабанов. Бум. Бум. Бум. Земля под ногами едва заметно дрогнула, передавая вибрацию от сотен подкованных сапог. — Идут... — выдохнул стоящий рядом сержант, сжимая древко копья побелевшими пальцами так, что дерево скрипнуло. Его кадык дернулся. — Командир... их же там тьма. Нас сомнут. Родрик положил тяжелую руку ему на плечо. Он чувствовал дрожь парня, чувствовал, как тот готов бросить копье и бежать. Ему самому хотелось бежать. Инстинкт самосохранения орал благим матом. Но он был скалой, за которую они держались. — Спокойно, — осадил он его, и голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Ждать команды. Мы не герои, мы мясники. Они думают, что идут на парад, а мы приготовили им скотобойню. Держи строй. Если побежишь — умрешь уставшим. А здесь у тебя есть шанс забрать с собой пару этих разряженных петухов. Он оглядел своих людей, встречаясь взглядом с каждым. — Стоять насмерть. За нами Академия. За нами будущее. И, черт возьми, за нами двойное жалованье, если выживем! Нервный смешок пробежал по рядам. Страх не ушел, но перестал парализовать. Бойцы приготовились умирать дорого. Туман в конце улицы всколыхнулся, словно живое существо, и из серой мглы выступила стена стали. Королевская Гвардия. Они выглядели великолепно и устрашающе. Пять сотен бойцов в полированных латах, начищенных до зеркального блеска. На их нагрудниках горело золотое солнце — герб Короны. Алые плащи, промокшие от утренней росы, тяжело обвисали, но не теряли своего кровавого цвета. Лес пик, устремленных в небо, казался бесконечным. Они шли в ногу, и этот ритмичный лязг металла о камень был страшнее любого боевого клича. Это была машина, созданная для того, чтобы давить и уничтожать. Впереди, на белом коне, ехал офицер в позолоченных доспехах. Рядом с ним шагал горнист. Колонна остановилась в пятидесяти шагах от жалкой баррикады Родрика. Горнист поднес инструмент к губам. Пронзительный, чистый звук трубы ударил по ушам, эхом отразившись от стен домов. Офицер поднял руку, призывая к тишине. Его голос, усиленный магией, разнесся над улицей: — Именем Короля! Убрать заграждение! Сложить оружие и разойтись! Любое сопротивление будет расценено как измена и карается смертью на месте! Родрик сплюнул на брусчатку. Он вышел вперед, встав на ящик, чтобы его было видно поверх мешков с песком. — А ты подойди и убери, ряженый! — рявкнул он. — Это частная собственность! Здесь не подают ни нищим, ни королям! Вали обратно в свой дворец, пока цел! Офицер даже не изменился в лице. Он лишь слегка повернул голову к своим солдатам. — Бунтовщики, — констатировал он равнодушно. — Уничтожить. Он опустил руку. — В атаку! — взревели сержанты. Первая шеренга гвардейцев опустила пики и, лязгнув щитами, двинулась вперед. Медленно, неумолимо, как прилив. — К бою! — заорал Родрик, поднимая меч. — Встречаем гостей! *** Майло в десятый раз проверил тетиву. Пальцы предательски дрожали, соскальзывая с навощенной нити, и от этого становилось только страшнее. Он вытер потные ладони о штаны, оставив на ткани влажные следы, и снова потянулся к луку. «Натяжение нормальное. Стрелы в колчане. Меч в ножнах, не заклинит». Он повторял это как молитву, как мантру, пытаясь заглушить тошнотворный ком, подкативший к горлу. Утро еще не наступило, но уже было близко, хоть небо и было было темным, а воздух вокруг — сырым. Туман, густой, как скисшее молоко, полз по черепице крыши, пробираясь под куртку, лип к коже холодной влагой. Майло поежился. Ему было всего двадцать лет. Когда вербовщик герцога Вальде разливал пиво в таверне «Хмельной Кабан» и рассказывал о красивой форме, сытном пайке и легкой службе по охране торговых обозов, это звучало как сказка. «Постоишь у ворот, посмотришь грозно на крестьян, получишь свои пять серебряных — и к девкам», — говорил тот усатый сержант. Майло поверил. Он думал, что самое страшное, что его ждет — это мозоли от новых сапог или похмелье, и не подписывался на войну, умирать в канаве Садового квартала, защищая чужие особняки от фанатиков, которые сжигают людей заживо. Он осторожно выглянул из-за печной трубы. Улица внизу была пуста и тиха, но эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна перед разрывом. Баррикады из телег и мебели выглядели жалко. Майло перевел взгляд на крышу углового дома напротив. Там, смутно виднеясь в тумане, располагался их «штаб». При виде фигур, застывших на коньке крыши, парня пробрал озноб похлеще, чем от сырости. Он знал, что они на одной стороне, знал, что они командиры. Но от одного взгляда на них ему хотелось бросить лук и бежать, не разбирая дороги, к маме в деревню. Это были не люди. Это были демоны, вылезшие из преисподней, чтобы забрать этот город с собой. Тот, главный, наемник Виктор... Майло видел его мельком в оружейной, но сейчас, в сером утреннем свете, он выглядел как оживший мертвец. Его лицо... Боги милосердные, что с ним случилось? Левая щека и часть лба представляли собой бугристую, багровую маску из сырого, заживающего мяса. Казалось, кожу с него содрали живьем. Короткий ежик волос не скрывал шрамов на черепе, белых полос на обожженной коже. Но страшнее всего были глаза. Запавшие, окруженные черными тенями, они лихорадочно блестели. В них не было страха, не было волнения — только мертвая, пугающая решимость существа, которому уже нечего терять, потому что оно уже умерло. Рядом с ним сидела та самая девка-вульфен. Майло слышал сплетни среди ребят, которые видели ее мельком — мол, дикая красавица, горячая штучка. Но то, что он видел сейчас, вызывало не желание, а ужас. Она была бледной, как сама смерть. В темно-синей кожанке Вальде она казалась тенью, призраком, истончившимся до прозрачности. Она сидела неподвижно, закрыв глаза, но её руки... Майло сглотнул, вспомнив. Из-под рукавов куртки тянулись уродливые, глянцевые шрамы от ожогов, опоясывающие запястья, словно на ней плавили кандалы. Она выглядела сломленной, выгоревшей изнутри, но все еще опасной, как загнанный в угол зверь. Чуть поодаль, свесив ногу в пустоту, сидел третий, однорукий калека. Его лицо было серым от боли, но его уцелевшая рука вертела кинжал с такой скоростью, что клинок превращался в размытое пятно. И над ними, как черный коршун, возвышался старый дворецкий в безупречном сюртуке. Он стоял абсолютно неподвижно, не замечая ни холода, ни ветра, и протирал платочком тонкий стилет. «Отряд мертвецов», — пронеслось в голове у Майло. — «Их забыли похоронить, и теперь они ищут компанию». Он снова посмотрел на Виктора. Тот вдруг повернул голову, и Майло показалось, что изуродованный командир смотрит прямо на него, сквозь туман и расстояние, своими мертвыми глазами и оценивает: сдохнет этот пацан в первые минуты или продержится чуть дольше? Майло втянул голову в плечи и спрятался за трубой, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Мамочка... — прошептал он одними губами, в одиннадцатый раз проверяя, легко ли меч выходит из ножен. — Куда же я вляпался... *** Кэл до боли в глазах вглядывался в серую, клубящуюся муть предрассветного тумана. Глаза слезились от напряжения и сырости, но моргать он боялся. Ему казалось, что стоит ему прикрыть веки хоть на секунду, как из этой молочной пелены вынырнет смерть. Он лежал на животе, на плоской крыше небольшой пристройки, нависающей над перекрестком в начале Садового квартала. Рядом, стуча зубами то ли от холода, то ли от ужаса, притаился Сайлас. С другой стороны, сжимая древко лука так, что побелели костяшки, замер Бенн. Они были дозором. «Глазами и ушами», как выразился тот жуткий тип со шрамами. Но Кэл чувствовал себя не глазом, а наживкой на крючке. В ладони, скользкой от холодного пота, он сжимал гладкий, ограненный сапфир. Магическая игрушка герцога. Кэл никогда раньше не держал в руках вещей дороже пары золотых, а эта штуковина стоила, наверное, как вся его деревня. И сейчас этот камень казался ему тяжелым, как могильная плита. — Никого, — едва слышно выдохнул Сайлас. — Может, они не придут? Может, пронесло? — Заткнись, — шикнул на него Кэл, не отрывая взгляда от улицы. — Они придут. — А если свалить? — в голосе Сайласа прорезалась истерическая нотка надежды. — Прямо сейчас. Через дворы. Скинем этот камень в канаву и... — И сдохнем, — мрачно отрезал Бенн. Кэл был с ним согласен. Мысль о дезертирстве посещала его каждые пять минут с тех пор, как их отправили сюда. Но каждый раз, когда он представлял себе побег, перед глазами вставало лицо их командира. Виктор. Или Туман, как его называли. Кэл повидал разных наемников. Видел жестоких, видел пьяных, видел безумных берсерков. Но этот... Этот был другим. Когда Виктор раздавал приказы перед выходом, Кэлу казалось, что с ними разговаривает не человек, а демон, которого по ошибке засунули в кусок обгоревшего мяса... Он не кричал, не угрожал виселицей, как любили делать капитаны стражи. Он говорил тихо, хрипло, с пугающим спокойствием мясника, выбирающего нож. «Вы — мои глаза. Если вы ослепнете — мы умрем. Если вы сбежите — я найду вас. Я достану вас из-под земли, и вы будете молить о том, чтобы вас убили паладины». И Кэл верил. Он смотрел на этого человека, который стоял, шатаясь от ран, но излучал такую ауру смерти, что хотелось скулить, и верил каждому слову. Паладины Церкви могли убить. Но Виктор... казалось, он мог сделать с ними что-то гораздо хуже. Страх перед этим «мертвецом» сковал их волю крепче любых кандалов. — Тихо, — вдруг напрягся Бенн. — Смотрите. Кэл перевел взгляд туда, куда указывал напарник. Улица внизу тонула в тумане. Звуков города не было слышно. Но сквозь ватную тишину пробивался едва уловимый шорох. Туман в конце улицы всколыхнулся, но не от ветра. Сначала Кэл увидел тени. Они отделялись от стен домов, перетекали через невысокие каменные заборы садов. Они шли молча. Двести человек двигались по брусчатке с неестественной для такой толпы тишиной. Паладины в тяжелых латах ступали мягко, словно кошки — их доспехи были обмотаны темной тканью, чтобы не бликовать и не звенеть. Инквизиторы и монахи в серых плащах сливались с утренней мглой. Они не шли строем, а рассыпались по улицам, занимая укрытия, проверяя каждый угол. Это был отряд зачистки, а не праздничная процессия фанатиков. Профессиональные убийцы, которые пришли вырезать ересь тихо, пока основная армия отвлекает внимание на проспекте. Кэл похолодел. Он ожидал увидеть сияющих рыцарей, которых легко заметить за версту. А увидел серую волну, которая накатывала на них беззвучно и неумолимо. — Они уже здесь... — прошептал Сайлас, и его зубы выбили дробь. — Прямо под нами... Кэл видел, как один из паладинов остановился у фонарного столба, жестом указывая товарищам на окна второго этажа дома напротив. Они знали, что их могут ждать. У Кэла пересохло в горле. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, удары слышны внизу. Он видел смерть, и она кралась к ним по брусчатке, прячась в тенях. Пврень заставил себя оторвать взгляд от улицы. Пальцы, одеревеневшие от страха, сжали холодный сапфир. Он вспомнил приказ и жуткие глаза Виктора. «Сделай это. Или он придет за тобой». Он поднес камень к губам. Голос дрожал, срываясь на сип, но он выдавил из себя слова, которые должны были начать бойню. — Внимание, вижу их! Идут! Они идут! *** Хорст сплюнул вязкую слюну, которая на вкус напоминала ржавое железо. Страх, старый, знакомый, как ноющая в дождь мозоль на пятке. Он всегда приходил перед боем, стягивая желудок в ледяной узел. За десять лет службы у герцога Хорст научился запихивать этот страх поглубже, прикрывать его матом и грубыми шутками, но сегодня даже это не помогало. Потому что сегодня они были не солдатами, а кусками мяса, которые бросили под гусеницы телеги, чтобы та затормозила. Рядом стоял Ганс — старый рубака, с которым они прошли много дорог и еще больше сражений. Ганс молча проверял ремни щита, его лицо было серым, как камень мостовой. Он не дрожал, не молился. Он просто ждал. — Может табачку? — тихо спросил Хорст, не глядя на него. — Потом, — буркнул Ганс. — Если зубы останутся. Хорст хмыкнул. Мертвецам табак не нужен. Впереди, сквозь разрывы в тумане, надвигалась стена. Пятьсот глоток, закованных в сталь. Они шли молча, только лязг сапог о брусчатку отбивал ритм: смерть-смерть-смерть. Офицер на белом коне что-то скомандовал. Из-за спин гвардейцев вынырнула фигура в мантии, маг. Хорст инстинктивно втянул голову в плечи, крепче перехватывая древко копья. — Воздух! — спокойно, без паники произнес кто-то слева. Над головами гвардейцев вспыхнул огненный шар. Он рос, наливался яростью, гудел, как потревоженный улей. Маг швырнул его небрежно, как камень. Шар понесся к баррикаде, оставляя дымный хвост. Никто не дернулся. Ветераны знали — бежать бесполезно. Либо свои маги прикроют, либо они сгорят на месте. Внезапно воздух над баррикадой дрогнул. Голубоватая полусфера возникла из ниоткуда, принимая удар на себя. Взрыв! Пламя растеклось по защитному куполу, не причинив вреда, лишь опалив брови тем, кто стоял в первом ряду. Маги герцога отрабатывают свою пайку. — Приготовиться! — голос Родрика был сухим и жестким. — Копья на упор! Полсотни человек, как один, сделали шаг вперед, упирая подтоки копий в брусчатку. Наконечники хищно блеснули, образовав стальной еж. Гвардейцы перешли на бег. Стена щитов и пик надвигалась с пугающей скоростью. — За Короля! — рев пятисот глоток ударил по ушам. — За Вальде! — ответили полсотни смертников. Удар был чудовищным. Баррикада затрещала. Мешки с песком лопнули, доски разлетелись в щепки. Хорст почувствовал, как древко копья выгнулось дугой, принимая на себя вес бронированного тела. Наконечник вошел в стык доспехов, пробил кольчугу, увяз в плоти. Гвардеец на другом конце древка захрипел, пытаясь достать Хорста своей пикой, но сержант навалился всем весом, вгоняя острие глубже. Древко треснуло. Хорст бросил обломок и рванул с пояса меч. Начался ад. Здесь не было места фехтованию, красивым выпадам и пируэтам. Была давка. Теснота. Вонь пота, дерьма и свежей крови. Хорст ударил кого-то щитом в лицо, чувствуя, как хрустнул нос под умбоном. Кто-то ударил его по шлему — в голове зазвенело, мир накренился. Он рубанул наугад, попал по металлу, рука онемела. Рядом упал Ганс, из его шеи торчал обломок пики. Он не кричал, только хрипел, пытаясь зажать рану, но кровь хлестала сквозь пальцы черной струей. Гвардеец в сияющей кирасе наступил ему на грудь, проходя дальше. — Сдохни! — Хорст вогнал меч гвардейцу под мышку, в незащищенное место. Тот взвыл, оседая. Хорст попытался выдернуть клинок, но он застрял в ребрах. Его толкнули. Он упал на колени, прямо в грязь, смешанную с кишками. Чей-то сапог врезался ему в бок, вышибая воздух. Хорст перекатился, хватая с земли оброненный кем-то топор. Боец увидел Родрика. Капитан стоял на куче мусора, размахивая своим полуторником, как мельница. Его лицо было залито кровью, шлем сбит, но он действовал с пугающей эффективностью, методично вырубая прорвавшихся. — Держать строй! — орал он, срубая навершие шлема очередному смельчаку. — Не давать им пройти! Но их было слишком много. Красные плащи заполнили улицу, как кровавый прилив. Они лезли через баррикаду, через трупы, давя числом. Ветераны гибли один за другим, молча, дорого продавая свои жизни. Хорст поднялся, поскальзываясь на чем-то мягком. Перед ним вырос гвардеец, где-то потерявший шлем — молодой, с безумными глазами. Он замахнулся мечом. Хорст не успевал закрыться и просто ударил топором навстречу, метя в ногу. Лезвие врубилось в колено. Гвардеец завизжал, падая. Хорст добил его ударом обуха в висок. Череп хрустнул, как гнилой орех. Сержант выпрямился, жадно глотая воздух, который больше не был чистым. Вокруг него кипела не битва, а скотобойня. Слева Элрик, здоровый детина из ветеранов, валялся в грязи, судорожно суча ногами. Его разрубили алебардой от ключицы до пупа. Хорст видел, как из разваленной плоти, пульсируя, вываливаются сизые, блестящие петли кишечника, плюхаясь прямо в уличную грязь. Гвардеец в помятом шлеме деловито, без эмоций, добивал его ударом латного ботинка в лицо, превращая нос и челюсть в кровавое крошево из осколков кости и зубов. Справа двое наемников повалили гвардейца и вскрывали его, как консервную банку, загоняя кинжалы в пах и подмышки, пока тот визжал, захлебываясь розовой пеной. Но страшнее всего была вонь. Она ударила в нос плотным, горячим кулаком. Это был не запах победы. Пахло медью — густой, сладковато-соленый аромат свежей крови, который оседал на языке и вызывал жажду. Но его перебивал другой смрад. Когда вспарывают живот, наружу лезет не душа, а содержимое кишок. Тяжелый, теплый, кисло-гнилостный дух нечистот, переваренной еды и желчи смешивался с паром от горячих внутренностей. Этот запах был липким, он обволакивал, проникал в поры. От него желудок скручивало спазмом, к горлу подкатывала желчь, и хотелось выблевать собственный скудный завтрак прямо под ноги, в эту кровавую кашу, в которую превратилась мостовая. И тут он увидел это. За спинами первого ряда гвардейцев, там, где строй был плотнее всего, что-то происходило. Задние ряды начали падать. С крыш домов, из окон, из дверей на них обрушился дождь. Стрелы, камни, горшки с маслом. Один из горшков разбился о шлем офицера на коне. Жидкость вспыхнула. Лошадь взвилась на дыбы, объятая пламенем, сбрасывая седока. Офицер покатился по брусчатке, превратившись в живой факел. — Началось! — прохрипел Хорст, чувствуя, как по лицу течет кровь из рассеченной брови. — Ловушка захлопнулась! Он сплюнул выбитый зуб и поднял топор. — А ну стоять! — заорал он своим, тем немногим, кто еще был на ногах. — Мы еще не сдохли! Держи строй! Но он знал, что это ложь. Они сдохнут. Просто теперь они заберут с собой побольше этих красивых ублюдков. *** Виктор лежал на жесткой, холодной черепице, стараясь слиться с крышей. Каждое, даже самое мелкое движение отдавалось вспышкой тупой, тянущей боли. Стоило ему чуть повернуть голову или сжать кулак, как эта корка ожогов натягивалась до предела и трескалась, сочась сукровицей. Он чувствовал себя так, словно его зашили в костюм, который был на два размера меньше. Рядом, прижавшись плечом к дымоходу, лежала Ильва. Она не шевелилась, но Виктор видел, как нервно подрагивают её пушистые уши, ловя каждый шорох внизу. Она была напряжена, как тетива, готовая лопнуть. Повинуясь какому-то странному, щемящему чувству, Виктор медленно разжал пальцы, лежащие на холодном камне, и накрыл её ладонь своей. Ильва вздрогнула и повернула голову. Их взгляды встретились. В её янтарных глазах, обычно таких живых и дерзких, сейчас плескалась свинцовая усталость. Они все устали. Устали бежать, устали прятаться, устали убивать. Под её глазами залегли тени, делая лицо еще более бледным и заостренным. Виктор смотрел на нее и вспомнил ту ночь после побега из храма. Тот неловкий, отчаянный поцелуй со вкусом крови и пепла. Они больше не говорили об этом, словно сговорились спрятать это воспоминание в дальний ящик, запереть на замок до лучших времен. Сейчас, перед лицом смерти, это казалось чем-то неважным и одновременно самым важным на свете. — Слушай... — прохрипел он, и голос его прозвучал неожиданно глухо. — Если мы вернемся отсюда живыми... Он запнулся. Что сказать? «Я люблю тебя»? Слишком пафосно для двух убийц на крыше. «Давай попробуем»? Слишком банально. Ильва вдруг слабо, уголком рта, улыбнулась. Это была та самая, знакомая ему ухмылка — немного кривая, немного грустная, но теплая. Она перевернула руку, переплетая свои пальцы с его, и крепко сжала. — Если вернемся, — шепнула она, — то ты, так и быть, можешь пригласить меня на танец. Только чур, на этот раз без дуэлей и истеричных виконтов. Мои нервы этого не выдержат. Виктор выдохнул, чувствуя, как внутри разжалась какая-то пружина. — Договорились, — ответил он. — Никаких виконтов. Только ты, я и, возможно, жареная утка. Его взгляд скользнул на её запястья. Из-под рукавов кожаной куртки и браслетов выглядывали уродливые, белесые шрамы — следы от раскаленного мифрила. Память о том, как она сжигала себя ради него. Виктор почувствовал укол острой, холодной вины. «Я это исправлю, — пообещал он себе. — Когда все закончится, я найду способ. Эразмус, магия, черт лысый — мне плевать. Я сведу эти шрамы, даже если придется продать душу». Внизу, в тумане, что-то изменилось. Виктор разорвал зрительный контакт и перевел взгляд на улицу. Садовый квартал, тихий и сонный, вдруг наполнился движением. Серая масса втекала в узкую горловину улицы, которую они превратили в ловушку. Они шли, десятки фигур. Паладины, чьи доспехи были скрыты под серыми накидками, инквизиторы, монахи-боевики. Они двигались тихо, профессионально, проверяя окна и двери, но их было слишком много, чтобы скрыться полностью. Виктор заметил разницу между нынешними рыцарями и теми, что были в храме. Сейчас их доспехи были сильно попроще, будто бы в прошлый раз они сражались с офицерами или элитной гвардией. А может быть так и было? В любом случае, это им на руку. Авангард колонны поравнялся с перевернутой телегой — первой меткой. Основная масса втянулась в зону поражения. Виктор глубоко вдохнул сырой утренний воздух, чувствуя, как трескается кожа на щеке. Боли больше не было — был только холодный расчет. — Пора, — одними губами произнес он. Он поднял руку и резко опустил её. — Давай! В то же мгновение с крыш по обе стороны улицы полетели черные точки и глиняные горшки ударились о брусчатку. БАХ! БАХ! БАХ! Улица утонула в хаосе. Густые клубы едкого, удушливого дыма мгновенно заполнили пространство между домами, ослепляя и дезориентируя врага. Следом полетели «световые» заряды — магниевые вспышки разрывали полумрак, выжигая сетчатку тем, кто пытался смотреть вверх. И сквозь этот дым и свет, как кара небесная, вниз устремился дождь из арбалетных болтов и стрел. Бой начался. *** Майло не помнил, как он начал стрелять. Руки двигались сами, отдельно от разума, который бился в паническом припадке где-то на задворках черепа. Внизу, в клубах желтоватого, маслянистого дыма, метались серые тени. Церковники, Инквизиция. Те, кого боялись даже шепотом поминать в тавернах. Сейчас они кашляли, хрипели и давились собственными легкими, хватаясь за горло. Майло выхватил стрелу из колчана. Пальцы, скользкие от пота, легли на тетиву. — Богиня... — шептал он, натягивая лук. — Богиня, помоги... В разрыве дыма мелькнуло лицо монаха. Молодой, с безумными глазами, он размахивал кадилом, пытаясь отогнать морок. Твинг! Стрела ушла вниз. Майло не видел полета, но услышал звук — влажный, чавкающий удар наконечника в плоть. Монах дернулся, схватился за шею, из которой фонтаном била кровь, и рухнул на колени, исчезая в дыму. Майло уже тянул следующую. Страх, липкий и холодный, начал отступать, уступая место чему-то другому. Ритму. Натянуть. Найти цель. Выстрелить. Второй монах выбежал из-под навеса, пытаясь укрыться за телегой. Майло взял упреждение. Стрела вошла монаху в спину, между лопаток, и ткань рясы окрасилась багровым. Третий, в легкой кольчуге, задрал голову, пытаясь увидеть стрелка. Он открыл рот, чтобы крикнуть, предупредить остальных. Майло отпустил тетиву. Стрела ударила точно в раскрытый рот. Голова церковника мотнулась назад, словно от удара кулаком. Он захлебнулся криком и древком, повалившись навзничь. — Получи, сука! — выдохнул Майло, и сам удивился своему злому шепоту. Внизу творился ад. Паладины пытались построить "черепаху", закрываясь щитами, но в дыму и тесноте они мешали друг другу. Кто-то падал, спотыкаясь о трупы, кто-то блевал, наглотавшись ядовитых спор. Вдруг Майло заметил движение на крыше дома напротив, чуть впереди по улице. Тень, смазанная, быстрая, неестественная. Это был тот однорукий калека. Майло видел, как он сидел перед боем, прихлебывая вино, с серым, безжизненным лицом. Сейчас это был не пьяница, а призрак. Калека бежал по самому краю карниза, балансируя над пропастью. Его пустой рукав развевался на ветру. Левая рука мелькнула — короткий, хищный росчерк кинжала по туго натянутой веревке, удерживающей какую-то конструкцию. КР-Р-РАХ! Груда тяжелых дубовых бочек, старой мебели и мешков с песком, заготовленная на крыше как ловушка, с грохотом обрушилась вниз, прямо на головы сгрудившихся паладинов. Крики боли и треск ломающихся костей перекрыли шум боя. Облако пыли смешалось с дымом. Майло вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Его пробрала дрожь, но уже не от страха перед врагом. Он смотрел на фигуру на крыше, которая уже исчезала за трубой, готовя новую пакость. — Демоны... — прошептал Майло. — Они все демоны. Этот калека, который еще десять минут назад выглядел как живой труп, сейчас двигался так, словно сама смерть дала ему отгул, чтобы он мог собрать жатву. И Майло понял: если он хочет выжить, ему лучше держаться поближе к этим чудовищам. И стрелять. Стрелять, пока не кончатся стрелы. *** Кэл вздрогнул, когда тишину утра разорвал грохот. Внизу, на улице, творился хаос. Глиняные горшки, пущенные с соседних крыш, разбивались о брусчатку, выпуская клубы желтого, маслянистого дыма. Следом вспыхнули световые заряды — яркие, как молнии, они выжигали глаза тем, кто рискнул посмотреть вверх. — Началось! — выдохнул Бенн, вжимаясь в черепицу. — Нам надо к нашим, — прошипел Кэл, сжимая в потной ладони сапфир связи. — Командир сказал вернуться, как только начнется заварушка. Они поползли назад, перебираясь по коньку крыши к угловому особняку, где был штаб. Там уже кипела работа. Блэйз сидел, привалившись к трубе, методично швырял вниз разные горшки, один за одним. Рядом двое лучников посылали стрелу за стрелой в дымовую завесу. Кэл подполз к охотнику и протянул камень. — Вот... Вернули. Блэйз принял амулет, не глядя, и сунул его в карман. На его губах играла злая усмешка. — Молодцы, салаги, не обмочились. А теперь, если вы закончили играть в прятки, присоединяйтесь к вечеринке. Внизу полно мишеней, и они очень хотят познакомиться. Кэл, Сайлас и Бенн заняли позиции у края крыши. Внизу, в разрывах дыма, метались фигуры в рясах и латах. Церковники были дезориентированы, но они не были беспомощны. Те, кто сохранил зрение, уже вскидывали арбалеты, выискивая цели наверху. Сайлас, опьяненный адреналином и чувством причастности к чему-то великому, высунулся из-за парапета. Он натянул лук, даже не целясь толком. — Получай, святоша! — крикнул он, пуская стрелу в спину убегающему монаху. Стрела попала. Монах споткнулся и упал. Сайлас торжествующе оскалился. В этом угаре он забыл главное правило, которое Виктор вбивал им в головы перед боем, глядя своими жуткими, мертвыми глазами: «Выстрелил — смени позицию. Задержишься — сдохнешь». Сайлас не сменил позицию. Он потянулся за второй стрелой, оставаясь на том же месте, открытый всем ветрам, гордый своим выстрелом. Снизу, из клубов дыма, сверкнуло. Твинг! Звук был коротким и сухим, как щелчок кнута. Тяжелый арбалетный болт, пущенный опытным паладином, ударил Сайласа точно в глаз. Парень даже не успел вскрикнуть. Его голова дернулась назад, словно от удара невидимого молота. Он нелепо взмахнул руками, выронил лук и перевалился через низкий парапет. Тело с глухим, влажным стуком ударилось о мостовую где-то внизу. — Сайлас! — заорал Бенн, вскакивая в полный рост от ужаса. Это была вторая ошибка. Свистнул еще один болт. Он прошел по касательной, вырвав кусок мяса из плеча Бенна. Парень взвыл, хватаясь за рану, и упал на крышу, катаясь от боли. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая черепицу. — Лежать, идиоты! — рявкнул Блэйз, вжимаясь глубже за трубу. — Вам же говорили! Это не тир, это война! Кэл распластался на крыше, чувствуя, как над головой со свистом пролетает смерть. Он смотрел на пустое место, где только что был Сайлас, на корчащегося от боли Бенна, и понимал: игры кончились. Внизу были не мишени. Внизу были убийцы, которые не прощали ошибок. Блэйз распихал последние горшки по карманам и посмотрел на трясущегося Кэла с кривой ухмылкой. — Ну что, салага, урок усвоил? — просипел он. — Мертвые не учатся, а раненые только мешают. Перевяжи друга, если хочешь, чтобы он дожил до обеда. А я пошел. Здесь становится слишком людно для моей тонкой натуры. Он подмигнул, и в этом жесте было больше безумия, чем веселья. — Пойду, наведу немного шороху с другого фланга. Люблю, когда дичь мечется. Не скучайте. Охотник, пригибаясь, скользнул по скату крыши и исчез за соседним дымоходом, растворившись в тенях так, словно его и не было. *** — Ненавижу крыши, — прошипел Блэйз, балансируя на узком карнизе. Под ногами скользила мокрая черепица, а внизу, в сером киселе дыма, копошились святоши. — И геройство ненавижу. И особенно — бегать с одной рукой, как подбитая курица. Его культя ныла, фантомные пальцы сжимались в кулак, которого не было. Он злился. Злился на Виктора за этот идиотский план, на Ильву за её щенячью преданность, но больше всего — на себя. За то, что позволил тому идиотскому паладину себя покалечить. За то, что теперь он не фехтовальщик, а... диверсант-недоучка. — Ну ничего, — оскалился он, доставая левой рукой кривой нож. — Я вам устрою проповедь. Впереди, на углу дома, была натянута веревка, удерживающая целую гору хлама — бочки с протухшей рыбой, старые шкафы, мешки с песком. Виктор назвал это «тактическим завалом». Блэйз называл это «кучей дерьма на голову ближнего своего». Он подбежал к узлу. Внизу, прямо под карнизом, сгрудилась группа паладинов. Они пытались построить "черепаху", прикрываясь щитами от стрел. Идеальная мишень. — Посылка от грешников! — рявкнул Блэйз и полоснул по канату. Веревка лопнула с гулким щелчком. Гора мусора ухнула вниз. Грохот, крики, хруст ломающихся досок и костей — музыка для ушей. Блэйз не стал смотреть на результат. Он уже бежал дальше, перепрыгивая через дымоход. Его плащ развевался за спиной серым крылом. — Раз, два, три... — считал он про себя, нащупывая в подсумке глиняный горшок. — Кто там у нас следующий на исповедь? В разрыве дыма он увидел командира отряда. Паладин в сияющих, хоть и закопченных латах, размахивал мечом, пытаясь собрать своих овец в стадо. Он орал какие-то молитвы, призывая свет Элиаса. — Элиас занят, — пробормотал Блэйз, взвешивая горшок в руке. — У него переучет. Он прицелился. Левая рука была не такой ловкой, как правая, но злость — отличный наводчик. Горшок полетел вниз, вращаясь в воздухе, блестя влажной глиной. Крак! Прямое попадание. Горшок разбился о шлем командира и, вязкая, черная смесь масла и огнецвета брызнула во все стороны, заливая смотровую щель, наплечники, плащ. — Да будет свет! — хохотнул Блэйз. Магический запал сработал мгновенно. Паладин вспыхнул, как сухой стог сена. Он закричал — страшно, пронзительно, пытаясь сорвать с себя горящий шлем, но масло липло к перчаткам, к металлу, к коже. Он крутился на месте, живой факел, сея панику среди своих же людей. Те шарахались от него, боясь обжечься. Блэйз почувствовал мстительное удовлетворение. Жаркое, злое. За руку, за унижение. За всё. — Гори, сука, гори, — прошептал он. — Это тебе аванс. Он развернулся и побежал дальше по коньку крыши, морщась от боли, но с улыбкой маньяка на губах. У него в запасе было еще много сюрпризов. И эта битва только начиналась. *** Виконт Адриан де Лаваль брезгливо поморщился, когда на его начищенный до зеркального блеска наплечник упала капля грязи. Он стряхнул её латной перчаткой, словно это была не уличная жижа, а прикосновение прокаженного. — Быдло, — процедил он сквозь зубы, глядя на спины передних рядов. Там, впереди, шла рубка. Гвардия давила этот сброд, как мельничный жернов давит зерно. Адриан слышал хруст костей и вопли умирающих мятежников, и это наполняло его сердце гордостью. Порядок. Вот что они несли в эту гнилую Академию. Стальной, безупречный порядок Короля Кассиана Первого. Давно пора было вычистить это змеиное гнездо. Слишком долго Аэтельгард терпел эту заразу. Зверолюди, полукровки, эльфы-выскочки... Они заполонили улицы, они дышат одним воздухом с благородными, они смеют поднимать глаза! А эта Академия? Гнойник в сердце города. Адриан скривился, вспомнив, как на балу видел гнома-преподавателя, который отчитывал сына графа. Гнома! Существо, чье место в шахте с киркой, учит дворян магии! Они принимают простолюдинов, дают силу тем, кто рожден ползать. Это противоестественно, это оскорбление благородной крови. — Король прав, — прошептал он, сжимая рукоять меча. — Хватит полумер. Хватит терпимости. В его голове всплыли слова из королевского манифеста, которые теперь звучали как молитва, как единственная истина: «Одна кровь, одна вера, один Король!» Человек превыше всего, чистота превыше всего. Сегодня они выжгут эту заразу каленым железом, и завтра солнце взойдет над городом, где нет места "иным". Внезапно небо потемнело. — Щиты! — заорал сержант. Адриан инстинктивно вскинул щит с золотым солнцем. И тут начался ад. Сверху, с крыш и окон домов, на них обрушился град. Камни, черепица, горшки с дерьмом и маслом, арбалетные болты. Один болт с глухим звоном ударил в шлем Адриана, заставив в ушах зазвенеть колокола. — Засада! — взвизгнул кто-то рядом. Двери домов распахнулись, из подвалов, из лавок на улицу хлынули люди. Адриан моргнул, не веря своим глазам. На нападавших были синие накидки и броня. Герб с грифоном, сжимающим золотую монету. — Вальде?! — выдохнул он. — Предатели! Ярость затопила его разум. Герцог Вальде, один из столпов королевства, ударил в спину своему сюзерену? Это было немыслимо. Это было гнусно. — Изменники! — заорал Адриан, выхватывая меч. — Смерть предателям! Я лично увижу, как старый Вальде будет плясать в петле! Он бросился вперед, расталкивая своих. Прямо перед ним вырос парень в синей стеганке. Молодой, с перекошенным от страха лицом, он неловко замахнулся коротким мечом. Адриан даже не замедлился, принял удар на щит, небрежно отводя клинок в сторону, и сделал идеальный, классический выпад. Его меч вошел парню в горло, чуть выше ключицы. Сталь прошла сквозь мягкую, горячую плоть, как сквозь масло, и это податливое, влажное сопротивление отозвалось в душе Адриана сладкой, тягучей волной. А затем... клинок скрежетнул о позвонок. Этот звук и вибрация, передавшаяся через эфес прямо в ладонь, заставили виконта задрожать от извращенного экстаза. Хруст чужой жизни, ломающейся под его рукой, был слаще стона любой женщины. В этот миг он почувствовал себя богом. Парень захрипел, его глаза остекленели, глядя на убийцу с детским удивлением. Кровь фонтаном ударила в лицо виконту, заливая забрало горячей, липкой жижей. Адриан жадно вдохнул запах смерти, упиваясь моментом. — Один готов! — торжествующе прорычал он, голосом, охрипшим от возбуждения, и пинком сбросил обмякшее, дергающееся тело с клинка. Он шагнул дальше, чувствуя себя неуязвимым героем легенд. Но легенда закончилась быстро. Сбоку на него налетели двое, грязные, бородатые, злые. Адриан попытался закрыться щитом, но один из бойцов подсек его алебардой под колено. Нога в латном поноже подломилась. Адриан упал на одно колено, с размаху плюхнувшись прямо в горячую, липкую лужу крови того самого парня, которого он только что убил с таким наслаждением. — За Тимми! — рявкнул второй, занося топор. Адриан попытался встать, дернулся назад, но крюк алебарды зацепил край его щита и с силой рванул в сторону, распахивая его защиту. Он оказался голым перед ударом. — Нет! Не сметь! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Я виконт де Ла... Удар топора оборвал его крик. Лезвие врубилось в плечо, пробивая дорогой наплечник, разрывая кольчугу и с хрустом вгрызаясь в ключицу. Боль была ослепительной, абсолютной. Она вымела из головы все мысли о порядке, короле и чистоте крови, оставив только животный ужас. Адриан рухнул на спину, барахтаясь в крови и грязи. Меч выпал из ослабевшей руки. Он смотрел вверх, на наемника с алебардой, и видел не человека, а саму смерть — грязную, равнодушную, с гнилыми зубами. В этот миг все величие виконта де Лаваля испарилось. Мочевой пузырь не выдержал спазма страха и Адриан почувствовал, как по бедрам, внутри дорогих стеганых шосс, разливается горячая, позорная влага, смешиваясь с потом и кровью. Он сучил ногами, пытаясь отползти, царапал латными перчатками брусчатку, оставляя на ней борозды. Слезы заливали глаза. — Не надо... — заскулил он, давясь соплями. — Пожалуйста... У меня золото... Я дам... Боец не слушал и занес алебарду для последнего удара. Острие пики смотрело Адриану прямо в лицо, и он понял — это конец. Его не спасут ни титул, ни отец, ни король. Он умрет здесь, в луже собственной мочи и чужой крови, как обычный кусок мяса. — За короля... — прошептал он, но это была не клятва, а бессмысленный бред сломленного разума. Пика с влажным хрустом вошла в глазницу шлема, гася свет навсегда. *** Родрик сплюнул кровь, смешанную с пылью. Верный полуторник застрял в ключице гвардейца, и пришлось ударить того щитом в лицо, закрытое забралом, чтобы освободить клинок. — Держать строй! Не разрывать цепь! — прохрипел он, но его голос тонул в грохоте стали. Вокруг творился ад. Строй гвардии, зажатый в узкой улице, рассыпался под ударами с флангов и сверху. Это была уже не битва армий, а грязная, вязкая свалка в грязи. Люди скользили на крови и внутренностях, падали, их затаптывали свои и чужие. Родрик видел, как его план работает. Гвардейцы паниковали, горели, умирали десятками. Но он видел и другое. Их было слишком много. Пять сотен отборных бойцов. Даже потеряв половину, они все равно превосходили отряд Родрика числом. Они лезли вперед, как муравьи, через трупы товарищей, через огонь. Где-то слева молодой парень из новобранцев, рыжий веснушчатый мальчишка, которого Родрик лично учил держать копье неделю назад, визжал, глядя на свою отрубленную кисть. Гвардеец в сияющих латах, потерявший шлем, с перекошенным от ярости лицом, методично бил его латной перчаткой по лицу, превращая то в кровавое месиво. В груди Родрика вскипела холодная, черная злость. Он шагнул вперед, игнорируя ноющую боль в раненом плече. Меч описал короткую дугу и острие вошло гвардейцу в подмышку, пробивая кольчугу и легкое. Тот булькнул и обмяк. Родрик рывком поднял своего парня за шиворот. — Вставай, сукин сын! — рявкнул он ему в ухо. — Возьми меч в левую, или сдохнешь! Но парень уже не слышал. Его глаза остекленели, уставившись в серое небо. Родрик выругался — грязно, витиевато, поминая всех богов и демонов. Он толкнул тело на набегающих врагов, используя его как живой щит, чтобы выиграть секунду. Честь умерла двадцать минут назад. Теперь осталось только выживание и расчет. «Мы убиваем одного или даже двоих за одного нашего. Отличный размен. Но у нас кончаются люди, а у них — нет». Он видел, как его ветераны, прошедшие с ним огонь и воду, падают один за другим. Усталость наваливалась свинцовой плитой, меч весил тонну. Ноги скользили в кровавой жиже. Отчаяние подступало к горлу, горькое, как желчь. Они проигрывают. Медленно, кроваво, но проигрывают. — Отходим! — заорал он, перекрывая шум боя. — На вторую линию! Живо! Это был приказ на отступление, но в глубине души Родрик знал: это просто отсрочка казни. *** Граф Этьен де Валуа сидел на своем белом жеребце, возвышаясь над морем стали и крови, как остров спокойствия посреди шторма. Вокруг него дрожал воздух — двое магов в белых мантиях, потея от напряжения, держали защитный купол, о который бессильно бились шальные стрелы и камни. Этьен не обнажал меча. Командующему не пристало марать руки в уличной драке, пока жив хоть один солдат. Он наблюдал. Картина была удручающей. Его великолепная Гвардия, гордость Короны, увязла в этой проклятой кишке, как муха в сиропе. Эти крысы, эти наемники Вальде, дрались не как люди, а как бешеные псы. Они жгли, кололи, кусали. Этьен видел, как его солдаты, лучшие фехтовальщики королевства, гибнут под ударами багров, топоров и мечей, горят заживо от проклятого масла и падают, пронзенные болтами. Но они не были мальчиками для битья. Это была элита, и она умирала дорого. Справа, на балконе второго этажа, откуда безостановочно летели стрелы, вдруг полыхнуло синим. Один из боевых магов Гвардии, устав терпеть обстрел, поднял посох. Воздух сгустился, затрещал от мороза. Мгновение — и балкон вместе со стрелками превратился в ледяную скульптуру. Фигуры людей застыли в неестественных позах, покрытые коркой инея, а затем с хрустальным звоном рассыпались на осколки, рухнув вниз. Чуть дальше тройка гвардейцев в помятых, но еще целых латах прорвала строй наемников. Они работали слаженно, как единый механизм смерти. Щит — удар — шаг. Щит — удар — шаг. Этьен видел, как один из них принял удар топора на наплечник, даже не пошатнувшись, и ответным выпадом пронзил горло здоровенному бородачу в кольчуге. Второй гвардеец снес голову парню с алебардой, а третий, прикрывая их спины, разрубил надвое щит очередного смертника вместе с рукой. Они прорубали просеку в живой плоти, оставляя за собой шлейф из трупов. Кровь заливала их доспехи, но золотые солнца на груди все еще сияли, обещая возмездие. — Варвары, — процедил граф, сжимая поводья так, что кожа перчаток скрипнула. — Никакой чести, никакого строя. Только грязь. Но мы вычистим её, сталью и магией. Он видел гербы с грифоном. Вальде. Эта мысль жгла его сильнее, чем вид погибших солдат. Герцог Вальде, старый лис, всегда держался в тени. И вот он показал зубы. Предатель. Изменник. Этьен усмехнулся. Он уже отправил гонца. К вечеру имя Вальде будет проклято, его земли конфискованы, а голова украсит пику. Старик сам подписал себе приговор. Но сейчас... Сейчас нужно было додавить. — Слишком медленно, — пробормотал граф, глядя, как очередной штурм захлебывается у баррикады. — Мы теряем время и людей. Если они положат здесь половину полка, чем штурмовать Академию? Маги внутри наверняка готовят сюрприз. Вся надежда была на клещи. На то, что Инквизиция ударит с тыла и раздавит этот гнойник. — Сэр! — подбежал адъютант, заляпанный кровью. — Они отступают! Мы прорываемся! Этьен кивнул. — Давите их. Не давать передышки, гнать до самых ворот. И пленных не брать. Он тронул коня шпорами. Белая шкура животного была чистой, ни капли крови. Граф де Валуа ехал по трупам своих и чужих, глядя только вперед, на шпили Академии. Победа будет за ним. Но цена... цена ему не нравилась.