Ставка проиграна

      В кабинете директора пахло теплом от камина, дорогим виски и тончайшим ароматом вишни и дуба. Хэллоуинский пир в Большом зале отшумел, и Минерва Макгонагалл, сбросив мантию и распустив волосы из строгого пучка, наслаждалась редкой минутой покоя. На низком столике у камина стоял графинчик с выдержанным огненным виски, а в её изящных пальцах дымилась тонкая сигарета в длинном мундштуке.       Идиллию нарушило легкое колебание воздуха у стены, и в рамках портретов появились двое: Дилис Деруэнт с едва заметной усмешкой и Финеас Найджелус Блэк, чьё выражение лица предвещало либо скандал, либо особенно колкую шутку.       — Боги, Минерва, — начала Дилис, голос прозвучал как мягкий укол, — ты сидишь тут, расслабленная, как кошка на подушке у огня, в то время как остальной замок отходит от сахарной лихорадки и тыквенного угара. Праздник явно пошёл тебе на пользу. Или это заслуга содержимого того графина?       Минерва подняла бокал в немом тосте в сторону портретов, глаза её блестели от смеха и хорошего напитка.       — Дилис, Финеас. Появление ваше в столь поздний час, особенно в компании, всегда сулит либо великие беды, либо великие сплетни. Давайте, я вся во внимании. Какие новости с полей битвы, которые вы так усердно пашете?       Бывший директор фыркнул.       — Поля? Поля засеяны отчаянием, политы агонией и уже дают первые всходы полного поражения разума. Поздравляю, Макгонагалл. Твоя старая, как моя рама, интуиция снова оказалась чертовски права.       Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом, и резким жестом швырнул на стол перед камином несколько золотых монет. Они звякнули, покатившись по полированному дереву.       — Двадцать галлеонов. Как и договаривались. Наш общий… товарищ по несчастью несколько дней назад устроил в своих апартаментах одноактную трагедию под названием «Осознание». Было жалко, противно и до смешного предсказуемо.       Профессор приподняла бровь, поставила бокал и, не торопясь, собрала монеты. Её движения были точны и грациозны.       — «Осознание»? — переспросила она, взгляд стал острым, профессорским, несмотря на лёгкую расслабленность позы. — Финеас, не тяни. Детали.       — Детали? — вступила Деруэнт, оттесняя взъерошенного Блэка локтем в холсте. — Детали просты, как нос на лице. Северус провёл ночь в самоистязании, сравнивая призрак прошлой любви с живой, раздражающей, дышащей настоящим разумом, которая сейчас мирно спит в своей башне, даже не подозревая, что стала для него чем-то большим, чем назойливой отличницей. Он признал факт. Принял его как приговор. И теперь носит эту мысль в себе, как открытую рану. Твоя ставка, Минерва, была не на то, выгонит ли он её, а на то, когда его собственная натура начнёт против него работать. И ты выиграла.       Макгонагалл медленно наполнила бокал, потянулась за серебряной пепельницей и сделала длинную затяжку. Дым вился причудливыми кольцами, смешиваясь с запахом дерева и кожи.       — Он… справился с этим? — спросила тихо, в голосе не было ничего, кроме искренней озабоченности.       — Справился? — Блэк хмыкнул. — Он превратил это в новый фундамент для своей вечной тюрьмы. Убедил себя, что она никогда не увидит в нём мужчину, и объявил это своим спасением. Глупость, достойная малолетнего пуффендуйца, а не мастера окклюменции. Но что поделать, чувства редко сверяются с интеллектом.       — Он также, — добавила целительница, — проявил недюжинную проницательность. Унюхал, что мы помогали девочке с самой первой загадки. Вытягивая из Финеаса признание, что к её «озарению» были причастны мы. А помог ему никто другой как Кровавый барон, эта заноза в заднице, и Пивз со своим длинным языком. Объясняет твои недавние жалобы на шумные попойки в нижних коридорах?       Минерва позволила себе лёгкую улыбку.       — Объясняет. Барон всегда был падок на драму и обладал своеобразным чувством юмора. Рада, что его вмешательство ограничилось намёком, а не, скажем, кровавыми надписями на стенах.       Они помолчали, слушая, как потрескивают поленья в камине.       — Но позвольте спросить, дорогая, — бывшая директриса наклонилась вперёд в своей раме, её выражение стало мягче, любопытство — глубже. — Почему? Почему ты, образец прагматизма и строгости, не просто закрываешь на это глаза, но, кажется, даже поощряешь этот… будущий, потенциальный, гипотетический союз?       Минерва откинулась в кресле, взгляд ушёл в яркие языки пламени. Комната наполнилась тёплым, задумчивым молчанием.       — Потому что, Дилис, — начала наконец тихо, но с непоколебимой уверенностью, — израненная душа имеет право на исцеление. Не на забвение, не на замену одного призрака другим. А именно на исцеление. И потому что острый, ненасытный, благородный ум… должен иметь достойного компаньона. Кого-то, кто не побоится бросить ему вызов, кто сможет не отступить и не сломаться. Кто увидит не только монстра или героя, но и человека. Она — единственная, кто в состоянии это сделать. Несмотря ни на что. Или именно поэтому.       Финеас присвистнул, но в этом звуке было больше уважения, чем насмешки.       — Поэтично. Неожиданно сентиментально для тебя, Макгонагалл. Хотя… Странная девочка из Когтеврана, эта Лавгуд, вроде как намекала Грейнджер на что-то подобное. Про каких-то «летучих котомышей», что жаждут света, но боятся его, и потому остаются в тени. Бред, конечно. Но живописный.       — Луна, — улыбнулась женщина, возвращаясь в настоящее и делая последнюю затяжку перед тем, как погасить сигарету, — невероятно наблюдательная девочка. Она видит связи, невидимые для других. И говорит о них на языке символов и сказок. Жаль, что наша Гермиона пока понимает только язык фактов и логических построений.       — Это ещё мягко сказано! — воскликнул слизеринец. — Она слепа, как крот! Мальчишка Уизли пялится на неё с обожанием щенка, а она видит только его ревность к урокам. Снейп смотрит на неё так, будто пытается разгадать самую сложную руну в своей жизни, а она видит лишь «пристальный профессорский надзор». Я начинаю сомневаться не в её интеллекте, а в её базовой способности к восприятию очевидного!       — Она увлечена работой, Финеас, — мягко парировала Минерва, наливая ещё немного виски и предлагая его эфирным гостям жестом бокала. — По-настоящему, страстно увлечена. Это редкий и прекрасный дар. Всему своё время.       — Дар, который однажды хлопнет дверью у неё перед носом, если она не оторвёт его от тех пергаментов, — проворчал Блэк, но без настоящей злобы.       Дилис рассмеялась, и её смех был похож на звон хрустальных бокалов.       — О, не беспокойся. Мы уже начали… доносить до неё информацию альтернативными методами. На языке загадок и намёков. Посмотрим, сколько времени понадобится её логике, чтобы сложить два и два и получить не четыре, а целую вселенную.       Они просидели ещё с час, болтая о новом глупом законе из «Ежедневного пророка», сплетничая о том, кто с кем пойдёт на предстоящий Рождественский бал, и вспоминая старые истории. Смех в кабинете директора звучал тихо и тепло, перемешиваясь с запахом дыма, виски и осенней ночи за окном. Были выплачены долги, озвучены надежды и, как всегда в этой компании, заложены основы для новых, более сложных и интересных пари.

***

      Гермионе удалось оторваться от друзей лишь поздним вечером. Возвращаясь с тайного уединения, она наткнулась на румяных и возбуждённых Гарри, Рона и Джинни, только что закончивших тренировку. Не дав ей и слова вымолвить, они, смеясь, поволокли её в Большой зал – смотреть на хэллоуинское представление призраков и «немного расслабиться». Пришлось подчиниться, улыбаться, делать вид, что участвует в общем веселье, в то время как каждая клеточка её тела рвалась наверх, к свёртку, ждущему в сумке.       Когда дверь в гостиную Гриффиндора наконец закрылась за ней, она выдохнула, выругавшись шёпотом:       — Иногда они хуже назойливых мух. Терпеть не могу, когда отрывают от работы.       Быстрыми шагами поднялась в спальню. Там уже почивали её соседки. Грейнджер схватила сумку, ощутив под пальцами жёсткий уголок свёртка. Сердце забилось чаще – не от предвкушения открытия, а от странного, щемящего нетерпения. Она раздвинула пологи своего балдахина, создав себе укромный угол, наложила немое заклятие на случай, если вдруг услышат и, притянув к себе мурлыкающего Живоглота, устроилась поудобнее. Лёгким движением палочки создала несколько мягких, парящих шариков света, рассеявших уютное золотистое сияние. И только тогда, с почти ритуальной торжественностью, развернула пергаменты.       Первый лист был исписан строгим, угловатым почерком, знакомым по маргиналиям в учебнике Принца. Колонка ингредиентов, их точные веса, фазы луны для сбора, метод обработки. Корневище морозоцвета, высушенное и истолчённое в порошок при магическом ветре… Эссенция лунного света, дистиллированная через кристалл кварца… Сок цветов чёрного дурмана, не более трёх капель… Гермиона позволила себе короткую, почти торжествующую ухмылку. Девушка знала каждый пункт. За последний месяц работы она изучила свойства этих редких и опасных компонентов с такой дотошностью, что могла бы прочесть лекцию о них наравне со Снейпом. Это был язык, который теперь понимала в совершенстве. Студентка пробежала глазами знакомые строчки, и в груди расправились крылья уверенности – она была на своей территории.       Второй абзац выбил эту уверенность начисто. Ровные строчки сменились более нервными, порывистыми записями, похожими на отчаянные заметки в дневнике.       «Испытание №14: Эссенция лунного света, 2 капли, принятые приблизительно спустя час после воздействия низкоуровневого «Круциатуса» (15 секунд, самоприменение). Наблюдение: характерный тремор в пальцах левой руки снизился на 40% в течение десяти минут. Побочный эффект: ощущение холода в конечностях, непродолжительное. Последующее испытание с 3 каплями привело к онемению ног продолжительностью 53 минуты. Дозировка требует уточнения в сторону уменьшения».       Гермиона замерла. Воздух вокруг будто сгустился. Девушка перечитала слова ещё раз, медленно, вникая в каждый слог. «Самоприменение»… «После воздействия «Круциатуса»… — Он… он испытывал всё на себе… — прошептала, и голос прозвучал чужим, приглушённым заклятием тишины. Оглянувшись на спящие фигуры и с облегчением подтвердив, что заклятие работает, вжалась в подушки, продолжая читать с жадным, болезненным вниманием.       Следующие записи были тяжелее. Каменной глыбой ложились на грудь.       «Испытание №23: Экстракт корня дорогина. Известен своими миорелаксирующими свойствами, но в сочетании с пост-круциатурной нейро-болью даёт непредсказуемый эффект. После серии из трёх проклятий (с интервалом в 5 минут для чистоты эксперимента) принял настой. Физическая боль притупилась, мышцы спины и грудной клетки, подвергнутые наибольшему воздействию, расслабились. Однако, спустя двадцать минут наступил эффект, аналогичный «Империо» в лёгкой форме. Воля к сопротивлению, к движению, к самой мысли – подавлена. Лежал и смотрел в потолок, не в силах пошевелить пальцем, не желая этого. Опаснейший побочный эффект. Требует либо полного исключения, либо такого снижения дозировки, при котором релаксация будет локальной, а не тотальной».       Она читала, и в горле вставал ком. Он не просто испытывал на себе ингредиенты. Снейп сначала пытал себя или ждал пытки Лорда, чтобы получить чистую, неоспоримую картину воздействия. Ради формулы. Ради… кого?       «Испытание №31: Сок дурмана. Летальная доза – 5 капель. Начал с одной. Эффект – обострение слуха, тремор, тошнота. После двух капель, принятых вслед за моделированием «Круциатуса» на периферийные нервные окончания (кисти рук), обнаружил полное подавление волевых центров и эффект «сыворотки правды». Говорил вслух, фиксируя наблюдения на диктофон. Озвучил все страхи, связанные с проектом. Опасность. Три капли, принятые на следующий день после более продолжительной сессии…»       Здесь чернила легли гуще, буквы стали крупнее, резче, будто выцарапанными.       «Три капли вызвали визуальные и аудиальные галлюцинации. Самые отвратительные воспоминания приобрели физическую плотность. Слышал голоса. Видел… (далее строка была энергично зачёркнута). Физически ощущал опустошение. Как будто душу вывернули наизнанку, скребли по ней ножом, а затем выбросили, оставив только холодную, пустую оболочку. Единственным утешением было то, что в момент действия яда находился в полной изоляции. Никто не видел этого позора. Потребовалось три попытки, чтобы найти ту минимальную дозу (0.75 капли), которая даёт нужный седативный эффект на нервную систему, не затрагивая сознание».       — О Мерлин… — вырвалось у Гермионы. Она не заметила, как сжала пергамент так, что тот затрещал по краям. Девушка читала, и перед её глазами вставала не просто лабораторная тетрадь. Это была автобиография, хроника добровольного мученичества во имя искупления, страницы которой были испачканы не только чернилами, но и болью, отчаянием и яростью.       Слёзы, предательски затуманившие зрение, мешали читать. Она смахнула их тыльной стороной ладони, но они набегали снова, погружалась глубже.       «Прототип А-7. Полный провал. Принял 5 мл готового раствора. Эффект сравним со ста ударами «Круциатуса», нанесёнными одновременно на все участки тела. Внутренности горели. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Лежал на каменном полу лаборатории и надеялся, что это будет последний глоток в моей жизни. Агония длилась шесть часов тридцать две минуты. Формула уничтожена».       Каждая строчка была ударом.       «Перестал чувствовать тело. Пролежал без движения 28 часов. Ждал, когда действие пройдёт или наступит смерть. Не мог даже моргнуть». «Внутреннее кровотечение. Едва дополз до портрета, ведущего в госпитальное крыло. Помфри задавала вопросы. Солгал. Сказал, что наткнулся на нестабильный ингредиент при сортировке. Она не поверила, но помогла».       И вот, почти в конце, запись, от которой у Гермионы перехватило дыхание:       «Возвращение с задания. Положение критическое. Руки не слушаются. Зрение двоится. Добрался до лаборатории. Прототип В-12 стоял на столе. Не уверен, что это не яд. Не было выбора. Смог сделать лишь три глотка, прежде чем сознание отключилось. Очнулся через сутки. Боль была… терпимой. Руки слушались. Формула В-12 — прорыв. Но цена…»       — О Мерлин, — прошептала, голос дрожал. — Через что ты прошёл… Через что ты заставил себя пройти.       Грейнджер читала последние абзацы, стиснув зубы, пытаясь совладать с дрожью в руках.       «Прототип В-12, доработанный (теперь В-12-альфа). Последняя серия испытаний. После индуцированной боли принял 3 капли. Физические страдания снижаются на 70% в течение получаса. Восстановление моторных функций ускоряется. Однако… полная потеря мышечного контроля на период от 30 минут до часа. Тело становится непослушным, как тряпичная кукла. Гипотеза: насильственное расслабление позволяет нервной системе перенаправить ресурсы на экстренную регенерацию повреждённых связей. Нежелательный, но, возможно, необходимый побочный эффект. Дальнейшие опыты приостановлены ввиду отсутствия подопытных и возросшей бдительности Лорда. Если серия будет признана успешной, формула должна быть запатентована и направлена в лечебницы для помощи жертвам пыток. Это – единственная цель».       Последняя строчка стояла особняком, написанная твёрже, словно клятва: «Пусть хоть это будет искуплением».       Гермиона опустила пергамент. Руки тряслись так, что листы шелестели. Перед глазами всё плыло, расплываясь в мокрых пятнах. Она не плакала громко – её душили тихие, прерывистые всхлипы, сдавленные ужасом и восхищением, которые сливались в одно невыносимое, тяжёлое чувство.       Девушка сидела так, не зная сколько прошло времени, пока шарики света медленно тускнели. В голове, сменяя друг друга, взрывались обрывки прочитанного. «Самоприменение… надеялся, что это последний глоток… лежал без движения 28 часов… кровотечение… три глотка, прежде чем сознание отключилось… искуплением…»       Мысли неслись вихрем, цепляясь за детали. И среди этого хаоса всплыла фраза Дилис, сказанная сегодня вечером: «Верность сильнее собачьей». Тогда это казалось абстрактной загадкой. Теперь эти слова обретали леденящую, конкретную плоть. Это не верность идее. Это верность долгу, навязанному себе самому. Верность цели, даже если путь к ней вымощен собственными костями.       — Он… он дал мне эти рукописи не для того, чтобы похвастаться точностью или знанием, — прошептала в темноту, осознавая это с пугающей ясностью. — Снейп… Северус показал мне свою боль. Свою… агонию. Чтобы я поняла, ради чего всё это. Не ради оценки. Не ради славы. Ради них. Ради тех, кого пытали. Чтобы они не страдали так, как страдал он.       Новая мысль, едкая и колючая, впилась в сознание:       — Он доверил мне это. Не потому что я просто достойный ученик… или не только поэтому. Он… доверился мне? Но почему? Почему именно мне?       Этот вопрос висел в воздухе, не находя ответа. Грейнджер видела как гениальный, изувеченный, одержимый человек вручил ей летопись своих самых тёмных часов. Как ключ. Или как крест.       Отложив пергаменты с почти религиозной осторожностью, Гермиона притянула к себе Живоглота, который дремал, свернувшись у её ног. Уткнулась лицом в его тёплую шерсть, ища утешения в простом, понятном существе.       — Что ты думаешь обо всём этом, а? — тихо спросила. Фамильяр открыл один глаз, издал короткое, неопределённое «мрр» и, тычась мордой в ладонь хозяйки, снова свернулся клубком, всем видом показывая, что мир прост: есть тепло, есть покой, и всё остальное – глупые человеческие сложности.       Гермиона легла рядом, обняв кота. Тело было тяжелым, как будто она сама прошла через все описанные муки. Мысли постепенно утихали, превращаясь в тяжёлый, безрадостный туман. Последним, что проплыло в сознании перед тем, как её накрыла чёрная волна истощения, был образ: тонкие, бледные руки, сжимающие флакон с мутной жидкостью, и решимость в тёмных глазах, светившаяся поверх бездны отчаяния.       Студентка уснула, так и не найдя ответов, унося с собой в сны тяжёлый груз чужой, но теперь отчасти и её, боли.

***

      Воскресное утро не дарило радости. Дождливый ноябрь ворвался в Хогвартс с диким, воющим ветром, хлеставшим стёкла длинных окон ледяными струями и рвавшим последние жёлто-багряные листья с Гремучей ивы. Где-то за горами глухо ухали первые раскаты грома, возвещая о конце золочёной осени и начале времени сырости и промозглого холода.       Гермиона спустилась на завтрак, натянув на лицо привычную, дежурную улыбку. Настроения не было и в помине. В голове, назойливо и без перерыва, звучали строчки из пергаментов, вперемешку с образом бледных рук, сжимающих флакон. Машинально ела овсянку, кивая в ответ на реплики друзей, но её мысли были далеко.       — Ты в порядке, Гермиона? — спросил Гарри, заметив её отсутствующий взгляд.       — Что? А, да, конечно. Просто не выспалась.       — Опять за книгами сидела? — фыркнул Рон, намазывая маслом уже третий тост. — Хэллоуин же был вчера, можно было и отдохнуть.       — Не за книгами, — автоматически поправила девушка. — А ты бы поменьше жрал, а то опять в квиддичной форме не сойдёшься.       — Вот и хорошо, не надо будет летать под этим ледяным дождём, — пробурчал Уизли, но тост откусил с меньшим энтузиазмом.       — Филч уже украсил зал паутиной? — спросила Джинни, пытаясь сменить тему. — Вчера вечером он носился с огромным мотком чёрных ниток.       — Наверное. Я не заметила, — отозвалась Гермиона, ковыряя вилкой в тарелке.       Когда завтрак уже подходил к концу, она, почти против воли, повернула голову в сторону преподавательского стола. И замерла. Прямо на неё, через весь зал, были устремлены знакомые чёрные глаза. Снейп смотрел не отрываясь, и в его взгляде не было ни привычной ледяной насмешки, ни угрозы. Там читался лишь один сплошной, напряжённый вопросительный знак. «Ты прочла? Ты поняла?» — будто спрашивал этот взгляд. Они продержали зрительный контакт несколько томительных секунд. Потом профессор, словно ошпаренный, резко опустил глаза, уткнувшись в свою неизменную тарелку овсянки. Грейнджер медленно, ощущая странную тяжесть в затылке, отвернулась. Сердце почему-то стучало где-то в горле.

***

      Снейп смотрел на её профиль, на её пальцы, теребящие вилку, с раздражением и глухим, назойливым ожиданием. Повернётся ли? Хотя бы сегодня? И когда девушка повернулась, и их взгляды встретились, его пронзила молния чистейшей, неприкрытой уязвимости. Он отвёл глаза так быстро, что аж закружилась голова, сконцентрировавшись на узоре своей тарелки. В ушах гудело. «Я же не мог произнести это вслух?» — лихорадочно проверял свою память. Не вырвалось ли у него случайно что-то вроде «жёлтый свет её взгляда», когда та, закончив завтрак, поднялась и пошла к выходу? Мужчина проводил её глазами, пока гриффиндорка не скрылась за дверью, и лишь потом одёрнулся, осознав, как долго и пристально смотрел ей вслед.       Лёгкий, но ощутимый удар по плечу заставил его вздрогнуть.       — Заходи ко мне попозже, — тихо сказала Макгонагалл, проходя мимо с видом полнейшей невинности. — Подготовила для тебя самые едкие сноски на статьи в «Пророке». Просто умора.       Северус кивнул, почти не глядя на неё. Женщина прекрасно знала, что он любил читать её язвительные пометки на полях газеты, и использовала это как предлог для разговора, который, вероятно, попытается избежать. Но сегодня даже мысль о её тонкой манипуляции не вызвала в нём обычного раздражения.

***

      Гермиона брела по коридорам без определённой цели. Ей отчаянно нужно было с кем-то поговорить о прочитанном, но с кем? Гарри и Рон не поймут. Джинни… может, поймёт отчасти, но это было слишком личное, слишком тяжёлое. И слишком связано с ним. К тому же, он запретил распространятся, а я всё ещё в своем рассудке…       — Юная мисс Грейнджер, — раздался над ухом знакомый, насмешливый голос. Гермиона вздрогнула. На стене в резной раме Дилис Деруэнт смотрела на неё с притворной озабоченностью.       — Ты бродишь тут, словно утопленница, увидевшая призрака. Или наоборот. Что случилось?       Девушка оглянулась по сторонам. Коридор был пуст. Она подошла ближе к портрету и понизила голос до шёпота.       — Я вчера прочитала. Всё.       Лицо Дилис озарилось медленной, понимающей улыбкой. В её глазах вспыхнул интерес.       — Ну? И насколько болезненной оказалась для тебя эта… неформальная исповедь?       — Я… я никогда не смотрела на всё это под таким углом, — призналась, глядя куда-то мимо рамы. — Я чувствую себя глупо. Я не сразу поняла, зачем он дал мне эти бумаги. Я думала только о формуле, о ингредиентах…       — Всему своё время, дитя, — голос Деруэнт на мгновение потерял привычную ехидцу и стал почти мягким. — А теперь, когда посмотрела… что ты думаешь?       Гермиона задумалась, подбирая слова.       — Я думаю… это доверие. Самое глубокое, какое только может быть. Но почему? Показать кому-то свои шрамы, свою самую страшную боль. Не как слабость, а как… часть правды.       Целительница фыркнула, выражение снова стало колким.       — Доверие? Да, это часть. Но ещё не всё, что тебе предстоит понять. Далеко не всё.       И прежде чем Гермиона успела что-либо спросить, портретная дама развернулась и растворилась в соседней картине, оставив её в полном недоумении.

***

      В гостиной Гриффиндора было шумно и тепло. Гарри и Рон расставили волшебные шахматы, Джинни что-то вязала, окружённая облаком пряжи. Гермиона устроилась в кресле у камина, формально присутствуя, но мыслями полностью погружённая в водоворот вчерашних открытий и сегодняшних загадок.       Постепенно, как медленно проступающее изображение на фотобумаге, до неё начало доходить, что имела в виду Луна Лавгуд. «Летучие котомыши… тянутся к свету, но боятся его, и потому остаются в тени…» Мысль зацепилась за слова Дилис: «Верность сильнее собачьей» и «ловушки для хищников».       «Это и есть тот самый страх?» — думала она, уставившись на языки пламени. — «Боязнь выйти на свет? Быть поверженным, потому что кто-то узнает твою главную тайну, твою боль? Хагрид говорил, что некоторые, кажется, справляются… Значит, есть те, кто всё же выходит из тени?»       Погружаясь в размышления всё глубже, пыталась сложить разрозненные кусочки в единую картину. Она начинала понимать значение его поступка, молчаливого крика, запечатлённого в чернилах. Но истинную причину такой открытости именно с ней — нет. Это оставалось слепым пятном, тёмным провалом в логике. Почему она? Почему не Макгонагалл? Не Слизнорт? Почему отчаянно скрытный Северус Снейп доверил ей, студентке, летопись своего добровольного ада?       — Гермиона! Эй, Земля вызывают Гермиону Грейнджер!       Рон дёрнул её за плечо, и она вздрогнула, вынырнув из глубин своих мыслей.       — Что? Что ты хотел?       Уизли поёжился, бросая взгляд на Гарри, который делал ему ободряющие знаки.       — Я… э… выиграл у Гарри. В шахматы. Со счётом три на два.       Грейнджер несколько секунд просто смотрела на него, медленно соображая, о чём он.       — А… хорошо. Молодец, — произнесла наконец, собираясь снова погрузиться в созерцание огня.       Джинни не выдержала. Отложив вязание, она прямо спросила:       — Гермиона, ты уже получила приглашение на Белый Бал?       Вопрос, как удар хлыста, вернул девушку в реальность, она моргнула.       — Нет. Меня ещё никто не пригласил.       Джинни метнула убийственный взгляд на брата. Рон, красный как маков цвет, выпалил, глядя куда-то поверх её головы:       — Так, может… пойдёшь со мной? Ну, если тебе не с кем ещё…       Наступила мёртвая тишина. Даже шахматные фигуры замерли. Грейнджер медленно поднялась с кресла. В глазах вспыхнули знакомые всем гриффиндорцам опасные огоньки.       — Если для тебя я, — начала тихо, но так чётко, что каждое слово било, как пощёчина, — всего лишь «последний шанс кого-то облапать на балу», потому что «не с кем», то я, пожалуй, вежливо откажусь.       Она отбросила подушку, которую всё это время сжимала на коленях, и быстрыми шагами направилась к лестнице в спальни, оставив за собой гробовую тишину.       Рыжий парень стоял, словно парализованный, с открытым ртом.       — Вот чёрт, — наконец пробормотал.       — «Пойдёшь со мной, если не с кем»? — передразнила его сестра, закатывая глаза. — Рональд, даже на четвёртом курсе, когда ты приглашал ее на бал Кубка Трех Волшебников, это звучало менее жалко!       — Я не знал, что сказать! — взвыл в ответ , в отчаянии хватая себя за волосы. — Она всё время витает в облаках! Я не мог просто взять и сказать…       — Сказать что? «Гермиона, ты мне нравишься, пойдёшь со мной на бал?» — вставил Поттер, разбирая шахматную доску. — Сложная конструкция, да.       — Заткнись, Гарри! — огрызнулся друг и плюхнулся в кресло, только что покинутое Гермионой. — Что мне теперь делать?       — Извиниться, болван, — сказала Джинни, уже снова взяв в руки спицы. — И пригласить её ещё раз. Как человек, а не как отчаявшийся тролль.       — Ещё один такой позор, и я умру! — простонал Уизли, закрыв лицо руками.       — Тогда умрёшь, — безжалостно констатировал Гарри. — Но умрёшь с мыслью, что хотя бы попытался.       Наверху, в своей кровати за плотно задернутыми пологами, Гермиона лежала, уставившись в балдахин, и пыталась понять, почему её так взбесила неуклюжая попытка Рона. Но вместо ответа перед глазами снова вставали строчки, написанные острым, нервным почерком, и чёрные глаза, полные немого вопроса, из которых она, кажется, только сейчас начала учиться читать.