Ставка проиграна

      Недели, следующие за хэллоуинским потрясением, текли медленно и неумолимо, как густой сироп. Первый настоящий снег опустился на башни Хогвартса в середине ноября, не обращая внимания на календарь. Он задушил последние воспоминания об осени в пушистом, безмолвном одеяле, и зима, циничная и властная, взяла бразды правления в свои руки. К концу месяца, когда ноябрь отмерял свои последние дни, школа уже прочно укоренилась в сезоне вьюг и ранних сумерек.

***

      Деруэнт и Финеас Найджелус Блэк стали не просто свидетелями разворачивающейся драмы, а её привилегированными, хоть и бесплотными, участниками. Они наблюдали из первого ряда, не упуская ни одной детали, и их комментарии лились рекой — едкие, прозорливые и неизменно колкие.       — Опять наш хищник кружит вокруг своей не по годам умной добычи, — заметила Дилис, наблюдая, как Снейп на очередном общем занятии по зельеварочному искусству проходил мимо стола Гриффиндора, задерживаясь на долю секунды дольше необходимого.       — Хищник? — фыркнул Финеас. — Скорее, мангуст, гипнотизированный коброй. И явно наслаждающийся перспективой быть укушенным. Глупость, достойная моего самого бестолкового праправнука.       Они помогали Гермионе, как могли, но теперь уже без прежней таинственности. Когда она, зарывшись в библиотеке, безнадёжно искала отсылку к свойствам полярного мха в сочетании с лунным камнем, целительница могла внезапно появиться в соседнем портрете пасторальной сцены и, щёлкая семечки, бросить: «Попробуй посмотреть левее, милая. Там, где толстенный фолиант про мифологию водных троллей. Иногда полезная информация прячется за самой скучной обложкой». Финеас, ворча, что его отрывают от важного дела — сна, мог проворчать: «И если эта глыбина тебя придавит, не вздумай звать на помощь. У меня спина болит».       Когда у Грейнджер выдавался особенно паршивый день — например, после стычки с Пивзом, облившим её вонючей жижей, или после особенно глупого замечания на уроке истории магии, — они поднимали ей настроение. Дилис рассказывала пошлые анекдоты про придворных маглов XVIII века, а Финеас, гримасничая, изображал неудачные попытки своих современников ухаживать за дамами, что обычно заканчивалось пролитым на платья зельем для роста волос и её смехом.       Кошелёк Блэка, надо сказать, изрядно прохудился. Постоянные пари с Деруэнт и теперь ещё с Макгонагалл, которая с невозмутимым видом попивала чай, наблюдая за их спорами, серьёзно истощили его запасы галлеонов. Но азарт был сильнее. Он снова и снова делал ставки — на то, заметит ли девушка очередной взгляд Снейпа, на то, как долго продлится сегодняшнее индивидуальное занятие, или какое именно редкое зелье упомянет профессор в следующий раз. Бывший директор проигрывал чаще, чем выигрывал, что невероятно забавляло Дилис. Иногда его ставка была настолько выигрышной, что Минерва с радостью отдавала свои 30 галлеонов, а Деруэнт не упустив возможности прокомментировать его удачу кидала в соседний портрет свою долю.       — Ещё двадцать галлеонов, Финеас, и ты сможешь использовать свою раму как решето, — язвила она, принимая очередной выигрыш.       — Молчи, женщина, — рычал Блэк. — Удача — дама переменчивая. И я ещё отыграюсь на том дне, когда эта упрямая гриффиндорка наконец перестанет быть слепой, как летучая мышь на солнце.       — О, так мы ставим на её прозрение? — оживлялась Дилис. — Десять галлеонов, что до Рождества.       — Принимаю! — огрызался в ответ, уже мысленно подсчитывая убытки.

***

      В мире, внешнем по отношению к подземной лаборатории, профессор Снейп бушевал. Его ярость, всегда тлеющая под поверхностью, в эти ноябрьские недели вырвалась на свободу. Он жалил на уроках, как разъярённый шершень, сдирая баллы за малейшую оплошность, за слишком громкий вздох, за «тупой, бессмысленный взгляд, мистер Филгин, который красноречивее любых слов говорит о пустоте в вашем черепе.» Мрачное облако, исходившее от него, нависало над коридорами, и ученики, заслышав характерный шелест мантии, разбегались, как тараканы от света.       Но в оазисе этого ада, дважды в неделю, царил иной порядок. Северус ждал этих занятий с трепетом, который был ему глубоко отвратителен и который он не в силах был подавить. Мужчина перестал тратить время на бесполезные, уничижительные замечания в адрес студентки. Вместо этого — наблюдал, молча, пристально, поглощая каждое её движение, каждую смену выражения на её сосредоточенном лице.       Мужчина начал делиться знаниями — не теми, что были в программе, а теми, что прятались на полях древних фолиантов, в устных преданиях алхимиков, в его собственном, горьком опыте. Объяснял ей тайные свойства ингредиентов: почему пепел феникса, собранный в полнолуние, вступал в реакцию с серебряной водой иначе; как тончайшая вибрация палочки при добавлении порошка руты могла изменить всё зелье. Её уровень, и без того выдающийся, рос на глазах. На общих уроках она теперь щёлкала самые каверзные вопросы, как орехи, призывая напыщенное раздражение с его стороны, а в их совместной работе над В-12-альфа, так они теперь, по молчаливому согласию, называли зелье, царила отлаженная, почти интуитивная работа и симбиоз.       Он так и не спросил её о пергаментах. Не намекнул, не попытался выведать, что она извлекла из тех исповедальных строк. Но видел изменения, взгляд Грейнджер, когда мужчина ловил его на себе, был уже не испуганным или вызывающим, а… оценивающим и вдумчивым. В их диалогах исчезла последняя тень робости, осталась лишь уверенная, отточенная стойкость равного оппонента. Он бесился от этого, но не мог оторваться.       Он позволял себе быть ближе. Настолько близко, что мог уловить лёгкий запах её шампуня — что-то фруктовое, мыла, и пергамента. Когда девушка, увлечённо что-то доказывая, жестикулировала, Северус не отстранялся, а подставлял свою тёмную фигуру под эти порывистые движения. Он стал мастером создания ситуаций для случайных касаний. Подавая агатовый пестик, его пальцы намеренно задевали её ладонь. Проверяя консистенцию зелья в котле — опирался на стол так, что рукав его мантии касался её плеча. Каждый такой мимолётный контакт отзывался в нём глухим ударом, за которым следовала волна панического самоедства.       «Идиот. Сентиментальный, слабовольный дурак. Она увидит. Она почувствует. И тогда…» — а что «тогда», он не знал. Бежать? Выгнать её? Притвориться, что ничего не было? Лишь сильнее сжимал челюсти и на следующий день, на общем уроке, сдирал с какого-нибудь несчастного слизеринца двадцать баллов за криво нарезанный корень папоротника.       В Большом зале Северус смотрел на неё. Убедив себя, что никто не видит — студенты были заняты едой и болтовнёй, коллеги своими разговорами. Играя роль отстранённого, погружённого в мысли циника, мог позволить своему взгляду скользнуть к гриффиндорскому столу, найти её среди других и задержаться на несколько лишних секунд. На руке Гермионы, подносящей ложку ко рту. На её шее, где выбивалась непослушная прядь волос, на лице, освещённом смехом в ответ на шутку Поттера.       Вечерами, когда лаборатория была пуста, а замок затихал, Снейп готовил материалы для их следующих встреч. Выискивал в своей памяти и в архивах то, что могло бы заинтересовать студентку, удивить, бросить вызов. Не отвлекая от главной задачи, но… обогащая процесс. Признался себе в этом с горькой прямотой: он не мог остановиться, его разум, всегда находивший утешение в строгой логике и контроле, теперь был одержим мыслью о том, как вызвать в этих карих глазах искру интеллектуального азарта, как услышать в её голосе уверенность, граничащую с дерзостью. Мужчина существовал в её присутствии, как пьяница у бочки с вином — понимая пагубность, но не в силах отказаться от глотка.       Иногда, когда рука Гермионы нечаянно касалась его при передаче флакона, мужчина отстранялся так резко, будто его обожгли, и чувствовал, как по спине пробегает холодный пот. А потом, оставшись один, с циничной, безжалостной ясностью осознавал: с окончанием учебного года этот странный, мучительный, единственно живой отрезок его существования закончится. Она уедет и в опустевших подземельях, среди тишины и запахов ингредиентов, останется лишь привычная, тоскливая пустота. Снейп даже подумывал зайти к Макгонагалл, под предлогом тех самых сносок к «Пророку», но каждый раз останавливал себя. Проницательный взгляд и тихое понимание подруги и старого товарища могли сломить даже его, годами закалённую броню. А он не был готов к такому разоблачению. Ни перед кем и уж тем более перед собой.

***

      Рону Уизли, после оглушительного провала, потребовалось почти две недели, чтобы собрать остатки мужества. Под непрекращающимся давлением Гарри («Я серьёзно, Рон, конфеты-болтушки, клянусь!») и Джинни («Ты хочешь, чтобы она пошла на бал с МакЛаггеном или Вандером с пятого курса? Потому что они уже к ней присматриваются!»), он наконец загнал Гермиону в угол у библиотеки.       — Слушай, — начал он, краснея до корней волос и глядя себе на ботинки. — Прошлый раз… это вышло ужасно. Я знаю. Я полный кретин. Я не хотел сказать, что ты… ну, что ты «запасной вариант». Ты для меня никогда им не была.       Гермиона скрестила руки на груди, ожидая продолжения, лицо её было непроницаемым.       — Так вот… — Уизли сглотнул. — Гермиона Грейнджер, ты мне очень нравишься. Не как друг. Ну, то есть как друг тоже, но… больше. Пойдёшь со мной на Белый Бал? Пожалуйста.       Он произнёс это одним выдохом, словно боялся, что его перебьют. Подруга смотрела на него несколько секунд, а затем тяжело вздохнула.       — Рональд Уизли, ты неисправимый, бесчувственный, эмоционально неграмотный… — начала она, и его лицо исказилось от предчувствия нового удара, — …но, черт тебя побери, да. Пойду. Но в первую очередь как друзья!       Он остолбенел.       — Правда? — парень был рад даже такому ответу, совсем не предав значения её последнему предложению.       — Да, — уже начала улыбаться, видя его ошарашенное выражение. — Но если ты хоть раз назовёшь меня «неплохой парой для танцев» или что-то в этом роде, я налью тебе в бокал зелье для роста бородавок. Ясно?       Его радости не было предела. Он протараторил что-то невнятное, попытался её обнять, передумал, похлопал по плечу, покраснел ещё сильнее и сбежал, оставив её качать головой. Гарри потом неделю дразнил его, рассказывая, как Рон во сне бормотал «Гермиона… бал… не бородавки…» и крепче прижимал к себе подушку.

***

      Недели, прошедшие после изучения пергаментов, Грейнджер провела в состоянии постоянной, фоновой переоценки. Сначала мысли были полны только шока и сострадания к той цене, которую заплатил Снейп за свои исследования. Но постепенно, по мере того как их занятия продолжались, она стала замечать детали. Мелкие, но красноречивые.       Он перестал придираться к мелочам. Иногда она могла уйти, оставив слегка недомытый мерный стакан, и на следующем занятии он молча ставил его перед ней чистым. Профессор стал приходить в лабораторию, когда всё необходимое было уже разложено и подготовлено — её работой. Давал ей информацию, которую она нигде не могла бы найти, явно отбирая самое интересное, самое неочевидное. Их беседы за котлом перестали быть монологом учителя и ответами ученика. Теперь это были споры равных. Она приводила доводы из «Магической теории паросочетаний» Эльфриды Клэгг, он парировал неопубликованными заметками эксцентричного алхимика XVII века. Гермиона, доказывая свою точку зрения, нервно откидывала с лица мешающую прядь и краем глаза замечала, как его рука, лежащая на столе, сжималась в тугой кулак. Когда в спешке пробегала мимо него, чтобы схватить нужный ингредиент, воздух между ними словно сгущался, на уровне каких-то древних, нерациональных чувств улавливала, как замирало его дыхание.       Грейнджер ловила себя на том, что ждёт каждого следующего занятия с нетерпением, которое уже не было связано только с академическим интересом. Общаться с ним — значило погрузиться в мир чистого, острого, ничем не приукрашенного интеллекта. С ним не нужно было упрощать, сглаживать, объяснять очевидное. Он был, наверно, единственным человеком, который не просто понимал её рассуждения, но и мог оспорить их на том же уровне сложности. И ей нравилось, как в эти моменты с его лица спадала маска профессорского высокомерия, обнажая лишь сосредоточенную, яростную вовлечённость в процесс познания.       Северус так же придирчиво исправлял её классные эссе. Красные чернила густо покрывали поля, но теперь студентка смотрела на эти пометки иначе. «Настаиваю: тезис о влиянии фаз Венеры на ферментацию спор плауна голословен. Приведите хотя бы один проверяемый источник, кроме сомнительного трактата «Звёздные соки» (стр. 45, где автор, к слову, путает Меркурий с Марсом)». Раньше она видела в этом лишь злобную придирку. Теперь понимала: профессор прочёл её работу настолько внимательно, что нашёл спорную ссылку на сорок пятой странице. Другие преподаватели, давно привыкшие к её безупречным работам, часто ставили «Превосходно», даже не вникая глубоко. Снейп же вгрызался в каждую строчку, спорил, требовал доказательств. И девушка, перечитывая эти язвительные комментарии, ухмылялась. «Четыре страницы излишней полемики о классификации слизи трёхголовых собак. Сократить. Или, если уж так хочется блеснуть эрудицией, развить в отдельную работу, а не портить структуру текущей». Да, он был невыносим, но читал и видел.       Его поведение она объясняла зарождающимся профессиональным уважением, редким интеллектуальным родством. Мысли о чём-то большем отскакивали от её сознания, как горох от стенки. Грейнджер была слишком поглощена самим фактом этого невероятного диалога, этого признания её как равного со стороны самого неприступного человека, которого она знала. Загадки портретов и слова Луны о «котомышах» теперь отзывались в ней смутным эхом, но ключ к шифру всё ещё был спрятан. Гермиона видела доверие и сложность. Пока что просто плыла по этому новому, странному и захватывающему течению, даже не осознавая, что стала ждать этих занятий не только для обмена колкостями и споров, в глубине души она понимала, что ей нравится его близость, в ней было что-то неистово интимное, что не один пошлый анекдот Дилис и рядом не мог стоять.

***

      Ощущение было странным, навязчивым и оттого вдвойне тревожным. Гриффиндорка ловила себя на мысли, что ждёт каждого занятия в подземной лаборатории не только с академическим рвением. Да, споры с ним, этот острый, безжалостный интеллектуальный поединок — были наркотиком. Но в последние дни её начала преследовать другая мысль, крадущаяся на периферии сознания и заставлявшая кровь приливать к щекам от стыда. Мысль о том, что ей нравится это. Тот способ, которым Снейп стоял рядом, наклоняясь над тем же пергаментом, его запах — не просто смесь ингредиентов и старой ткани, а что-то глубоко личное. Тихий, сдержанный звук мужского голоса, когда тот что-то объяснял, не глядя на неё, а уставившись в котёл. В этом было что-то неистово интимное, что даже самые похабные анекдоты Дилис не могли обесценить. И каждый раз, когда эта мысль, уродливая и запретная, пробивалась сквозь плотину рациональности, студентка с силой отбрасывала её прочь. «Это неправильно. Это дико. Он — профессор. Он — бывший Пожиратель, двойной агент… Он…» Но завершить фразу не могла, потому что тот человек, что сейчас проводил с ней часы в лаборатории, уже не был для неё просто карикатурным злодеем или строгим учителем. Он был сложным, язвительным, ранимым и невероятным гением. И это пугало её больше всего.       Придя на очередное занятие точно в срок, Грейнджер сразу почувствовала ледяную атмосферу. Снейп стоял у стола, спиной к двери, силуэт был напряжён, как струна. Он не обернулся на её приветствие, лишь кивнул, указывая жестом на почти готовый котёл с В-12-альфа.       — Доводите до конца, — прозвучало сухо, без интонации. — Сегодня мы завершим. После стабилизации образцы можно будет отправить на клинические испытания в Святой Мунго.       Гермиона кивнула, привычно надев защитные перчатки. Тишина в комнате была густой, давящей. Она работала молча, движения были точны и выверены. Зелье, их общее детище, созданное на фундаменте его боли и её упорства, наконец-то обретало законченную форму. Глубокий фиолетовый оттенок сменился на прозрачный, с серебристой искрой в глубине.       — Надеюсь, это поможет, — нарушила молчание, осторожно переливая зелье в стерильный кристаллический флакон. — Родителям Невилла… и другим.       Снейп, стоявший у окна и смотревший в чёрную воду подземного озера, вздрогнул, словно от прикосновения. Его плечи ещё больше ссутулились.       — Ваши сентиментальные надежды меня не интересуют, мисс Грейнджер. Контролируйте температуру.       Девушка стиснула зубы. Что с ним сегодня? Она закончила переливание и, сделав последние семь точных оборотов палочкой по часовой стрелке, поставила флакон на стойку для стабилизации.       — С вами всё в порядке, сэр? — спросила, не в силах больше терпеть это ледяное отчуждение.       Он медленно обернулся, лицо было маской холодного, отполированного до блеска камня. Глаза — две щели, из которых на неё смотрел лёд Азкабана.       — То, что происходит в моей голове, не входит в круг вещей, которые вас касаются. Закончили? Убирайте рабочее место.       «Да что такое?» — пронеслось у неё в голове с яростной обидой. И тут же, к её собственному ужасу, пришло осознание: она не хочет, чтобы это заканчивалось. Не только этот проект. Эти встречи, часы, когда мир сужался до размеров лаборатории, до запаха зелий и звука их голосов. Она отчаянно цеплялась за рациональное: ценная информация, уникальный опыт, недоступный больше нигде. Но под этим, как подводное течение, чувствовалось что-то другое. Что-то опасное.       — Я… хотела бы предложить новый проект, — выпалила, не дав ему закончить мысль об уборке. — После завершения В-12. Сыворотка «Чистоты сознания». Я изучала её состав, тот оказался нестабилен, побочные эффекты перевешивают пользу. Я хочу взять его за основу и, используя доступные материалы, создать улучшенную версию. Такую, которая могла бы… возвращать подавленную волю. Хотя бы частично.       Снейп замер, взгляд, только что ледяной, внезапно стал пристальным, почти обжигающим. В голове у него пронеслось: «Чистота сознания… да, мне бы не помешало. Хотя бы на час. Чтобы перестать думать о…» Он резко оборвал эту мысль, чувствуя, как предательские слова готовы сорваться с языка.       — И что именно вы намерены менять, мисс Грейнджер? — спросил профессор, и его голос звучал неестественно ровно. — Это не детская игра с ингредиентами для домашнего задания.       — Я знаю, — парировала в ответ, чувствуя, как возвращается уверенность. Это была её стихия — план, логика, вызов. — Основа — экстракт лунного женьшеня и мозговые стручки. Но именно их сочетание в указанных пропорциях вызывает необратимые галлюцинации. Я считаю, ошибка в связующем агенте. Вместо эссенции папоротника, я думаю, нужно использовать дистиллят звёздной пыли, но не в фазе убывания, как в оригинальном рецепте, а в фазе роста. И добавить стабилизатор — возможно, пепел персидского дракона или его чешуек. Он должен нивелировать агрессивное воздействие женьшеня на отделы мозга, отвечающие за память.       Студентка говорила быстро, чётко, глаза горели. Снейп слушал, и в его собственном взгляде вспыхивали искры — то ли ярости, то ли неподдельного изумления, то ли того и другого вместе.       — И как вы собираетесь это тестировать? — выдохнул еле слышно. — Наивно полагать, что кто-то позволит вам ставить опыты на первокурсниках.       — Мы будем тестировать так же, как тестировали компоненты для В-12 и стандартные рецепты, — ответила Гермиона, в голосе прозвучала сталь. — На клеточных культурах. Начинать с микроскопических доз, повышая только при полном отсутствии негативной реакции. И я уверена, что главная ошибка — в неверно выбранном действующем веществе. Не женьшень должен быть катализатором, а что-то иное. Что-то, что не подавляет, а… пробуждает.       Последние слова повисли в воздухе. Северус резко развернулся и вышел из лаборатории, хлопнув дверью. Студентка осталась стоять посреди комнаты, её рука с палочкой замерла в воздухе. Сердце бешено колотилось от осознания, что она переступила черту.       Мужчина вернулся через три минуты. Лицо было бледнее обычного, но маска контроля вернулась на место.       — Для теоретических изысканий необязательно ждать нового занятия, — произнёс хрипло. — В-12 стабилизируется самостоятельно. Я позабочусь о его отправке. Или найму для этого какого-нибудь юродивого старшекурсника, которому не хватает баллов и много свободного времени.       Лёгким движением палочки он очистил стол, отправил инструменты и флаконы на полки. Два простых деревянных стула придвинулись к столу.       — Присаживайтесь. Изложите вашу… амбициозную гипотезу на бумаге.       Гермиона опустилась на стул, ощущая, как под ней скрипит дерево. И тут, в тишине, в метре от него, девушка впервые действительно ощутила его запах. Не просто фон, а конкретные ноты: мускатный орех, свежий, почти холодный базилик и что-то ещё… что-то знакомое с детства, но неуловимое. Она вдруг вспомнила — зима… Отец, выходя покурить, возвращался с запахом морозного воздуха и табачного дыма, который вымораживался, теряя свою едкость, оставляя лишь лёгкий, горьковатый шлейф. «Он курит?» — мелькнула у неё нелепая, интимная догадка.       Снейп, тем временем, раскрыл перед собой толстенный, потрёпанный фолиант с руническими письменами на обложке. Ум, уже зацепившийся за её идею, лихорадочно работал. Это было не просто продолжение занятий, это был вызов. Пари, которое она сама не осознавая, бросила ему. И он, к своему собственному удивлению и раздражению, уже мысленно принимал его, просчитывая варианты, прикидывая, какие из его собственных, никому не известных наработок могут сгодиться. Мысль о том, что это может вылиться в серьёзное исследование, возможно, даже в патент — на её имя, разумеется, своё он бы не стал афишировать — заставила что-то ёкнуть у него внутри. Сегодня, решил он, определённо зайдёт к Макгонагалл. Циничные сноски в «Пророке» были как раз тем, что нужно, чтобы привести мозги в порядок.       Гермиона развернула пергамент и принялась выписывать компоненты сыворотки, структурируя их в таблицу по степени сложности и предполагаемому воздействию. Профессор, не глядя на неё, бормотал названия редких трав и их свойств, листая свой фолиант. Список получался чудовищно длинным, и половина ингредиентов выглядела откровенной глупостью.       — Я не буду включать эти три, — наконец заявила студентка, тыкая пером в последние строчки. — Пыльца лютика лунного, чешуя крысорога… это же абсурд. Их действие в лучшем случае плацебо, в худшем — вызовет аллергический шок. Это уровень «сорняка во дворе», а не серьёзной алхимии.       Уголок рта Снейпа дёрнулся. Почти улыбка. Он подавил её, кашлянув в кулак.       — Ваша самоуверенность не перестаёт поражать. Продолжайте.       Прошло полчаса. Они продвинулись примерно на столько, на сколько продвигается улитка, решившая пересечь сад. Северус с раздражением посмотрел на часы.       — На сегодня достаточно, мисс Грейнджер. Идите отдыхать. И… доброй ночи.       Последние слова прозвучали непривычно тихо, почти по-человечески. Грейнджер, собрав свои заметки, кивнула и ушла, оставив его в лаборатории с призраками мыслей и серебристым отсветом готового зелья в кристаллическом флаконе.

***

      Кабинет директора пахнет старым деревом, воском и лёгким ароматом лаванды, который Минерва Макгонагалл всегда добавляла в полирующее средство для мебели. Снейп вошёл без стука, что было давней, полупризнанной привилегией.       — Северус, — кивнула ему директриса, не отрываясь от какого-то отчёта. — Я уже начала думать, что ты разлюбил мои литературные критики. Прошёл почти месяц.       — Я позволял тебе наслаждаться иллюзией собственной незаменимости, Минерва, — парировал в ответ, сбрасывая мантию на спинку кресла и устраиваясь в нём с видом полного хозяина. — К тому же, не считая моего, твой кабинет — единственное место в замке, где можно выпить, не выслушивая идиотские комментарии Флитвика о пользе песнопений для пищеварения.       Макгонагалл протянула ему свежий номер «Ежедневного пророка». На полях третьей страницы её чётким, острым почерком было написано: «Статья об ужесточении контроля за полётами мётл. Автор, некто Годрик Грин, очевидно, сам ни разу не летал дальше двора. Предлагаю ввести тест на аэродинамическую грамотность для журналистов. Или просто заткнуть им рты тряпкой». Чуть ниже, под цитатой министра: «Мы должны обеспечить безопасность наших детей!» — «Да, особенно от такой тупицы, как ты, Шеклболт. «Безопасность» через запреты — это как лечить головную боль гильотиной».       Снейп хмыкнул, наливая себе из графина густой, тёмной настойки, пахнущей полынью и мёдом. Он стал читать вслух, цитируя её пометки с мрачным удовольствием.       — «Предложение Барти Крауча-младшего, какая неожиданность, о введении уроков «патриотической магии». Идиот. Патриотизм, как и любовь, не варится в котле. Хотя, глядя на некоторых, можно усомниться». Остро, Минерва. Безжалостно, как всегда.       Северус выпил, поставил бокал, и в комнате повисла пауза, которую оба ждали.       — Ну, как продвигаются твои… частные уроки с мисс Грейнджер? — спросила женщина, делая вид, что проверяет строчку в отчёте.       Снейп не стал делать вид, что вопрос неожиданный.       — Твоя заносчивая гриффиндорка, — начал сухо, уставившись в потолок, — решила, что скромных успехов в воспроизведении чужой работы ей недостаточно. Теперь она намерена переписать труды полутора десятков алхимиков и усовершенствовать сыворотку «Чистоты сознания».       — И что ты об этом думаешь?       — Я думаю, что это проект с вероятностью успеха в двадцать процентов. Если только она не продаст душу демону в обмен на удачу. Амбиции перевешивают её пока ещё скромные, хоть и растущие, возможности.       Макгонагалл улыбнулась, в глазах блеснул тот самый проницательный огонёк, которого он боялся.       — «Чистота сознания»… как раз то, что тебе бы не помешало, Северус.       Он медленно перевёл на неё взгляд.       — И что это, по-твоему, значит?       — Ничего такого, чего ты сам не знаешь, — парировала давняя приятельница, сохраняя безмятежное выражение лица. — Просто шутка. Прости старой женщине её вольности.       — Твои «вольности» всегда были на грани психиатрического диагноза, — процедил мужчина, наливая ещё. — Но её ум… он, безусловно, достоин внимания. Если бы она научилась фильтровать поток своих вопросов. Половину ответов она способна найти сама, если бы не эта вечная, гриффиндорская спешка получить всё и сразу.       Директриса отложила перо.       — А может, ей просто интереснее слушать ответ из проверенного источника, чем копаться в пыльных фолиантах в одиночестве? Самокопание — удел затворников, Северус. А она — социальное существо. И, кажется, наконец-то нашла источник, который соответствует её… аппетитам.       Снейп язвительно фыркнул.       — Умоляю, прекрати. Твои намёки грубы, как поступь Хагрида. И помолчи хотя бы минуту — твоя гриффиндорская привычка не держать язык за зубами начинает действовать на нервы.       — О, это заразно! — рассмеялась в ответ. — И, кажется, ты уже подхватил эту болезнь. Иначе с чего бы ты вдруг стал так многословно анализировать умственные способности одной конкретной студентки?       Он не ответил, лишь мрачно отхлебнул из бокала.       — Как там поживает новый министр? — сменил тему, тыча пальцем в газету. — Всё ещё пытается запретить полёты на мётлах в радиусе мили от школ?       — Угу. Следующим шагом, видимо, будет запрет на острые углы у мебели, — вздохнула Минерва. — Чтобы наши нежные отпрыски не ушиблись.       — Идиотизм, возведённый в абсолют.       — Как и бОльшая часть политики. Кстати, Флитвик просил передать, что нашёл ноты для рождественского хорала XIV века. Говорит, там есть партия для баса, которая идеально тебе подошла бы.       — Передай Флитвику, что единственное, что я собираюсь петь в ближайшее время, — это дифирамбы тишине. В его отсутствие.       Они помолчали ещё несколько минут, каждый погружённый в свои мысли, но в тишине не было неловкости — лишь усталое, знакомое взаимопонимание двух людей, слишком долго знающих друг друга, чтобы притворяться.       Наконец Снейп поднялся, надел мантию.       — Мне пора. Спасибо за… развлечение.       — Всегда рада, Северус. И, кстати… — она посмотрела на него поверх очков. — Я рада, что у неё есть такой источник. И что у тебя есть такой… собеседник.       Мужчина ничего не ответил, лишь кивнул на прощание и вышел, растворяясь в полумраке коридора. Дверь закрылась с мягким щелчком, оставив Минерву одну с её отчётами, газетой и тихой, тёплой уверенностью в том, что ставки в пари с портретами — самые надёжные в её жизни.