Ставка проиграна

      Утро следующего дня встретило Гермиону ясным сознанием и чувством почти забытой лёгкости. Она выспалась по-настоящему, без тяжёлых снов и назойливых мыслей. Солнечный свет, преломляясь в инее на окнах гриффиндорской башни, рассыпался по комнате бриллиантовой пылью. Даже ноябрьский холод за окном казался не враждебным, а бодрящим.       За завтраком она была оживлённее, чем накануне. Поддерживала разговор о предстоящей поездке, смеялась над историей Гарри о том, как Невилл на уроке травологии умудрился перепутать удобрение для мандрагоры с перцем для стейка и чихнул так, что вырвал с корнем три саженца.       — Профессор Стебль, говорят, была фиолетовая от смеха и ужаса одновременно, — со слезами на глазах рассказывал Поттер, а Джинни хохотала, опираясь на его плечо.       — Бедный Невилл, — с улыбкой покачала головой Гермиона, намазывая тост маслом и густым малиновым джемом. — Но, знаете, это даже символично. Жизнь из ничего рождается.       — Только Невилл может родить жизнь чихом, — фыркнул Рон, набивая рот омлетом. — Мы с ним в другом направлении работаем. Уничтожаем. Помнишь, тот вазон с кактусом-плювакой в третьем курсе?       Это вызвало новую волну смеха. Грейнджер чувствовала, как напряжение последних дней потихоньку тает, словно иней на стекле под утренним солнцем. Она ела с аппетитом, наслаждаясь тёплым хлебом, хрустящим беконом и атмосферой простого, ничем не омрачённого веселья.       Наконец, насытившись, они поднялись из-за стола и толпой потянулись к выходу из Большого зала. Гермиона шла последней, застёгивая на шее тёплый шерстяной шарф. Проходя через высокий арочный проём, невольно, почти рефлекторно, бросила взгляд в сторону преподавательского стола.       Её взгляд встретился с парой чёрных, внимательных глаз. Северус Снейп сидел, отодвинув пустую тарелку, и держал в руках сложенную газету, но не читал. Он смотрел прямо на неё. Взгляд его был привычно непроницаемым, но в нём не было ни вчерашней напряжённости, ни свирепой маски урока. Это был просто взгляд.       И тогда девушка, сама не отдавая себе отчёта зачем, легко, почти непринуждённо улыбнулась ему и кивнула. Это не было ничего значительного — просто короткий, вежливый жест. Спасибо за пропуск. Спасибо за то, что не стал устраивать сцен. Просто… потому что ей сейчас было светло и спокойно, и она захотела это сделать.       На лице Снейпа на мгновение мелькнуло нечто похожее на крайнее изумление. Брови почти неуловимо дрогнули. Затем он, в свою очередь, кивнул в ответ. Это был такой же короткий, едва заметный кивок, а уголок его рта дёрнулся вниз в чём-то, что у любого другого человека можно было бы с натяжкой принять за намёк на улыбку, а у него выглядело как обычная гримаса недовольства. Но в его глазах что-то изменилось — настороженность сменилась лёгким, изучающим недоумением.       Этого было достаточно. Гермиона повернулась и вышла в коридор, догоняя друзей. Внутри у неё было странно спокойно. Она сделала это и мир не рухнул.

***

      Дорога в Хогсмид была похожа на зимнюю сказку. Недавний снег покрыл всё толстым, пушистым одеялом, искрящимся под низким солнцем. Воздух был чистым и морозным, щекотал нос и заставлял кровь бежать быстрее.       — Осторожнее, тут скользко! — крикнула Джинни, подхватив под руку Гарри, когда тот поскользнулся на скрытой под снегом коряге.       — Да мы как горные козлы! — бодро заявил Рон, решив продемонстрировать ловкость. Он сделал несколько преувеличенно широких шагов, размахивая руками для баланса. — Видали? Абсолютный кон… АЙ!       Его нога на очередном шагу встретила не снег, а лёд. Руки взметнулись к небу, и он с громким «Уфф!» шлёпнулся на спину, подняв облако снежной пыли.       Поттер фыркнул, Джинни рассмеялась, а Гермиона не могла сдержать улыбки.       — Вставать будешь, «горный козёл», или лежать? — спросила девушка, подходя и протягивая ему руку.       Уизли, красный от смеха и неловкости, ухватился за её руку.       — Это нечестно! Лёд подкрался! — он пытался встать, но подошвы ботинок снова заскользили. Гермиона, удерживая его, качнулась, и они едва не рухнули вместе.       — Боже, Рон, да ты как корова на льду, — вырвалось у неё сквозь смех, пока та, упираясь, помогала ему обрести равновесие.       — Коровы, между прочим, очень устойчивые животные! — парировал парень, отряхивая снег с куртки и волос, но тоже смеясь. — Просто им… сапоги не выдают!       Этот дурацкий аргумент окончательно всех добил. Они шли дальше, периодически поскальзываясь и поддерживая друг друга, и их смех разносился над заснеженной дорогой.

***

      «Три мётлы» встретили их гулом голосов и волной тепла, пахнущего хмелем, корицей и жареным луком. Они заказали большой кувшин горячего глинтвейна с пряностями и целую сковороду вишнёвого пирога с хрустящей корочкой.       Сидеть у окна, наблюдать за суетой главной улицы Хогсмида, согревать ладони о глиняные кружки и чувствовать, как пряное тепло разливается по телу, — это было бесценно. Разговор сам собой повернул к воспоминаниям.       — Помните первый Хэллоуин здесь? — сказала Джинни, обмакивая кусок пирога в сливки. — Я тогда ещё была дома, но мама рассказывала, как вам пришлось сражаться с троллем.       — Троллем! — воскликнул Гарри. — Я тогда думал, что это самое страшное, что может случиться. Наивный.       — Самым страшным для меня была мысль, что меня отчислят за то, что я нарушила правило, — призналась Грейнджер, делая глоток глинтвейна. — И ведь нарушила из лучших побуждений.       — А для меня, — что Гермиона навеки перестанет со мной разговаривать, — хмыкнул Рон. — Потому что я назвал её настоящим кошмаром.       — Я и перестала, — напомнила подруга, но в голосе не было обиды, только лёгкая ностальгическая ирония. — Ненадолго.       — А помните, как Джинни в первый раз пришла в Большой зал и увидела Гарри? — с хитрой улыбкой сказал Уизли, подмигивая сестре.       Джинни покраснела, как вишня из их пирога.       — Я не… я просто споткнулась!       — Споткнулась и пролепетала: «Привет, я Джиневра», а потом убежала, не притронувшись к еде! — засмеялся Рон.       — Она потом неделю мне пирожки из-под стола передавала через тебя, потому что сама стеснялась подойти, — добавил Гарри, с нежностью глядя на Джинни.       — Предатели! — фальшиво возмутилась девчонка, но смеялась громче всех.       Они просидели так больше часа, перебирая смешные и не очень эпизоды из прошлого, и Гермиона ловила себя на мысли, как сильно она скучала по этому — по простому, бесхитростному общению, где не нужно никого анализировать или что-то доказывать.

***

      Из «Трёх мётел» они отправились прямиком в «Сладкое королевство». Там Рон предался своей страсти со всем пылом, набрав целую корзину всевозможных конфет, леденцов и шоколадок, половину из которых даже не пробовал.       — «Леденцы с перцем Драконьего дыхания»? Ты уверен? — скептически спросила Грейнджер, разглядывая ярко-красную упаковку.       — Абсолютно! Там же написано: «Для храбрых духом!» — парень уже разворачивал шоколадную лягушку в поисках карточки.       Гермиона улыбнулась и, выбрав для себя пакетик изысканного лимонного драже и плитку тёмного шоколада с морской солью, положила их на прилавок.       — Ребята, я вас ненадолго покину, — сказала, расплачиваясь. — Мне нужно забежать на совиную почту. Встретимся у выхода через двадцать минут?       — Конечно, — кивнул Поттер. — Только Рона оттащу от полки с желеобразными червями, а то мы тут до вечера застрянем.       Гермиона вышла на холодную улицу и направилась к скромному зданию совиной почты. Внутри пахло перьями, сушёной травой и древесной стружкой. Тишину нарушало лишь уханье и шелест крыльев сов в своих ячейках. Она подошла к стойке, где уже ждала её посылка — аккуратная коробка, присланная родителями с несколькими книгами и традиционным рождественским свитером ручной работы, в этом году, как она надеялась, без блестяшек. А также несколько небольших, заранее заказанных ею свёртков.       Девушка распаковала коробку от родителей, проверила книги — новейшие исследования по артефактной магии — и с улыбкой погладила тёплый, тёмно-зелёный свитер. Затем принялась за свои покупки. Несколько небольших, изящных вещиц для Джинни, например, блестящая заколка для волос в виде феникса; для Гарри — новый чехол для очков, отталкивающий воду; для Рона — подарочный набор «Все вкусы бобов Берти Боттс». Всё это она быстро, с привычной ловкостью обернула в праздничную бумагу с летающими снегирями.       Был ещё один свёрток. Поменьше и потяжелее. Гриффиндорка не стала его заворачивать, лишь внимательно осмотрела, проверив содержимое. Качественный, тяжёлый хрустальный флакон для зелий, с пробкой из тёмного дерева и тонкой серебряной гравировкой по бокам. Практичный, элегантный, дорогой подарок. Не для друга, для коллеги. «Просто как знак профессионального уважения», — быстро сказала себе и спрятала флакон обратно в сумку, поверх завёрнутых подарков. Во вторник, в лаборатории… нет, слишком явно. Позже. На Рождество, может быть, или никогда.

***

      По пути назад они заглянули к Хагриду. Его хижина, как всегда, дышала теплом и уютом. Сам Хагрид встретил их сияющей улыбкой и немедленно усадил за стол, уставленный чашками и тарелками.       — Ёлка для Большого зала уж почти готова! — с гордостью сообщил великан, разливая им крепкий, как смола, чай. — Самую пушистую в лесу присмотрел. Осталось только дождаться, пока последние шишки распустятся должным образом, знаете, для магического блеска. И чтобы феям-огнёвкам было где усесться!       Он угощал их своим фирменным кедровым вареньем — густым, ароматным, с лёгкой хвойной горчинкой — и, к всеобщему удивлению, мягкими, ещё тёплыми булочками.       — Это, конечно, не магия, — смущённо признался мужчина, когда Гермиона похвалила выпечку. — Помощница у мистера Клювса появилась, девушка из кондитерской. Подсказывает, как… говорит, тесто «любить» надо.       Гермиона, попробовав варенье, не удержалась.       — Хагрид, а нельзя ли мне взять баночку этого чуда с собой? Оно невероятное!       Лицо великана осветилось такой радостью, будто она подарила ему драконье яйцо.       — Конечно, можно, Гермиона, конечно! — Он засеменил к полке и снял оттуда небольшую, аккуратную баночку, на крышке которой корявыми, но старательными буквами было выведено: «КЕДР. ВАРЕНЬЕ». — Держи! Всё для тебя!       Старый друг рассказывал им, как накануне ночью снег падал большими, неторопливыми хлопьями и ложился на замёрзшее Чёрное озеро, словно пуховое одеяло. И как утром, идя на завтрак, он поскользнулся на том самом месте у теплиц и едва не упал, но его спасла вовремя подоспевшая профессор Стебль.       — А ты, Гермиона, будешь украшать зал на Рождество? — спросил, подливая ей ещё чаю. — Флитвик всегда лучших учеников приглашает.       — Он ещё не звал меня, — ответила она, глаза загорелись. — Но мне бы очень хотелось. Я обожаю эту традицию.       — Звать будет, не сомневайся! — хлопнул её по плечу Хагрид так, что она едва не уронила чашку. — Ты у нас самая умная!       Когда они вышли из хижины, уже смеркалось. Небо на западе пылало полосами багрового, золотого и лилового. Их тени, длинные и синие, ложились на искрящийся снег. Обратный путь прошёл в спокойных, усталых разговорах о пустяках.       Вернувшись в гриффиндорскую башню, Гермиона, сославшись на усталость, первой поднялась в спальню. Ей не терпелось закончить начатое. Она вытащила из сумки подарки и аккуратно, с помощью простого заклинания, доделала упаковку, сделав банты из магической ленты, которая тихо переливалась цветами. Последней она положила на стол хрустальный флакон. Он лежал, холодно поблёскивая в свете лампы. Девушка смотрела на него секунду, другую, потом вздохнула, открыла тумбочку у кровати и убрала его в самый дальний угол, под стопку конспектов.       «Не сейчас», — подумала, закрывая ящик. Возможно, никогда. А может, просто не сейчас.       Студентка разделась, надела пижаму и, перед тем как погасить свет, ещё раз взглянула на яркие, аккуратные свёртки на столе.

***

      В тихом закоулке на третьем этаже, где сходились три коридора, висела пара портретов. В одном, в позолоченной раме, восседала Дилис Деруэнт, попивая из эфирной чашечки что-то прозрачное и дымящееся. В другой, чуть более поношенной раме, Финеас Найджелус Блэк смотрел на неё с привычным выражением сварливой заинтересованности.       — А, вот и ты, дряхлая кочерыжка, — небрежно бросила Дилис, не отрываясь от своего напитка.       Финеас неожиданно рассмеялся, коротко и хрипло.       — Слышал я тебя. От тебя, дражайшая, и не такое услышишь. Какие новости, кроме оскорблений в мой адрес?       Целительница поставила чашку на нарисованный столик.       — Сама хотела спросить. Что в нашем зверинце? Наш волк с гривой ещё не сбросил маску учтивости и не загрыз никого из старшекурсников?       Блэк фыркнул.       — Волк? Он уже, я полагаю, воет на луну. И от этого ещё свирепее. Вчера на уроке у второкурсников такую взбучку устроил за неправильно нарезанный корень какой-то чепухи, что те до сих пор, наверное, в углу трясутся. А до этого я его в галерее застал. Сидит, уставившись в стену, как олень перед каретой с фестралами. Уже час, говорю, глазом не моргнул. Ты чего, спрашиваю, медитируешь или инсульт схватил?       — И? — Дилис приподняла изящную бровь.       — Послал меня, естественно. Со всеми подробностями, куда и как. Пригрозил, что найдёт способ залить мой холст чёрной краской. Обычные его ласки.       Дилис засмеялась, звонко и беззлобно.       — Заметила я его физиономию в столовой. Вид, будто он свой утренний чай с эссенцией уксуса выпил. Тухлый, одним словом. Но что интереснее… — женщина сделала многозначительную паузу. — Наша звёздочка последние дни тоже сама не своя. Ходит задумчивая, будто тень от того же фестрала на неё упала.       — И что с ней? — слизеринец наклонился вперёд, в глазах вспыхнул азарт охотника.       — А то, что я в ту ночь, в библиотеке, подглядывала. Смотрела, как они там копошатся над своими пыльными книгами. И видела, как она на него смотрела. Не как обычно, взгляд был… иной. А потом — раз! И поминай как звали. Сорвалась и убежала, будто гоблин её за лодыжку цапнул.       Блэк откинулся назад, удивлённо вздёрнув свою остроконечную бородку.       — Неужели? До неё наконец дошло? И всего-то понадобилось — почти полвека совместного зельеварения, его душевные истерики на моих глазах и целая ночь в запертой библиотеке. Не прошло и сто лет.       — О, не обольщайся, — Деруэнт мотнула головой. — Она явно что-то осознала. Что именно — большой вопрос. Может, просто поняла, что он мужчина. А может, и то, что он мужчина, который на неё пялится как голодный дух. Но чтобы она весь пазл сложила… Сомневаюсь. У неё ум блестящий, но в этих делах она тупее табуретки.       — Я уже начинаю считать, что девчонка всегда так долго соображает, — раздражённо закатил глаза Финеас, скрестив руки на груди. — Мы тут с тобой всё видим, как на ладони, а они: он стенает и злится, она метается и отрицает. Уже тошно смотреть.       — Согласна, — кивнула в ответ. — Пора, пожалуй, нашу юную леди слегка растолкать. А то так и будет носиться по коридорам с видом загнанной косули, сама не понимая, от чего бежит и к чему стремится. Нужно направить её мысли в нужное русло. Аккуратно, конечно.       — А что на счёт нашей летучей мышки? — спросила следом, снова взяв свою чашку. — Того, что в подземелье сидит и яд собственной глупости жрёт?       Финеас махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.       — Его? Его истязание исправит только могила, да и то не факт. Он сам себе выстроил темницу покрепче Азкабана. Но… если наша умница имеет хоть каплю сообразительности, она могла бы хотя бы попытаться ему намекнуть, что не видит в нём чудище болотное. Или… — в его глазах блеснула знакомая, авантюрная искорка.       — Или? — поддакнула целительница, уже предвкушая.       — Или я подговорю того рыжего хвостатого негодяя подлить пару капель сыворотки правды в его вечерний чай. Или в тот отвратительный горький кофе, что он пьёт. Тогда уж язык точно развяжется, хочет он того или нет.       Дилис расхохоталась, и смех эхом разнёсся по тихому коридору.       — Блестяще, Финеас! Прямо гениально в своей простоте и абсолютной аморальности. Но, — она внезапно стала серьёзной, — не стоит торопиться. Выдавливать из них признания, как пасту из тюбика. Самое интересное, поверь мне, только начинается. Наблюдать за этим томлением, за этими взглядами исподтишка, за этой дрожью в пальцах, когда они случайно касаются… это же чистейшее искусство!       Заносчивый мужчина согласно кивнул, а его рука потянулась к несуществующему кошельку на поясе.       — Что ж, возможно, ты права. Тем более что мне только что чудом удалось пополнить свою казну, собрав старые долги с портретов в восточном крыле. Готов к новым ставкам. Держу пари, что до Рождества они друг другу ни слова лишнего не скажут.       — Твой азарт, Финеас, когда-нибудь тебя сгубит, — заявила Дилис со сладкой, ядовитой шутливостью в голосе. Она отпила последний глоток и плавно поднялась со стула. — А меня, между прочим, уже однажды погубили. Так что мне виднее. Ладно, мне пора. Завтра нужно будет перекинуться парой слов с нашей Гермионой. Надо подготовить почву.

***

      Воскресное утро в Хогвартсе было тихим и меланхоличным. Снег за окнами перестал падать, и серое небо, словно ватный потолок, нависало над замком, обещая новый снегопад к вечеру. После завтрака, где она механически проглотила тост и чай, почти не слыша шумной болтовни друзей, Гермиона направилась в библиотеку. В сумочке, аккуратно сложенный, лежал пропуск Стебль. Завтра утром срок его действия истекал, и ей нужно было успеть закончить выписки из «Гербария Проклятых Трав» и сверить несколько спорных моментов по взаимодействию арктического бледноцвета с лунной росой.       Студентка шла по почти пустым коридорам, её шаги глухо отдавались в каменной тишине. Мысли, которые она так старательно отгоняла вчерашней прогулкой и работой, снова начали тесниться, неотвязные и тревожные. Картина вчерашнего кивка в столовой всплывала перед глазами с навязчивой чёткостью. Этот едва уловимый, почти не существующий изгиб его губ… Что он значил? Вежливость? Сарказм? Или что-то ещё? Она ловила себя на том, что анализирует этот мимолётный жест так, как разбирала бы сложную руническую надпись, и это бесило её до глубины души.       Ей оставалось повернуть за угол к дубовым дверям библиотеки, когда её окликнули.       — Мисс Грейнджер. На минуточку.       Голос был знакомым — спокойным, мелодичным и полным той проницательной силы, которую не скрыть даже за вежливой улыбкой. Гермиона обернулась, в небольшой нише, где висел портрет молодой женщины с умными карими глазами и уложенными в сложную причёску каштановыми волосами, Дилис Деруэнт жестом приглашала её подойти.       — Простите, что отвлекаю. Не могли бы вы зайти сюда? — бывшая директриса кивнула в сторону соседней двери, ведущей в небольшой, редко используемый кабинет для индивидуальных занятий по арифмансии.       Грейнджер, слегка озадаченно, но не видя причины отказывать портрету бывшего директора, кивнула. Дверь поддалась с тихим скрипом, впуская её в прохладную, запылённую комнату. Солнечный свет с трудом пробивался через высокое запылённое окно, освещая парящие в воздухе пылинки.       — Закройте дверь, дорогая, — мягко сказала женщина. — Чтобы нам не мешали.       Девушка выполнила просьбу, и тишина стала абсолютной, гнетущей. Она повернулась к портрету, ожидая.       Дилис какое-то время просто смотрела на неё, и её взгляд был не оценивающим, а скорее… изучающим. Сострадающим.       — Вы выглядите так, будто несёте на своих плечах все заботы этого замка, — наконец произнесла она. — И, если мне не изменяет память и наблюдательность, эти заботы имеют вполне конкретное имя и фамилию. И пахнут базиликом, мускусом и морозным дымом сигар.       Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается жар. Потупила взгляд, уставившись на узор паркета.       — Я не знаю, о чём вы, профессор Деруэнт. У меня просто много работы.       — Работа, дорогая, не заставляет человека краснеть до корней волос и смотреть в пол, словно провинившийся первокурсник, — парировала Дилис, и в её голосе зазвучали нотки мягкой, но неумолимой настойчивости. — Что тревожит тебя? Можно подумать, ты открыла формулу вечной жизни и боишься, что её украдут. И я же просила тебя, без этой официальности…       — Ничего не тревожит, — упрямо повторила гриффиндорка, сжимая ремешок своей сумки так, что костяшки пальцев побелели.       Тишина повисла снова, на этот раз напряжённая. Целительница вздохнула, и этот вздох прозвучал так человечески устало, что Гермиона невольно подняла на неё глаза.       — Дитя моё, — сказала тихо, и её тон резко сменился с участливого на почти матерински строгий. — Твоя скрытность здесь совершенно неуместна. Мы обе знаем, что ты не из тех, кто паникует из-за приближающихся экзаменов или спора двух алхимических трактатов. Ты не спишь, избегаешь друзей, мечешься по замку как неприкаянный призрак, а вчера, если я правильно поняла нашу мимолётную встречу, вы даже попытались наладить какой-то… зрительный контакт. Со мной обычно консультируются по вопросам морали, истории и управления, но в данном случае я готова сделать исключение. Так что перестаньте молчать как рыба и рассказывайте. Что происходит?       Этот прямой, лишённый всяких прикрас и намёков вопрос сработал как удар, сорвавший плохо прикрученную крышку. Всё, что копилось в Гермионе неделями — замешательство, страх, гнев на саму себя, парализующая неопределённость — вырвалось наружу единым, сдавленным от эмоций потоком.       — Я не знаю, что со мной происходит! — выпалила в ответ, и её голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Я не могу думать! Я не могу сосредоточиться! Я ловлю себя на том, что жду этих чёртовых занятий в подвале, как… как какая-то одержимая! И дело не только в зельях, понимаете? Дело в… в тишине. В том, как он молча показывает что-то на странице. В том, как пахнет его лаборатория. В его руках, когда он что-то растирает в ступке! Это неправильно! Это ненормально!       Она задышала часто, пошатнулась и облокотилась о спинку ближайшего стула, не в силах стоять.       — Я боюсь, — прошептала студентка, в глазах стояли уже не гнев, а чистый, животный ужас. — Боюсь, что он это почувствует. Учует, как какую-то свою отвратительную слабость. Боюсь, что кто-то ещё догадается. Гарри, Рон, Джинни… Что они подумают? Что я сошла с ума? Или хуже того — что я… что я предала память о… — она не смогла договорить, сглотнув ком в горле.       Она закрыла глаза, пытаясь собраться, но слова лились сами, горячие и беспорядочные.       — Я перестала видеть в нём злодея. Я перестала видеть в нём даже того предвзятого, несправедливого учителя, которого все ненавидели. Я вижу… человека. Израненного, язвительного, невыносимо сложного. И я вижу гения. И… и боль. Ту боль, которую он мне доверил. И это пугает меня больше всего. Потому что я не знаю, что с этим делать! Я не знаю, как мне теперь на него смотреть, как с ним говорить! Я боюсь, что всё испорчу. Испорчу нашу работу, это хрупкое… что-то, что между нами есть. Или, что ещё хуже, дам ему повод возненавидеть меня по-настоящему, не за то, что я знаю всё, а за то… за то, что я чувствую.       Грейнджер закончила, и последние слова сорвались на сдавленный, почти детский всхлип. Девушка плюхнулась на стул, опустив голову на сложенные на столе руки. Щёки её пылали, а по коже пробегала мелкая дрожь. Она выложила всё. Всю свою растерянность, весь стыд, весь нелепый, неудобный, не вписывающийся ни в какие рамки ужас перед собственными чувствами.       Дилис слушала все это время, не перебивая. Лишь иногда она тихо ахала, кивала или слегка качала головой. Её лицо выражало глубокую, лишённую всякой насмешки печаль. Когда Гермиона умолкла, в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием.       — О, дитя моё, — наконец произнесла Деруэнт, голос звучал невероятно мягко. — Какая же ты буря. И какая ты… слепая, как крот на солнце.       Гермиона подняла заплаканное лицо, не понимая.       Дилис выдержала паузу, выбирая слова.       — А что, если я скажу тебе, что некто, кого мы обе знаем, уже довольно долгое время находится в точно таком же, если не в худшем, замешательстве? Что он уже который месяц ходит по краю собственного частного ада, не зная, куда деть свои… чувства?       Девушка замерла, слёзы на её ресницах застыли. Она смотрела на портрет широко раскрытыми глазами, в которых читалось сначала недоумение, потом недоверие, потом — слабая, робкая искорка чего-то невозможного.       — Что? — выдохнула. — Нет… Нет, вы ошибаетесь. Это невозможно. Он… он всегда меня ненавидел. Терпеть не мог. Он работает со мной только потому, что профессор Макгонагалл его заставила. И он… он Северус Снейп. Он не…       — О, да перестань ты наконец! — целительница внезапно вспылила, её тонкий, изящный палец указал прямо на Гермиону. — Откройте же, наконец, глаза! Ты, с твоим острым умом, не замечаешь того, что видно даже пыльной швабре в углу! Кто, по-твоему, готовил кабинет и раскладывал ингредиенты ещё до твоего прихода, чтобы тебе не пришлось тратить на это время? Кто перестал сыпать в твой адрес ядовитые замечания и начал говорить с тобой как с равной, а не с надоедливым ребёнком? Кто «случайно» касался твоей руки, передавая ингредиент, а потом шарахался, будто обжёгся, и целых пять минут не мог связать двух слов? Или ты думаешь, он в Большом зале смотрит в твою сторону в надежде поймать взгляд, потому что ему не хватает зрелища жующих тосты студентов?       Дилис говорила быстро, страстно, слова били точно в цель, одно за другим, как удары молота. Гермиона сидела, словно парализованная, и с каждым доводом её глаза становились всё шире, а дыхание — всё тише. — Он готовил… — тупо повторила она. — Смотрел… — прошептала. — И… касался…       Грейнджер вдруг осознала, что всё это было. Каждый мелкий, незначительный жест, каждый взгляд, который она списывала на усталость, раздражение или свою паранойю, — всё это складывалось в единую, невероятную картину.       — Но… но что мне делать? — вырвалось у неё, и в этом вопросе был уже не прежний ужас, а новая, острая, почти болезненная надежда, смешанная с паникой.       — Что делать? — бывшая директриса откинулась на своём нарисованном стуле, и её выражение смягчилось. — Это, дитя моё, решать только вам двоим. Другой вопрос — решите ли вы. Можно продолжать как сейчас: он будет медленно сгорать в аду своей безответности, вырывая на уроках глотки невинным второкурсникам, а ты будешь делать вид, что ничего не замечаешь, и метаться по библиотекам в поисках спасения от собственных мыслей. Можно остановиться. Отдалиться. Или… можно попытаться что-то изменить. Рискнуть.       — Я не знаю, как! — воскликнула Гермиона, снова чувствуя беспомощность. — Я не знаю, как вести себя с… с мужчиной. Особенно с таким, как он. Это же не уравнение, которое можно решить!       На лице Дилис появилась улыбка — хитрая, знающая и полная старой, отточенной мудрости.       — А кто сказал, что перед тобой висит просто портрет бывшего директора? — спросила она, приподнимая подбородок. — Перед тобой, дорогая, портрет женщины, которая в своё время считалась одной из самых проницательных и… ммм… коварных похитительниц мужских сердец своего поколения. Правда, в моё время всё было куда изящнее, чем нынче.       Грейнджер невольно улыбнулась сквозь следы слёз.       — И что же вы посоветуете?       — Во-первых, — начала женщина, складывая руки, — перестаньте бегать. Никаких панических отступлений. Вы там коллеги, партнёры. Держитесь этого. Во-вторых, говорите. Не о чувствах, боже упаси, пока рано. Говорите о работе. Задавайте вопросы. Дискутируйте. Пусть он видит твой ум не как угрозу, а как вызов, достойный ответа. В-третьих, — и здесь её глаза блеснули, — замечай. И дай понять, что ты замечаешь. Лёгкий кивок, как вчера, — это хорошее начало. Взгляд, задержанный на секунду дольше обычного. Не бойся смотреть ему в глаза, когда он что-то объясняет. Он, поверь, оценит смелость. И наконец, будь терпелива. С человеком, который столько лет строил вокруг себя стены, штурмовать крепость в лоб — гиблое дело. Нужна осада. Медленная, верная, нерушимая.       Гриффиндорка слушала, впитывая каждое слово. В груди у неё, вместо ледяного кома, теперь разливалось странное, трепетное тепло. Страх не ушёл, но к нему прибавилась решимость. Смутная, робкая, но настоящая.       — Я… я попробую, — сказала тихо, но твёрдо. Затем посмотрела на Дилис с последней тенью сомнения. — Вы уверены? Вы не ошибаетесь? Насчёт… него?       Деруэнт закатила глаза с таким драматическим видом, что это было почти комично.       — Дорогая девочка, если ты не прекратишь эти глупые вопросы, я позову Финеаса Блэка. И он, без всякой моей вежливости и деликатности, споёт вам ту же самую песню, разве что с бОльшим количеством крепких выражений и сарказма. Он, кстати, тоже всё видит. Мы оба видим и то, что мы видим, — это два умнейших идиота, которые слишком долго смотрят друг на друга и слишком мало говорят.       Гермиона снова улыбнулась, на этот раз более уверенно. Вытерла остатки слёз с лица, взяла свою сумку и встала.       — Спасибо, пр… Дилис. И… простите за мою истерику.       — Не за что, дитя моё, — женщина махнула рукой. — Иногда истерика — это единственный способ пробить толстый лоб. Теперь иди. У тебя, кажется, есть работа, которую нужно закончить до истечения срока пропуска. И… удачи.       Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Дилис Деруэнт осталась сидеть в своём портрете, глядя на пустое кресло, на котором только что сидела разбитая, но уже немного окрепшая девушка. На её губах играла тонкая, удовлетворённая улыбка.       «Ну наконец-то», — подумала она про себя и принялась ждать возвращения Финеаса, чтобы поделиться новостями.

***

      После разговора с портретом Гермиона словно вышла из тумана. Тяжёлый, липкий ком замешательства никуда не делся, но он приобрёл форму, его можно было рассмотреть со всех сторон. И самое главное — она теперь знала, что не одна в этом абсурдном, тихом безумии.       Она провела в секции реликтовой ботаники остаток воскресенья. Мысли работали с новой, почти болезненной ясностью. Каждый факт, каждое свойство ингредиента она пропускала через призму не только алхимической логики, но и… его возможной реакции. «Похоже на его подход», «это он бы одобрил», «тут он наверняка найдет подвох». Это было изматывающе и в то же время захватывающе. К вечеру её пергамент был испещрён не только выписками, но и пометками на полях — вопросами, гипотезами, тонкими наблюдениями о возможных синергиях, которые не были описаны в книгах. Девушка нашла то, что искала: два возможных пути усовершенствования сыворотки, оба рискованные, оба требующие виртуозной точности.

***

      Кабинет Снейпа был погружён в привычную гнетущую атмосферу концентрированного страха и разочарования, что так типично для урока зельеварения. Воздух гудел от сдержанных вздохов, шипения неудачно приготовленных составов и ледяного, методичного голоса профессора, разносившегося между столами как похоронный звон.       Гермиона работала автоматически, её руки совершали отточенные движения по приготовлению стандартного, скучного зелья на проверку текущих навыков. Но всё её внимание было приковано к нему.       Он ходил между рядами, чёрная мантия развевалась за ним как тень большой хищной птицы. Его слова обрушивались на головы провинившихся учеников с беспощадной, язвительной точностью, за неправильный угол измельчения корня однокурсник порезал пальцы и получил пятнадцать баллов с Гриффиндора и дополнительное эссе. Уол Патил пренебрёг предварительным нагревом колбы и теперь отчаянно пытался спасти бурлящую коричневую жижу, за что был удостоен сравнения с «троллем, пытающимся постичь квантовую магию».       Но что поразило студентку— за весь урок ни один, даже самый мелкий, шипящий комментарий не полетел в её сторону. Ни «Грейнджер, ваше рвение похвально, но если вы будете мешать зелье с таким выражением лица, как будто решаете судьбу мира, оно свернётся от самомнения». Ни «Слишком громко дышите, вы нарушаете концентрацию тридцати человек вокруг».       Напротив, мужчина подходил к её столу чаще, чем к другим. Не для проверки — он словно просто проходил мимо. И каждый раз, останавливаясь у её левого плеча, он замирал на секунду, две. Она чувствовала его присутствие спиной — не угрожающее, а… сосредоточенное. И однажды, когда наклонилась, чтобы проверить температуру по хронометру, уловила едва слышный, глубокий вдох за своей спиной. Не резкий, а медленный, ровный, будто он вдыхал не просто воздух, пропитанный запахами трав и химикатов, а что-то успокаивающее. Что-то, что принадлежало только этому углу лаборатории.       Сердце бешено заколотилось, но руки не дрогнули. Она вспомнила совет Дилис. «Замечай. И дай понять, что ты замечаешь».       Когда профессор, стоя над плечом зазевавшегося Смита, резким движением указал на ошибку в последовательности, его взгляд на миг скользнул по ней. Обычно она тут же отводила глаза, погружаясь в свой котёл. Сейчас же, подняла голову и посмотрела на него. Прямо. Не вызывающе, а просто… смотря. Её взгляд встретил его — чёрный, острый, полный привычной готовности к обороне. Но в них было и что-то ещё — молниеносная искра удивления.       Северус замер на долю секунды. Потом его веки дрогнули, и он резко, почти грубо, отвёл взгляд назад к несчастному Смиту, выдав новую порцию уничижительной критики и сняв со Пуффендуя ещё десять баллов. Но его движение было слишком резким, голос — на полтона выше, чем требовалось. Мужчина был выбит из колеи.       Это открытие ударило в виски сладким, головокружительным адреналином. Дилис была права. Абсолютно, на все сто процентов права.       Урок подошёл к концу под аккомпанемент его ледяного: «Сдать флаконы на стол. Неудавшиеся эксперименты утилизировать. Грейнджер остаётся на уборку кабинета. Остальные — исчезнуть».       Студенты ринулись к выходу с облегчённым вздохом. Гермиона спокойно закупорила свой безупречный флакон, поставила его на стол и принялась собирать общую посуду.       Тишина, наступившая после того, как дверь закрылась за последним учеником, была иной. Густой, звенящей. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Ощущала физически, как прикосновение. Раньше это заставляло её напрягаться, ждать подвоха или колкости. Сейчас это чувство было иным — тревожным, но и… желанным.       Снейп нарушил тишину первым. Его голос прозвучал не с кафедры, а с того места, где он стоял, прислонившись к своему столу.       — Как продвигается ваше… исследование? — спросил сухо. Фраза была выверенной, нейтральной. — Вы готовы предоставить материалы к завтрашнему занятию?       Гермиона положила последнюю отмытую колбу на сушильную стойку, вытерла руки о тканевую салфетку. Она собралась с мыслями, с дыханием, с этим новым, странным чувством уверенности, идущим изнутри. Потом повернулась к нему.       Он стоял, скрестив руки на груди, в полумраке у своего стола. Лицо было скрыто в тени, но лампа над её рабочим местом освещала его достаточно, чтобы видеть острый контур скулы, тугую линию губ.       Гермиона посмотрела ему прямо в глаза. И не отвела взгляда.       — Да, — сказала чётко, голос звучал ровно, без привычной ученической подобострастности или вызова. Просто констатация факта. — Я нашла достаточно информации, чтобы рассмотреть два альтернативных варианта объединения ключевых ингредиентов. Оба потребуют… дополнительной проверки на совместимость.       Она выдерживала его взгляд. «Это не так страшно», — пронеслось у неё в голове, пока она наблюдала, как в его тёмных глазах что-то шевелится, бурлит под ледяной поверхностью. Удивление? Раздражение?       — Хорошо, — наконец произнёс профессор, его голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Завтра. Как обычно.       Он отвернулся, сделав вид, что разбирает бумаги на столе. Давая понять, что разговор окончен.       Грейнджер кивнула, хотя он уже не видел этого. Она собрала свою сумку, накинула мантию. У выхода остановилась, рука на дверной ручке.       — Хорошего дня, сэр.       И, уже выходя в коридор и притворяя дверь, она уловила его тихий, почти неслышный ответ, сорвавшийся не с губ, а, казалось, из самой глубины его существа:       — До завтра.

***

      Дверь закрылась с мягким щелчком. Северус Снейп не двинулся с места. Он стоял, упираясь руками в край стола, пальцы впились в старую древесину так, что ногти побелели. «Что это было?» — пронеслось в его голове.       Весь урок мужчина провёл в состоянии, граничащем с пыткой. Его обычная свирепость, выплеснутая на других, была лишь ширмой, за которой бушевало нечто совершенно иное. Он видел её сбоку, видел тупые, привычные кадры: её склонённую над котлом голову, собранные в пучок каштановые пряди, напряжённую линию плеч. Но сегодня это видение жгло. И когда он подходил ближе, уступая своему слабому, презренному желанию, и вдыхал этот знакомый, сводящий с ума запах и его разум кричал ему об опасности. Тело отказывалось слушаться.       А потом этот взгляд… Она посмотрела на него, не украдкой, не с привычной для неё настороженной вежливостью. А прямо. Открыто. Дерзко. Её глаза, обычно такие умные и сосредоточенные, сегодня были… другими. В них читалось не ученическое рвение, а какое-то новое знание — вызов или понимание?       Северус отвёл взгляд, как ошпаренный. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не дать своей растерянности вырваться наружу, чтобы обрушить на голову Смита поток автоматической ярости, чтобы скрыть этот внезапный, унизительный сбой.       И этот вопрос после урока… Он спросил о работе, о деле, о единственном безопасном между ними мостике. А она в ответ не просто ответила, она повернулась и снова посмотрела и говорила, не опуская глаз. Её взгляд был как луч света, пробившийся сквозь толщу тёмной воды и нашедший его, глубоководное чудовище, привыкшее к вечной тьме.       Его раздражение, острое и жгучее, поднималось к горлу. «Что она себе позволяет? На что надеется? В какой игре она теперь участвует?» Но под этим раздражением, как подо льдом, клокотало нечто иное. Он не хотел отрывать взгляд, в тот момент, когда глаза девушки держали его, в этой немой, дерзкой дуэли, забывал обо всём: о прошлом, о боли, о своём проклятии. Была только эта тишина, это напряжение и её лицо, освещённое магическим светом лампы.       И это пугало больше всего. Не эта внезапная смелость, а его собственная реакция на неё. Его нежелание, нет, неспособность прекратить этот контакт. Мужчина боялся этого взгляда. Боялся того, что может последовать за ним. Что, если в следующий раз в её глазах он увидит не вызов, а… жалость? Или, что немыслимее, ответ? И что он тогда сделает? Поддастся этой абсурдной, самоубийственной надежде?       Снейп оттолкнулся от стола и медленно опустился в своё кресло. В опустевшем, пронизанном запахами кабинете царила полная тишина. Но в его ушах всё ещё звучало её ровное «Да, я нашла достаточно…» и это последнее, тихое «До завтра».       Она что-то задумала. Или что-то поняла. И он, со всей своей проницательностью шпиона и цинизмом затворника, не имел ни малейшего понятия, что именно. Впервые за долгие годы он оказался не в позиции того, кто видит все ходы, а в позиции того, на кого направлен этот прицельный, изучающий свет. И это ощущение было невыносимым.       И в то же время, в самой глубине, куда он даже смотреть боялся, шевелилось что-то похожее на… предвкушение. Мужчина сидел в темноте, и только слабый свет от лампы над её пустым теперь столом выхватывал из мрака контуры склянок на полках, блеск медных весов, зловещий отблеск в глазах чучела жабы.