Глава 17. Последняя капля терпения
20 января 2026 г., 22:40
Путь от подземной лаборатории до Большого зала растянулся для Гермионы в мучительную, извилистую тропу самоанализа. Каждый отзвук её шагов по каменным плитам коридора вторил ударам сердца — гулким, тревожным.
Слова Дилис вертелись в голове, как заезженная пластинка, но теперь не как откровение, а как приговор. Правда, которую она озвучила, была пугающей. Она была острой, как лезвие, и резала по живому, обнажая все те чувства, которые девушка так тщательно пыталась похоронить под слоями логики и академического интереса. И эта правда заключалась не только в нём.
Грейнджер хотела, чтобы он смотрел. Не мимолётным, оценивающим взглядом профессора, а тем самым — пристальным, чёрным, поглощающим. Ловила себя на том, что в памяти выискивала не его слова о зельях, а те редкие секунды, когда его рука случайно касалась её, передавая склянку или книгу. Мимолётное прикосновение сухих, прохладных пальцев, от которых по её коже бежали мурашки, а в груди вспыхивало что-то тёплое и запретное. И ей хотелось большего. Хотелось, чтобы это прикосновение было не случайным. Чтобы оно задержалось. Чтобы оно что-то значило.
Это осознание обрушилось на неё с такой силой, что она едва не споткнулась на ровном месте. Её охватил чистый, животный ужас. Не просто страх быть непонятой или осмеянной. А страх перед силой этого желания, перед его абсолютной иррациональностью. Оно было чуждо всему, что она о себе знала: рациональной, целеустремлённой, контролирующей себя Гермионе Грейнджер.
В памяти всплывали образы с сегодняшнего урока. Это молчаливое присутствие за её спиной. Не просто наблюдение, а… поглощение. Студентка буквально чувствовала, как воздух вокруг неё менялся, когда он приближался. Как его дыхание, обычно резкое и отрывистое, когда он отчитывал кого-то, выравнивалось, становилось глубже и медленнее, будто он пил не просто воздух, а некую эссенцию спокойствия, которую излучала она. И самое ужасное — ей хотелось сделать то же самое. Повернуться и вдохнуть полной грудью этот знакомый, сводящий с ума запах, что был просто им.
А ещё Гермиона ловила себя на том, что следила за ним глазами. Не как ученик за учителем, а… иначе. Как он двигался по классу — не просто ходил, а рассекал пространство, как тёмный клинок. Как мантия развевалась за ним. Как метал «молнии» в других студентов, и в его ярости была какая-то мрачная, гипнотизирующая грация. Она наблюдала за игрой света на бледных, подвижных руках, когда он что-то объяснял у доски, и думала не о рунах, а о том, каково это — прикоснуться к ним.
«Я сошла с ума», — пронеслось в голове, когда наконец увидела высокие двери Большого зала. Ей нужно было надеть маску. Быстрее.
Девушка втянула воздух, выпрямила плечи и вошла внутрь, стараясь, чтобы лицо выражало лишь лёгкую усталость от учёбы. Шум, запахи еды, смех — всё это обрушилось на неё, казалось, с удвоенной силой. Она отыскала своих друзей за гриффиндорским столом и опустилась на своё место, будто на островок в бушующем море.
— Наконец-то! — воскликнул Рон, его лицо светилось приветливой улыбкой. — Мы уж думали, Снейп приковал тебя цепями к стулу для дополнительных мучений.
— Что-то в этом роде, — буркнула в ответ, накладывая себе салат. Каждое слово, обращённое к ней, отдавалось в висках тупой, раздражающей болью. Её нервы были оголены. Гриффиндорка чувствовала, как раздражение копится внутри, как вода за дамбой, и любая мелочь могла стать последней каплей.
Джинни что-то рассказывала о новой тактике в квиддиче, Гарри поддакивал, Рон пытался вставить шутки. Гермиона кивала, издавала невнятные согласные звуки, но слышала лишь белый шум в собственной голове. Мысли были там, в подземелье, в звенящей тишине после урока, в его глазах, которые не хотели отводить взгляд.
Окончательной точкой стало движение за сыром. Она потянулась к блюду одновременно с Роном. Их пальцы встретились на холодном куске чеддера. Обычно девушка бы сразу отдернула руку. Сейчас она замерла, ожидая, что он сделает то же самое. Но он не сделал. Его рука осталась лежать поверх её, большой палец на мгновение слегка провёл по её костяшкам. На лице парня застыло не просто удивление, а нечто вроде… самодовольного, тёплого удовольствия от этой мимолётной близости.
В Гермионе что-то ёкнуло и разорвалось. Не смущение или неловкость, а внезапный, яростный гнев. Горячая волна отвращения подкатила к горлу. Грейнджер резко, почти грубо, одёрнула руку, будто обожглась. Сыр остался лежать.
— Всё в порядке? — спросил Уизли, улыбка померкла, сменившись озадаченной обидой.
— Да, — выдохнула, и это короткое слово прозвучало как хлопок двери. Она больше не могла здесь сидеть. Давили стены, давили звуки, давил этот вопиющий контраст между тем, как она реагировала на одно прикосновение, и тем, как жаждала другого.
— Мне нужно… я пойду. У меня… голова болит.
Она вышла из зала, не оглядываясь, чувствуя на спине три пары удивлённых и озабоченных взглядов.
***
За столом повисла тягостная пауза. — Ну что, — наконец сказала Джинни, отодвигая тарелку. Её голос был твёрдым. — Всё. Больше ни шагу. Я больше не иду на поводу у твоего страусиного поведения, Рон. — Что? — он смотрел на неё, не понимая. — Я больше не буду ничего у неё выспрашивать про тебя. Ни намеками, ни в лоб. Ты видел её лицо? Она не просто раздражена. Герми… взвинчена до предела. И я более чем уверена, что её настроение в последние дни — это прямое последствие моих дурацких расспросов. — Я тоже заметил, что она на взводе, — тихо сказал Гарри, ковыряя вилкой в картошке. — Но я думал, это из-за учёбы. Эссе по Истории магии у неё было просто чудовищное, она над ним три ночи просидела. И этот её проект со Снейпом… это же постоянный стресс. — Нет, Гарри, не только учёба, — покачала головой младшая Уизли. — Она от учёбы устаёт, да. Но так… так она выглядит, когда её что-то допёкло. По-настоящему. Рон сидел, сгорбившись, и смотрел в свою тарелку, словно надеясь найти там ответы. — Я просто… я попросил узнать, — пробормотал он. — Я не думал, что её так проберёт. И толку-то? Ответ был какой-то… размытый. «Он хороший друг». Это ничего не значит. Это могла бы сказать и о тебе, и о Гарри, и о Невилле. — Потому что для неё ты так и остался хорошим другом, болваньё! — не выдержала Джинни. — И пока ты будешь сидеть и ждать, что она вдруг проснётся и увидит в тебе принца на белом коне, она… она улетит куда-то так далеко, что ты и не увидишь. — Улетит? Куда? — Рональд нахмурился. — Не знаю. В свои книги. В свои зелья. К своим мыслям, в которые ты, я и Гарри уже давно не вхожи. Просто оставь её в покое, Рон. Хотя бы на время. Рыжий парень ничего не ответил. Он просто сидел и чувствовал, как тяжёлый, неприятный комок неуверенности и досады застревает у него где-то под рёбрами. Удовольствия от того, что он коснулся её руки, не было. Была лишь горечь от её реакции и смутное, неприятное предчувствие, что Джинни права.***
Раздражение постепенно начало спадать, сменившись усталой опустошённостью, пока Гермиона поднималась на башню астрономии. Прохладный воздух лестничных пролётов немного прочищал голову. Она пыталась анализировать свою вспышку. Почему реакция на Рона была такой резкой? Да, он вел себя глупо. Да, его самодовольная ухмылка в тот момент вызвала острое отвращение. Но была ли причина только в этом? Или в том контрасте? В том, что прикосновение, которого она так жаждала от одного человека, от другого вызывало почти физиологическое отторжение? Мысль была неудобной, и она отогнала её, решив списать всё на скверное настроение и общую нервозность. В классе астрономии царила привычная полутьма, на потолке мерцали проецируемые созвездия. Луна Лавгуд уже сидела на своём месте, поставив перед собой не учебник, а какую-то странную коллекцию предметов: перо какого-то животного, поблёскивающий камушек, засушенный цветок и что-то, отдалённо напоминающее окаменевшую морскую звезду с невероятным количеством лучей. Она что-то тихо напевала себе под нос. — Привет, Луна, — опустилась рядом Гермиона, с глухим стуком поставив на стол увесистый фолиант. — Привет, Гермиона, — однокурсница обернулась к ней, её большие, светло-серые глаза, казалось, видели не только её, но и что-то вокруг. — Ты сегодня очень… искристая. — Что? — Грейнджер отвлеклась от раскладывания пергаментов. — Электрические связи в воздухе. Вокруг тебя. Они достигли сегодня невероятной плотности и частоты. Прямо пик. — Луна произнесла это так же просто, как если бы сообщала о погоде. Гермиона замерла. Слова Дилис, её собственные смятенные мысли — и теперь это. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — У меня просто нет настроения, — попыталась отшутиться, но голос прозвучал слабо. — Рон Уизли сегодня за обедом… он схватил меня за руку и смотрел при этом так самодовольно. Это было невыносимо. Лавгуд мягко улыбнулась, её взгляд стал проницательным, но не осуждающим. — Конечно, это было невыносимо. Потому что твои мысли сейчас заняты совсем другим. Они летают вокруг другой магнитной полюсы. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. В глазах мелькнула паника. Что она знает? Откуда? Она что-то видела? Нет, нет, это же Луна. У неё всегда свои, странные теории. Она говорит загадками, она видит то, чего нет… Но любопытство, смешанное с отчаянной потребностью поговорить с кем-то, кто, возможно, не станет её осуждать, пересилило осторожность. — Что… что ты имеешь в виду, Луна? — спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Девушка отложила в сторону каменную «звезду» и повернулась к ней полностью. — Я давно заметила определённый… электрический заряд между вами. Он был тихим, постоянным, как гул трансформатора где-то в стенах. А теперь, последние дни, он усилился вдвое. Стал ярче. Звонче. Иногда прямо искрит, — она наклонилась ближе, и её шёпот был похож на шелест крыльев ночной бабочки. — Особенно когда вы в одной комнате. Особенно когда он смотрит на тебя, а ты делаешь вид, что не замечаешь. Или когда ты смотришь на него, и он отворачивается, но воздух всё равно трещит. Грейнджер сидела, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, заливая щёки жарким румянцем. Это было невозможно. Нелепо. И… до ужаса точно. — И… что ты думаешь об этом? — выдавила наконец, боясь услышать ответ. Луна посмотрела на неё с лёгкой, понимающей улыбкой. В её взгляде не было ни осуждения, ни насмешки, лишь спокойное принятие факта, как того, что трава зелёная, а феи-огнёвки любят сладкое. — Думаю, что люди не выбирают, когда и как это случается. Ты не выбираешь, куда ударит молния. Ты не выбираешь, на какой частоте начинает вибрировать твоё собственное сердце в ответ на другую вибрацию. Можно попытаться построить громоотвод. Или надеть беруши, чтобы не слышать этот зов. Но молния всё равно ударит туда, куда должна. А зов… он всё равно будет слышен, сквозь любую защиту. Можно только принять это. Или очень долго и мучительно изводить себя, пытаясь отрицать очевидное. Гриффиндорка слушала, заворожённая. В странных, метафоричных словах подруги была какая-то дикая, необузданная правда. — А ты… ты сама как к этому относишься? — спросила снова, нуждаясь в твёрдой почве, в простом человеческом мнении. Лавгуд задумалась на секунду, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то далеко, за стены замка. — Я не вижу в этом ничего плохого. Созвездия на небе тоже притягиваются друг к другу, иногда сталкиваются, иногда рождают новые звёзды. Это просто закон вселенной. Гораздо хуже, когда звезда пытается погаснуть, потому что боится своего собственного света. Или боится света другой. Она сказала это так просто, так естественно, будто обсуждала симбиоз двух редких видов мотыльков. И в этой простоте не было ни капли цинизма или страха. До конца урока Гермиона сидела, погружённая в свои мысли, которые теперь кружились не только вокруг неё и Снейпа, но и вокруг слов Луны. Практически не слышала лекцию профессора Синистры о фазах лун Юпитера, не участвовала в обсуждении, машинально делая заметки. Её ум был занят другим. «Любое движение — это игра на минном поле». Эта мысль вертелась в голове снова и снова. Одно неловкое слово, один слишком прямой взгляд, один неверный шаг — и всё. Взорвётся. Он оттолкнёт её с той же ледяной яростью, с какой когда-то защищался ото всех. Или, что ещё страшнее, в его глазах появится та самая жалость, которую она боялась увидеть больше всего. А если нет? Если Дилис и Луна правы, и подо льдом действительно что-то есть? Что тогда? Как подойти к краю этой пропасти, не сорвавшись вниз самой и не столкнув туда его? Завтрашний урок, всегда бывший для неё оазисом интеллектуального вызова, теперь казался полем битвы, где ей предстоит сражаться не только со сложностью зелий, но и с собой. Она боялась, что не сможет контролировать выражение своего лица. Что случайно выдаст себя взглядом, жестом, интонацией. Что намекнёт слишком громко, слишком прямо, и разрушит это хрупкое, невероятное равновесие, установившееся между ними. И в то же время, под спудом страха и паники, клокотало нетерпение. Жгучее, всепоглощающее желание поскорее оказаться там. В подвале, в тишине, нарушаемой лишь шёпотом огня под котлом и скрипом его пера. Желание увидеть его снова. Убедиться, проверить каждое слово Дилис на практике. Уловить тот самый «искрящийся заряд», о котором говорила Луна. Она хотела снова увидеть, как он отведёт взгляд, смущённый её прямотой. Хотела снова почувствовать его дыхание у себя за спиной. Хотела рискнуть. Хотя бы ещё на шаг. Звонок с урока прозвучал для неё как сигнал к началу этой новой, пугающей и безумно желанной битвы. Студентка механически собрала свои вещи в сумку. Мысли её были хаотичны, обрывисты, полны противоречий: «Нельзя» — «Но я хочу»; «Опасно» — «А если нет?»; «Он убьёт меня сразу как почувствует» — «А если не убьёт?». Девушка вышла из класса, растворяясь в потоке студентов, но оставаясь при этом в полном, гулком одиночестве своих мыслей.***
Сердце Гермионы колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки, когда её костяшки постучали в тяжёлую дубовую дверь кабинета зельеварения. В ушах ещё звучали едкие комментарии Финеаса Блэка, подстерёгшего её прямо у входа в галерею. «Ну что, звёздочка наша, идёте на очередную казнь? Или, может, надеетесь, что наш летучий вампир сегодня будет в настроении поубаюкивать?» — хихикнул он, а потом, понизив голос, добавил: «Только смотрите, не наломайте дров. Он сегодня с утра похож на разозлённого граблика. Дилис говорит, что всю ночь просидел, пялясь в стену, как будто в ней ответы на все вопросы мироздания высечены. Только выражение у него было такое, будто эти ответы ему смертельно не нравятся». Эти слова испарили последние остатки уверенности, оставшиеся после разговора с Дилис. В голове вертелись другие его фразы, сказанные в разное время: «Двое дураков, один мрачнее тучи, другая слепее крота» и «Если бы глупость была зельем, вы оба могли бы снабжать весь Азкабан». Она отмахнулась от них, как от назойливых мух, но осадок остался. — Входите, — донёсся из-за двери голос. Безжизненный, ровный, без привычной язвительной нотки. Это было почти хуже всего. Лаборатория встретила её знакомым полумраком и запахом сушёных трав, но атмосфера была иной — плотной, наэлектризованной, словно перед грозой. Северус Снейп стоял у своего стола, спиной к двери, разглядывая какой-то пергамент. Он не обернулся. Гермиона, чувствуя, как мандраж пробегает до кончиков волос, молча направилась к своему рабочему месту. Ей хотелось провалиться сквозь пол, раствориться в воздухе, лишь бы не ощущать на себе тяжесть этого молчания. Она поставила сумку на стол и принялась с преувеличенной тщательностью искать свои бумаги, лишь бы занять дрожащие руки. Северус провёл в агонии последние несколько часов. Он метался между яростью и отчаянием, пытаясь понять её вчерашнее поведение и приходя лишь к одному выводу: она что-то затеяла. И это «что-то» угрожало хрупкому балансу, который он с таким трудом выстраивал — балансу между профессиональным сотрудничеством и пропастью его личного безумия. Страх привязаться к этим занятиям, к её присутствию, к самому факту, что кто-то может пробить его броню, прорастал в нём ядовитой ненавистью к самому себе. Мужчина давно поклялся, что больше никогда не допустит близости. Он отталкивал всех… должен был оттолкнуть и её. Лучше сейчас, лучше больно, но навсегда. Снейп вынырнул из пучины своих мыслей, когда дверь открылась. И решение пришло мгновенно, отточенное годами самозащиты: атаковать. Не оборачиваясь, он бросил через плечо, голосом, насквозь пропитанным ледяным ядом: — Позвольте предположить, мисс Грейнджер, что ваша медлительность в начале занятия компенсируется феноменальной точностью в сегодняшних расчётах? Или мы снова будем наблюдать увлекательное зрелище, как блестящий ум спотыкается об элементарные логические несоответствия? Гермиона вздрогнула, будто её хлестнули по щеке. Она подняла на него глаза, но он всё ещё смотрел в свой пергамент. — Я… я готовилась, — выдохнула ответ, стараясь сохранить спокойствие. — Все расчёты проверены. — О, я не сомневаюсь, что они проверены, — мужчина наконец повернулся, и его лицо было каменной маской презрения. — Вопрос в том, что именно вы удостоили проверкой. Уверены ли вы, к примеру, в совместимости предложенной вами температуры плавления бледноцвета с фазой кристаллизации? Или это очередное благоразумное заблуждение, основанное на поверхностном прочтении второсортного источника? Это было чудовищно несправедливо. Температуру и фазу они обсуждали в библиотеке, и именно он дал ей точную ссылку. Она почувствовала, как в груди закипает обида. — Это та самая температура, которую вы указали, профессор, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В «Гербарии Проклятых Трав», страница двести четырнадцать. Вы просили меня записать именно это. — Я просил вас мыслить критически, а не слепо следовать указаниям, как послушный пуффендуец! — голос взрезал тишину, резкий и ядовитый. — Если вы не способны провести элементарный сравнительный анализ с работами Голпалта о лунном цикле и кристаллизации, то о каком серьёзном исследовании может идти речь? Он даже не смотрел на неё. Его взгляд блуждал где-то над её головой, будто она была пустым местом, нестоящим внимания. Северус держал дистанцию, физическую и эмоциональную, и каждый его комментарий был ледяным шипом, вонзающимся в самое сердце её профессиональной гордости. Грейнджер сидела, сжимая на коленях кулаки, чувствуя, как злость — горячая, слепая, обидная — поднимается по горлу, вытесняя растерянность и страх. Это было невыносимо. Он придирался к идеальной работе. К той самой работе, которую они вместе начинали. Выплёскивал на неё какую-то свою, непонятную ей ярость, и она была мишенью. Когда он, наконец, взял её пергамент и унёсся с ним к своему столу, бормоча что-то неразборчивое и презрительное, что-то в ней щёлкнуло. Слова Дилис, Луны, её собственные надежды — всё это разбилось об стену его сегодняшней необъяснимой жестокости. И в разлом хлынула ярость. Она не думала, студентка встала, её ноги сами понесли тело через кабинет. В голове гудело только одно: «Я тебя сейчас ударю, болван ты безмозглый». Руки действовали быстрее мысли. Она подошла к нему вплотную и резким движением вырвала свои записи из его руки. Шорох пергамента прозвучал как выстрел. Снейп замер, мужчина наконец посмотрел на неё. Чёрные глаза расширились на мгновение от чистого, неприкрытого изумления. Никто. Никогда. Такой наглости, такого прямого вызова он не ожидал. И в этой задержке, в этом микроскопическом провале в его железной броне, Гермиона увидела не профессора, не шпиона, не неприступную стену. Она увидела человека, которого застали врасплох. И это придало ей духу. — Каждая строчка здесь, — голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемого гнева, — соответствует тому, что вы сами одобрили в библиотеке! Проведённая мной работа скрупулёзна и правильна! Вы прекрасно знаете, что половина этих формул — дословные выдержки из рецепта, который мы читали параллельно! Вы сейчас не указываете на ошибки! Вы придираетесь! И я хочу знать — зачем?! Она выпалила это на одном дыхании, ощущая, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Изумление на лице Снейпа растаяло, сменившись стремительно нарастающей бурей. Он медленно поднялся во весь рост. Мужчина возвышался над ней, заслоняя свет лампы, и его тень накрыла её с головой. Лицо исказила гримаса холодной, бездонной ярости. — Вы хотите знать? — голос был низким, шипящим, полным смертельно опасной тишины. — Вы, мисс Грейнджер, позволяете себе врываться в моё пространство, выхватывать из рук… Грейнджер, всё ещё пьяная от собственной смелости и обиды, перебила его, её голос звенел от накала эмоций: — С вами сегодня невозможно работать! Вы неспособны на конструктивную критику! Вы только язвите и шипите! Так пусть та муха, которая укусила вас с утра, принесёт вам извинения, потому что вас явно задело лишь то, что кто-то осмелился до вас дотронуться! Последняя фраза повисла в воздухе, звенящая и ужасающе точная. Она поняла, что сказала, только когда увидела, как его лицо окончательно теряет остатки какого-либо человеческого выражения. Оно стало маской чистого, беспримесного гнева. Тишина, последовавшая за словами, длилась меньше секунды, но показалась вечностью. Потом он взорвался. — ОСМЕЛИЛАСЬ ДОТРОНУТЬСЯ? — его рёв потряс стены лаборатории. Он сделал шаг вперёд, и девушка инстинктивно отпрянула. — Вы, глупая, наивная, восторженная девочка, вы вообще представляете, о чём говорите? Вы думаете, это игра? Угодливое заглядывание в глаза, «случайные» прикосновения, этот ваш… этот ваш взгляд вчера? Вы думаете, я не вижу? Я ВИЖУ ВСЁ! Я вижу каждую вашу жалкую, прозрачную попытку! И знаете, что я думаю? Я думаю, что вам наскучили ваши простодушные друзья! Захотелось острых ощущений? Пощекотать нервы, приблизившись к чудовищу? Наблюдать, как оно корчится? Получить свою порцию дешёвого сострадания к «несчастному, одинокому Снейпу»? Каждое слово било, как хлыст, оставляя невидимые, но жгучие раны. Студентка стояла, онемев, не в силах пошевелиться, пока этот поток яда и горечи обрушивался на неё. — Поздравляю, мисс Грейнджер! Вы достигли цели! Вы подобрались достаточно близко, чтобы увидеть это «чудовище» вблизи! И что вы видите? Вы видите того, кого боялись больше, чем самого Тёмного Лорда, потому что он был ПРЕДАТЕЛЕМ, ПОДЛЕЦОМ и УБИЙЦЕЙ! И вы, со всем своим книжным умом, решили, что ваше мимолётное, жалкое внимание может что-то изменить? Или, может, вы просто хотите добавить меня в свою коллекцию достижений? «Приручила свирепого профессора зельеварения»? ПРЕКРАСНЫЙ ТРОФЕЙ! Снейп кричал, лицо было искажено, в глазах плясали демоны прошлого, боли и ненависти — к ней, к себе, ко всему миру. Гермиона слышала его как сквозь воду, голос собственного разума кричал, что это не правда, что он лжёт, что он специально говорит самые ужасные вещи, но его слова достигали цели и ранили. Больше не могла этого вынести. Не дожидаясь конца его тирады, на последних остатках воли, она резко развернулась, схватила свою сумку со стола и, не оглядываясь, выбежала из кабинета. Массивная дубовая дверь с силой захлопнулась за ней, и её удар отозвался в ушах оглушительным, окончательным гулом.***
В лаборатории воцарилась мёртвая тишина, которая давила сильнее, чем упавшая кувалда. Воздух был густым от выплеснутых эмоций, от разбитых надежд, от яда, который он только что излил. Тишину нарушил саркастичный, неторопливый голос из рамы на стене. — Браво, Северус. Просто шекспировски. Я такого идиотизма не видел со времён магической реформы семнадцатого века, когда совет пытался запретить полёты на метле из-за «морального разложения». Снейп, всё ещё стоящий посреди комнаты и тяжело дышащий, медленно повернул голову к портрету Финеаса Блэка. Его глаза были пусты. — Заткнись, — прошипел беззвучно, почти без голоса. — И исчезни. — О, нет-нет, дорогой мой, — Блэк откинулся в кресле, с наслаждением наблюдая за зрелищем. — Я только что видел самое эпичное самоубийство с момента, как Мерлин надел свои первые носки. Я остаюсь. Кто же ещё оценит всю глубину твоего падения? Твои попытки оттолкнуть её сейчас выглядели так же жалко и нелепо, как попытки призрака Ника вступить в Братство Безголовых. Профессор резко фыркнул, но в звуке не было ничего, кроме горькой горечи. Он отвернулся. — Ты слеп, Блэк, — прошипел сухо, но уже без прежней силы. — Слеп? — Финеас рассмеялся. — О, да ты куда слепее, дружок! И, что куда важнее, глупее лесного тролля, раз не заметил ничего за последние дни! Или заметил, да решил, что лучше сгнить в собственной яме саморазрушения, чем хотя бы на секунду допустить, что ответ может быть иным! Ты так её боишься, что готов разорвать всё в клочья, лишь бы не рискнуть! Трус! «Трус». Это слово, брошенное с такой презрительной лёгкостью, стало последней каплей. Игнорируя портрет, Снейп резко шагнул к полке, схватил первый попавшийся кувшин — он оказался с огненным виски — и отпил прямо из горла. Обжигающая жидкость огненным потоком прожгла глотку и упала в желудок, но не принесла ни забвения, ни облегчения, лишь добавила масла в огонь. Мужчина опустил кувшин, его взгляд упал на стол. На её аккуратно сложенные пергаменты, записи, на тот самый конспект, который она вырвала у него из рук. И что-то в нём окончательно надломилось. С тихим, животным рыком взмахнул рукой, сметая со стола всё подряд. Свитки полетели на пол, чернильницы разбились, тёмные брызги заляпали камни и её безупречные записи. Он не видел, что делает. Северус хватал всё, что попадалось под руку: тяжёлые фолианты, которые с глухим стуком разбивались о стены, пустые склянки, звонко рассыпавшиеся осколками. Стул, на котором она сидела всего несколько минут назад, взлетел в воздух от мощного толчка ногой и с оглушительным грохотом разлетелся на куски о каменный пол. Его ярость, смешанная с леденящей безысходностью и горьким осознанием полного, абсолютного провала, бушевала внутри, не находя выхода, кроме как в этом слепом, разрушительном хаосе. Мужчина крушил лабораторию — своё единственное убежище, место их работы, место, где он начал позволять себе надеяться. И теперь он уничтожал его собственными руками, потому что это было легче, чем признать, что он только что уничтожил нечто гораздо более хрупкое и важное.
