Ставка проиграна

      Следующие два дня Гермиона Грейнджер блуждала по замку как призрак. Неприкаянная бледная тень, механически выполняющая привычные действия. Она появлялась на уроках, отвечала заученными, идеальными фразами, но её взгляд был пуст и устремлён куда-то вдаль, за стены класса. Студентка формально присутствовала в кругу друзей за обедом, ковыряя еду на тарелке, но не слышала их разговоров. Мысли были заперты в каменном мешке подземной лаборатории, где до сих пор, казалось, висел в воздухе ядовитый дым его слов.       Каждую ночь девушка просыпалась от собственного всхлипа, снова и снова переживая ту сцену. Его лицо, искажённое нечеловеческой яростью и болью. Слова, которые резали глубже любого заклинания: «жалкая, наивная, восторженная девочка», «дешёвое сострадание», «трофей». Они всплывали в памяти, раскалённые и острые, и тут же наталкивались на оборону её собственного разума, который пытался анализировать, оправдывать, понимать. Он специально. Он хотел причинить боль. Но почему с такой жестокостью? Что она сделала такого, чтобы заслужить этот шквал ненависти? Проявила интерес? Посмотрела прямо? Показала, что видит в нём человека, а не монстра, хотя и не говорила же? Получалось, это было её ошибкой.       Джинни не отходила ни на шаг, приставая с вопросами, на которые Гермиона лишь качала головой и бормотала заготовленные фразы об усталости и предстоящих экзаменах. Гарри и Рон, обменявшись тревожными взглядами, пытались подбодрить её. Как-то утром она нашла в своей сумке смешную, наспех нарисованную карикатуру, где Филч в образе кота гонялся за Пивзом, одетым в дамский пеньюар. Это вызвало у неё лишь слабую, механическую улыбку, которая тут же соскользнула с лица. Ей было не до смеха. Внутри всё было выжжено дотла.       Гриффиндорка старательно избегала галереи, где могла висеть Дилис Деруэнт. Но однажды портрет нашёл её сам, появившись в раме рядом с входом в библиотеку.       — Дитя моё, — начала Дилис мягко, но Гермиона резко прервала её, даже не глядя в её сторону:       — Пожалуйста, не сейчас. Я хочу побыть одна.       И она ушла, оставив портрет с немым вопросом в глазах.

***

      В тот же вечер в кабинете директора царила тихая, но напряжённая атмосфера. Минерва Макгонагалл, сняв строгий головной убор, сидела в своём кресле перед камином, попивая бокал выдержанного эльфийского вина. Перед ней, в двух переносных рамках, разместились Дилис Деруэнт и Финеас Найджелус Блэк. Выражение лица у обоих было крайне серьёзным.       — Итак, — начала Макгонагалл, отставляя бокал. — «Поражение», как вы это назвали. Расскажите всё по порядку. С начала.       Целительница вздохнула, обычно беспечное лицо было усталым.       — Всё шло к логичному, хоть и мучительному развитию. Она что-то поняла. Змеёныш это заметил и испугался. Но вместо того чтобы хоть как-то разобраться в этом, он… ну, ты слышала.       — Половина имущества школы, не считая его собственного душевного равновесия, была безвозвратно разрушена в порыве нелепой, направленной на самого себя ярости, — цинично дополнил Финеас. — Прекрасный образчик саморазрушения. Буквально. Стул о каменный пол — это было особенно эффектно. Жаль, вы не видели.       — Я получила от него отчёт о «необходимом ремонте оборудования из-за несчастного случая», — сухо заметила директриса. — Без подробностей. Продолжайте.       — Суть в том, Минерва, что теперь она в глухой обороне, — сказала женщина с портрета. — Я не могу до неё достучаться. Она отмахивается, уходит, смотрит сквозь меня. Заперлась в своей башне из обид и гнева и не хочет никого впускать.       — Упрямая, как и он, девица, — проворчал Блэк, нервно постукивая пальцами по нарисованной ручке кресла. — Два упрямых барана, которые вместо того чтобы найти дверь, предпочитают биться лбами в стену. Уже который день. Я начинаю терять терпение.       — Финеас, — предостерегающе сказала Минерва. — Твоя задача — не усугублять. Если ты сейчас явишься к ней со своим «искрометным юмором», ты вгонишь её в ещё больший ужас и окончательно испортишь всё.       Блэк отмахнулся, словно от назойливой мошки.       — Пустяки! Она всегда отвечала мне той же монетой. Ценитель моего остроумия, не иначе. Я просто буду… менее едок. Попробую поговорить с ней сам. Может, мужская точка зрения…       — Мужская точка зрения дряхлого, циничного портрета, который последний раз общался с живой женщиной сто лет назад? — мягко уколола его Деруэнт, но в её глазах читалась тревога.       — Именно так! — гордо поднял подбородок слизеринец. — И в моё время умели решать дела без этих нескончаемых самокопаний и хождения по кругу. Сказал — сделал. Ошибся — извинись. Или не извиняйся, но хоть перестань крушить мебель.       Минерва и Дилис переглянулись. В глазах директора мелькнула тень улыбки.       — Твоё умение сводить сложнейшие эмоциональные узлы к примитивным действиям иногда пугает, Финеас. Но в данном случае… — она сделала глоток вина. — Попробуй. Но, умоляю, без твоих привычных «комплиментов» в её адрес. И в его. По крайней мере, вслух.       — Обещаю лишь попытаться быть тенью самого себя, — с пафосом поклонился Блэк, но в его взгляде была решимость.

***

      Прошло ещё два дня. Острая, режущая боль в груди у Гермионы понемногу притупилась, сменившись тяжёлой, тоскливой опустошённостью. Вчера был вторник — день их обычного занятия. Она не пошла, даже не попыталась найти предлог. И это решение, принятое в пылу обиды, теперь казалось ей единственно верным. Всё кончено, никаких больше частных уроков, совместных исследований, немых диалогов взглядами. Ещё одной такой сцены она бы не пережила. Мысль о том, чтобы снова увидеть его, заставляла её сжиматься внутри от смеси страха, гнева и чего-то горько-щемящего, что она отказывалась признать тоской.       Грейнджер сидела в своём укромном уголке библиотеки, пытаясь читать книгу по истории законодательства о магических существах, но буквы расплывались перед глазами. Тишину нарушил голос, прозвучавший на удивление тихо и без привычной саркастичной нотки.       — Заскучала без нашего общества, звёздочка?       Гермиона вздрогнула и подняла глаза. В раме на стене напротив сидел Финеас Найджелус Блэк. Он смотрел на неё не с усмешкой, а с необычной для него оценивающей серьёзностью.       — С вами всё в порядке? — спросил он прямо.       Услышав этот голос, студентка снова отбросилась на несколько дней назад. К их разговору перед роковым занятием, к их общим с Дилис намёкам, которые привели её к этой катастрофе. Горький комок подкатил к горлу.       — Со мной всё в порядке, профессор Блэк, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто готовлюсь.       — К экзаменам? Или к тому, чтобы навсегда забыть дорогу в подвал? — Его тон был острым, но не язвительным. Скорее, констатирующим.       Она промолчала, уставившись в книгу.       Финеас вздохнул — звук, полный театрального, но искреннего понимания.       — Послушай, девочка. Этот идиот в траурных одеждах вёл себя как последний баран. Это факт. Он носился по кабинету, ломал мебель и метал в тебя слова, потому что разучился говорить что-либо, кроме яда, когда ему страшно.       Гермиона невольно лукаво улыбнулась уголком губ. «Баран» — это было точное определение.       — В его мире, — продолжил бывший директор, голос приобрёл неожиданную глубину, — самый большой страх — не Тёмный Лорд который больше не вернется, надеюсь, не смерть, не позор. А привязанность и уязвимость. Возможность дать кому-то власть над собой, показать слабое место. И когда он впервые за… о, очень долгое время это почувствовал, его реакцией было немедленно всё разрушить. Разрушить обстановку, разрушить работу, разрушить… эту ниточку, что между вами тянулась. Потому что он понятия не имеет, что с этим делать. Ему проще быть тем, кого все боятся и ненавидят. Это привычно. Это безопасно.       Гермиона медленно подняла на него взгляд. В её глазах читалась усталость и боль.       — Это всё очень мило и психологично, профессор Блэк. Но я больше не пойду на эти занятия. Ни в следующий раз и никогда больше. Я… я не могу.       — Понимаю, — кивнул мужчина с портрета, в этом согласии не было насмешки. — Гнев — отличный щит. Гордость — надёжная крепость. И прекрасное оправдание, чтобы не рисковать снова.       — Это не про риск! — вырвалось у неё, и в голосе впервые зазвучали живые эмоции — горечь и обида. — Это про… про уважение. К себе. Я не позволю кому-то так с собой обращаться. Не позволю выливать на себя всю свою боль и яд только потому, что он не умеет по-другому. Я не его громоотвод!       — Справедливо, — признал Блэк. — Абсолютно справедливо. Я не прошу тебя бежать к нему с распростёртыми объятиями и говорить, что всё прощено. Я прошу об одном: дай шанс, если он захочет им воспользоваться. Если найдёт в себе хоть каплю чего-то, кроме самобичевания и страха, чтобы попробовать… не извиниться, нет, он на это не способен. Но чтобы попробовать исправить. Не как профессор. Как человек, который осознал, что перешёл все границы.       Гермиона смотрела на него, и её взгляд был полон сомнений и усталой горечи.       — Я не уверена, что мне нужен этот шанс, — тихо сказала в ответ. — Если цена за него — снова быть свидетелем такого… такого ужаса. И чувствовать такую боль.       Финеас Блэк смотрел на студентку с тем редким выражением, в котором не было ни сарказма, ни игры — только усталая, прожитая мудрость. Он тяжело вздохнул, и звук этот был похож на скрип старых половиц.       — Помнишь, мы с Дилис когда-то говорили тебе о доверии? — спросил он, не отрывая от неё своего пронзительного взгляда.       Грейнджер, уже повернувшись было обратно к книге, замерла. Потом медленно кивнула, не глядя на него. Да, помнила. Это было в самом начале, когда они только начинали помогать ей. Тогда это казалось абстрактным понятием, игрой в намёки.       — Так вот, — продолжил, и его голос приобрёл металлическую твёрдость, — этот человек, который сейчас ведёт себя как последний кусок гниющего таракана, которому мозги заменили на горькую полынь… Он, по своей уродливой, кривой логике, доверил тебе. Не только свои формулы или доступ в реликтовую библиотеку. Северус доверил тебе свою боль. Тот самый пергамент… Свою ярость, которую он обычно направляет вовне, он в тот день вывернул наизнанку и швырнул тебе в лицо. И знаешь почему?       Он сделал паузу, давая ей вникнуть.       — Потому что даже в своём самом диком, самом отвратительном состоянии, он знает. Знает, что ты для него — не просто ученица. Даже если ты закроешь эту дверь навсегда. Даже если ты его возненавидишь, что, в общем-то, он и пытался вызвать… ты останешься в его личной истории тем, кто был больше. И свою… свою чудовищную, нелепую верность этому факту он пронесёт до конца. Молча. Как и всё, что для него по-настоящему важно.       Гермиона слушала, и слова его падали в тишину опустошённого сознания, как камни в чёрную воду. Они вызывали рябь, противоречивые чувства. Часть её всё ещё горела от обиды и кричала, что это не оправдание. Другая часть, аналитическая, цеплялась за смыслы.       — Но как же… — с трудом выговорила, поднимая на него глаза, полные неподдельного недоумения. — Лили? Разве она не была… тем самым «больше»?       Финеас фыркнул, но на этот раз в его фырканье не было пренебрежения. Была горечь.       — Лили Эванс? Да. Навсегда. Как заноза в сердце, как вечный укор, как памятник самой чудовищной ошибке его жизни. Она — прошлое. Его вина, застывшая в янтаре памяти. А то, что ты сделала… то, как ты посмотрела на него, как ты полезла в драку, отстаивая свою правоту… Это — настоящее. Живое. Раздражающее. И от этого в тысячу раз более страшное. Потому что это можно потерять сейчас. Он боится позволить себе потерять что-то ценное второй раз.       Он откинулся в кресле, взгляд стал отстранённым, будто он видел не стены библиотеки, а что-то далёкое.       — Никто и никогда, детка, не смотрел на Северуса Снейпа так, как стала смотреть ты в последнее время. Не с жалостью мученика, не со страхом перед злодеем, не с презрением к подлецу. Все видели либо монстра, либо пешку, либо учителя-тирана. А ты… ты упорно пыталась разглядеть человека. Того, кто может разделить твой ум. И самое страшное для него — не то, что его могут считать плохим. К этому он привык. Страшнее — жалость. Унизительная, сладкая отрава жалости. Он предпочтёт ярость, ненависть, всё что угодно, лишь бы не это.       — У меня к нему нет жалости, — чётко, почти резко сказала Гермиона, в голосе зазвучала та самая сила, которую Блэк и надеялся услышать. — Никогда не было. Я смотрела на него как на равного. Как на интеллектуального противника, а потом — как на партнёра. Как на человека, который может без лести и прикрас сказать: «Это бред» или «Здесь есть рациональное зерно». Который уважает ум — мой ум — достаточно, чтобы спорить со мной на равных. Не как профессор с ученицей. Как… коллега и как мужчина.       Она высказала это, и это была чистая правда. В этом заключалась вся суть их странных отношений. Не жалость к побитому зверю, а уважение к острому, хотя и израненному уму.       Блэк слушал, задумчиво поглаживая свою острую бородку. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.       — Ну вот видишь, — произнёс мужчина, когда она замолчала. — А он, безмозглый кретин, вместо того чтобы оценить этот редчайший дар — равное уважение, запаниковал и полез в свою старую, привычную берлогу злобы. Классика.       Грейнджер почувствовала странное облегчение. Не потому что ситуация разрешилась, а потому что она наконец смогла это высказать. Облечь в слова тот хаос чувств и принципов, который бушевал в ней. И её услышали. Поняли. Не как истеричку, а как мыслящее существо.       Они сидели в тишине ещё несколько секунд. Тишина была уже не гнетущей, а скорее задумчивой.       — Я всё равно не пойду на занятие, — наконец сказала Гермиона, голос звучал твёрдо, но без прежней озлобленности. — Не в этот вторник. И не в следующий. Если… если он действительно что-то хочет исправить, если это для него что-то значит… пусть скажет. Сам. Лично. Я не буду гадать и делать первый шаг. Не после… того.       Блэк, услышав это, отчего-то выглядел почти довольным. Даже уголки его строгих губ дрогнули в подобии улыбки.       — Вот теперь это звучит разумно, а не как каприз бедной феи, — заметил Финеас, в этом тоне снова появилась знакомая ехидная нота, но теперь она была почти добродушной. — Что ж, звёздочка, тебе остаётся только немного подождать. И, если у тебя хватит терпения не сбежать в ближайший магловский университет… я бьюсь об заклад на пятьдесят сиклей — не этих жалких кнатов — что этот мрачный идиот приползёт к тебе на коленях. Метафорически, конечно. Хотя, зная его талант к самобичеванию, не исключаю и буквального варианта.       Гермиона не смогла сдержать слабую, но самую настоящую улыбку. Она представила эту картину — Северус Снейп, ползущий на коленях по каменному полу, — и это было настолько абсурдно, что на мгновение развеяло тень последних дней.       — Пятьдесят сиклей? — переспросила, поднимая бровь. — Дорогая ставка.       — Дорогое и зрелище, — парировал Блэк, и его глаза весело блеснули. — А я, как ты знаешь, ценитель. Теперь, если позволишь, мне нужно идти. Кое-кто в подвале, наверное, уже извёлся вконец, разбив всё, что мог, и теперь остался наедине со своей гениальной глупостью. Кто-то должен его хоть немного позлить, чтобы он не задохнулся в собственном пафосе.       Он исчез из рамы, оставив студентку одну, но уже не такую одинокую, как прежде. Она сидела, глядя на пустую рамку, и её пальцы бессознательно гладили корешок книги. Боль и ярость никуда не делись, они просто отошли на задний план, уступив место усталой ясности и… слабому, едва теплящемуся ожиданию.

***

      Экзаменационная неделя тянулась медленно и мучительно. Гриффиндорка сдала все экзамены, которые были назначены на эту неделю, и сейчас стояла перед кабинетом трансфигурации, чувствуя под пальцами шершавую поверхность учебника в потёртой обложке. Войдя в кабинет, когда наступила её очередь, она поздоровалась с Макгонагалл.       Профессор, сидевшая за своим аккуратным столом, улыбнулась доброй и широкой улыбкой, но в её взгляде, за стёклами очков, мелькнула тень привычной проницательности.       — Мисс Грейнджер, — кивнула она. — Ваше задание: превратить Живоглота в изящный стул. А затем сотворить такой же, но из ниоткуда.       Гермиона глубоко вздохнула, отложив книги в сторону. Рыжий кот, дремавший на специальной подушке, лениво открыл один глаз, оценивающе посмотрел на неё и, кажется, вздохнул. Она вынула палочку, сконцентрировавшись на чёткости формы и деталях. Мысленный образ стула — строгого, с прямыми спинкой и ножками, обитого чёрной тканью — возник перед её внутренним взором ясно, как наяву.       — Визуализация, — мягко напомнила Макгонагалл.       Студентка кивнула, не отрывая взгляда от своего фамильяра.       — Верфазио Фурникулус!       Золотистый поток магии мягко обволок Живоглота. Тот не издал ни звука, очертания начали плавиться, вытягиваться, твердеть. Через несколько секунд на подушке стоял дубовый стул с чёрным текстилем — точь-в-точь как тот, что она представляла. Иронией было лишь то, что такой стул был в кабинете Снейпа, и Минерва явно это заметила: уголок её губ дрогнул в едва уловимой усмешке.       Не давая себе времени на ненужные мысли, Гермиона перевела дух и совершила второй, более сложный жест палочкой, мысленно удерживая детальный образ. Она не создавала из воздуха, она призывала форму и вещество из небытия.       — Конъюро!       Воздух рядом затрепетал, сгустился, и второй стул — точная копия первого — материализовался с тихим хлопком.       Минерва Макгонагалл одобрительно кивнула.       — Превосходно, мисс Грейнджер. Безупречная форма и контроль. Пожалуйста, верните мистеру Живоглоту его первозданный вид.       Гермиона осторожно обратила трансфигурацию вспять, и на подушке снова оказался рыжий кот, который немедленно начал вылизывать лапу, делая вид, что ничего необычного не произошло.       — Благодарю вас, профессор, — сказала девушка, забирая свой пергамент с высшей оценкой.       — Не спешите, — остановила её Макгонагалл, сложив руки на столе. Взгляд стал пристальным, но не строгим — оценивающим. — Скажите, как продвигаются ваши дополнительные занятия? Я не видела соответствующих отчётов.       Вопрос вонзился, как ледяная игла. Гриффиндорка почувствовала, как кровь приливает к щекам, а в горле пересохло. Она лихорадочно искала, что сказать.       — Они… приостановлены, профессор. Временно. Мне требовалось больше времени для подготовки к экзаменам.       Минерва медленно откинулась на спинку стула. Взгляд, проницательный и неподкупный, изучал лицо ученицы несколько томительно долгих секунд. Она сразу заметила ложь — не грубую, но прозрачную, как дешёвое стекло.       — О, я очень за вас рада, если это так, — произнесла она наконец, её речь звучала ровно, но с лёгким, едва уловимым металлическим оттенком. — Потому что ваши результаты, как всегда, безупречны. И было бы досадно, если бы что-то… отвлекающее… помешало такому блестящему уму.       Студентка заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.       — Спасибо, профессор.       — Удачи на предстоящих экзаменах по астрономии и зельеварению, — продолжила Макгонагалл, её тон вновь стал официально-доброжелательным. — И, конечно, на подготовке к предстоящему Балу.       Мысль о том, что ей скоро нужно будет прийти на его экзамен, врезалась в сознание тупой, ноющей болью. С момента разговора в библиотеке с Финеасом на прошлой неделе у неё не было ни обязательных уроков, ни дополнительных занятий. Экзаменационная неделя отменяла всё, давая студентам время на подготовку. Отбросив тяжёлую мысль, она кивнула профессору и вышла в коридор, где её ждали друзья.       — Ну что? — тут же спросил Рон, бледный от волнения. — Сложно? Она не заставила тебя превращать что-то в дикобраза?       — Со стулом всё в порядке, Рон, — ответила подруга, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Но тебе действительно стоило меньше играть в шахматы и заниматься ерундой, если хочешь сдать.       — Вот именно! — подхватил Гарри, с лёгкой ухмылкой толкая приятеля локтем в бок.       — Да ладно, — проворчал Уизли, покраснев. — Я тренировался. Вчера целый час пуговицы в жуков превращал.       — И сколько из них до сих пор жуки? — не удержалась Гермиона, в её тоне прозвучала знакомая им всем нота лёгкого, почти привычного раздражения.       — Парочка… — пробормотал Рон, рассматривая потолок.       Поттер фыркнул.       — Ничего нового. Прошлый год — чашки в крыс, этот — жуки. Двигаешься вперёд, как улитка.       — А ты молчи, Гарри, у тебя в прошлый раз спинка стула получилась в виде гаргульи! — огрызнулся друг.       Грейнджер слушала их перепалку, и на мгновение это почти сработало, почти вернуло ощущение нормальности. Почти.       Идя обратно в башню факультета, она почти столкнулась с маленькой, оживлённой фигуркой профессора Флитвика.       — Мисс Грейнджер! — пискнул он, подпрыгивая от возбуждения. — Как раз вовремя! Скажите, а вам понравилось украшать зал к Хэллоуину?       Гермиона, немного опешив, согласно кивнула.       — О, да, сэр, это было прекрасно. Очень… атмосферно.       — Вот и славно! — просиял Флитвик, и его глаза совсем исчезли в морщинках улыбки. — В таком случае, приглашаю вас сегодня вечером помочь украсить Большой зал к Рождеству! Мы будем вешать игрушки на ёлки и расставлять волшебные фонарики! Нужны умелые руки и твёрдое знание заклинания левитации!       Предложение было таким неожиданным и таким… чистым, лишённым любого подтекста, что Гермиона почувствовала, как на душе слегка светлеет.       — Я буду рада помочь! — сказала студентка, и на этот раз улыбка вышла искренней.       — Прекрасно, прекрасно! — захлопал в ладоши профессор. — Значит, помните заклинание? Вингардиум Левиоса? Нужна точность и плавность!       — Я всё помню, сэр, — заверила его Гермиона. — Но я попрактикуюсь. Буду в Зале в назначенное время.       — Чудесно! До вечера, мисс Грейнджер!       Воодушевлённая таким предложением, гриффиндорка почти побежала в свою комнату, чтобы оставить учебники и сделать пару тренировочных заклинаний. В опустевшей спальне она сбросила сумку на кровать, вынула палочку. Нужно было отвлечься. Занять руки и голову чем-то простым, механическим, не несущим в себе боли.       Девушка разложила на столе предметы разной тяжести: чернильницу, увесистый учебник по нумерологии, небольшое зеркальце в серебряной оправе и пушистый помпон от старой шапки. Девушка принялась левитировать их, шепча заклинание с почти хирургической чёткостью: «Вингардиум Левиоса».       Предметы послушно отрывались от стола, зависая в воздухе, и она аккуратными движениями палочки перемещала их в разные углы комнаты, стараясь, чтобы их полёт был плавным и бесшумным.

***

      Снейп погрузился в собственный кошмар с того момента, как она хлопнула дверью и ушла. Всё последующее время тянулось, как густая, отравленная патока. Он ждал — глупо, иррационально, со сжавшимися в камень внутренностями — что она вернется хотя бы на следующее занятие. Подготовил стол, разложил свежие пергаменты с заметками по сыворотке, поставил два рабочих котла. Кабинет был стерильно чист, тих и пуст.       Студентка не пришла.       Приготовленные им бумаги полетели в ящик стола с особой, сдерживаемой нервозностью, с шелестом, похожим на вздох отчаяния. То же случилось через день, в четверг, когда она снова не появилась на пороге. На этот раз его тихое, тлеющее ожидание переродилось во что-то острое и чёрное. Это вызвало неподступный предел ярости, такой всепоглощающей, что он едва не испепелил взглядом дверную ручку. Ярость была направлена вовнутрь, разъедая его, как сильная кислота.       «Ты просто идиот», — безжалостно стучало в висках, сливаясь с ритмом пульса. А следом, холодным, логичным шепотом: «Ты получил то, чего хотел. Почему убиваешься?»       Северус почти зарычал в тишине своих апартаментов, от слабости собственного рассудка, от невыносимого противоречия. Не заметил, как опустошил уже почти полбутылки горного эля, стоявшей на столе среди хаоса книг и склянок. Пьяный угар не приносил забвения, лишь заострял восприятие, делая каждую мысль болезненно яркой.       — Убиваешься в обломках собственной тупости? — прозвучал из темноты язвительный, знакомый голос.       Из рамы на дальней стене проступили очертания Финеаса Найджелуса Блэка. В соседней раме, словно отвечая на незримый сигнал, материализовалась Дилис Деруэнт.       — Нет, он оплакивает последние остатки рассудка, это точно, — парировала Дилис без тени улыбки.       Снейп медленно, с преувеличенным усилием, закатил глаза.       — Что вам надо? — голос прозвучал низко и хрипло от выпитого и молчания. — Если это не что-то, чёрт возьми, важное, проваливайте обратно в ваши затхлые холсты.       Двое портретов переглянулись, и в их взгляде мелькнуло нечто большее, чем обычное любопытство или злорадство. Почти… соучастие.       — О, важное, — засмеялся Финеас, но смех был сухим и колючим. — Собственно, наблюдаем за тем, как местный гений саморазрушения благополучно добивает последнее, что у него оставалось сносного. Девчонка тебя, я смотрю, переиграла. И, если верить не словам, а делам, не собирается возвращаться. Пока сам князь Тьмы не соизволит приползти и попросить.       Северус повернул голову, взгляд, пронизывающий и ледяной, впился в изображение Блэка.       — Так это всё же вы, — прошептал он, и в шёпоте этом зазвенела сталь. — Вы помогали ей всё это время. Подсказывали и направляли, ха, я сразу это понял, когда ты отнекивался при моем допросе, Финеас!       Дилис, пытаясь спасти ситуацию или, наоборот, подлить масла в огонь, выпалила:       — Она ходит по школе как утопленница, Северус! Всё, в чём мы ей помогали — это выслушали её тираду о том, какой ты болван, если говорить мягко. Девушка раздавлена!       Но профессор зелий не унимался. Алкоголь и ярость делали его упрямым, цепким.       — Как долго? — выдавил, впиваясь ногтями в ручки кресла. — С самого начала? С первого занятия?       Финеас, уже теряющий терпение, резко двинулся вперёд в границах своего полотна.       — Это всё, что тебя сейчас интересует? Если да, то ты ещё более безнадёжный глупец, чем мы думали! — он выдержал театральную, тяжёлую паузу, сверля Снейпа взглядом. — Да. Помогали. Но не «играли». Помогали ей не сойти с ума от твоих адских заданий и не сломаться, пытаясь угодить тебе, оскалившемуся как раненый тролль, с самого первого дня! Потому что видеть такое — пытка даже для мёртвых!       И тут случилось неожиданное. Вместо новой вспышки гнева, губы Снейпа искривила странная, почти довольная улыбка. Он откинулся в кресле, с видом человека, разгадавшего загадку.       — Я это знал. Почти с самого начала, — тихо сказал в ответ. — Но ваше… чистосердечное признание. Оно согревает душу. Сильнее, чем этот отвратительный эль.       Деруэнт смотрела на него с растущим недоумением и тревогой.       — Если ты доволен собой настолько, что это повод для злорадства, то нам действительно пора уходить. Ты безнадёжен.       Она уже начала терять чёткость очертаний, как вдруг Северус, неожиданно даже для себя, резким жестом остановил её.       — Подождите.       В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Мужчина не смотрел на них, уставившись в темноту за окном.       — Что, Блэк… ты имел в виду, — начал с трудом, — говоря, что она не вернётся? Конкретно.       Глаза Финеаса в портрете сузились, на лице расползлась язвительная, безрадостная ухмылка.       — Именно то, что сказал. Не вернётся, не переступит этот порог. Если в тебе, под всеми этими слоями сарказма, мазохизма и патологической подозрительности, есть хоть капля чего-то человеческого… хоть капля… то тебе следует попытаться исправить то, что ты наделал. А не ждать, пока она, в своём великодушии, снова протянет руку.       — Мне это не нужно, — выдавил Снейп, но в голосе его не было прежней убедительности. Была лишь усталая, вымученная бравада.       И тогда взорвалась Дилис. Её обычно спокойное, учёное лицо исказилось от гнева.       — Жалкие, крохотные ошмётки твоего завышенного самомнения окончательно затмили тебе голову! Ты думаешь, это про «нужды»? Это про контроль! Твоё бесконечное, маниакальное желание всё контролировать, даже собственную погибель! Ты так боишься потерять контроль, что сам себя заточаешь в камеру, дверь которой открыта! Твоё упрямое желание оставаться призраком, тенью, несчастным мучеником прошлого лишает тебя последнего шанса хоть на мгновение перестать им быть! Шанса побыть просто человеком. На которого смотрят не снизу вверх и не сверху вниз. А как на равного!       Северус резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнул давно знакомый, оборонительный огонь.       — Я вижу в ваших речах лишь одно, — прошипел с раздражением. — Вы, как и она, пытаетесь вызвать во мне жалость к себе. После того как я… открылся. По своей же глупости.       — О, Мерлин! — рявкнул Финеас с такой силой, что казалось, холст задрожал. — Да я бы нашёл способ вылезти из этой рамы и дал бы тебе в морду, если бы мог! Жалость? Раскрой свои слепые глаза и покопайся в своей дырявой, выборочной памяти! Вспомни, как на тебя смотрят из жалости! А потом вспомни ЕЁ взгляд, когда девчонка разгадывала твою задачку с «Молчаливой Скорбью»! Взгляд, когда читала твои пергаменты! Это был не восторг, не ужас и не снисхождение! Это было признание, Северус! Признание ума, силы, стойкости и ты, идиот, отшвырнул это, как гадюку!       Снейп отпил последний глоток эля, но горечь во рту была не от напитка. Он поставил пустой бокал на стол с таким звонким стуком, что тот едва не треснул.       — Невозможно исправить то, что испорчено с таким… изяществом, — пробормотал, глядя на дрожащие собственные пальцы.       — Ты даже не ПЫТАЛСЯ! — перебила его Дилис, в голосе впервые прозвучало отчаяние. — Твоё упоенное желание вечно гнить в своём персональном болоте всем нам уже осточертело! Иди к чёрту. Или оставайся. Нам всё равно.       Оба портрета мгновенно потемнели, краски потухли, оставив лишь тёмные прямоугольники на стене. Они ушли, отрезав его от последней связи с внешним миром, который осмелился говорить ему правду.       Снейп остался сидеть в оглушающей тишине, нарушаемой лишь биением собственного сердца. Он какой день, какой час отгонял от себя эти мысли. О её взгляде — умном, горящем, непокорном. О том, как их руки соприкасались мимолётно, при передаче ингредиента, и как всё его существо кричало от желания, чтобы это прикосновение длилось дольше. Мужчина вспоминал тепло дыхания, легкий запах пергамента и чего-то цветочного в её волосах, когда она, увлечённая, что-то усердно нарезала в его лаборатории. А он стоял, как тень, пытаясь вдохнуть воздух вокруг неё, украсть крупицу этой спокойной, сосредоточенной энергии, которой сам был начисто лишён.       «Тебе повезло. Однажды, давно, и ты всё испортил. А теперь фортуна, насмехаясь, дала тебе второй шанс — и ты, как слепой щенок, снова наступил в то же самое болото. Ты… действительно идиот»       Мысль пронеслась безжалостно и чётко. Мужчина потянулся к пачке, механически закурил. Горький дым заполнил лёгкие, но не смог заглушить вкус поражения и тоски. Сигара дрожала в пальцах. Снейп погрузился в пучину своих размышлений, тёмную, холодную и безысходную, но впервые — без прикрас, самооправдания и защитных покровов ярости.