Ставка проиграна

      Гермиона смотрела на Северуса, ладонь всё ещё лежала там, куда он её направил, ощущая пульсирующий жар и твёрдость через ткань. Разум, затуманенный желанием, с трудом регистрировал всю дерзость и уязвимость этого жеста. Он же, казалось, сжёг свои последние мосты, выложив всё на стол — буквально и метафорически. Его взгляд, чёрный и неотрывный, выжидал ответа, следующего хода в этой игре, где ставки стали непомерно высоки.       Снейп не выдержал её молчаливого, изучающего взгляда. Как будто сам испугался той бездны, в которую заглянул. Наклонившись, сократив и без того ничтожное расстояние между их лицами до нуля. Его губы, едва касаясь, зашевелились, и в пространство между ними, горячее и влажное, упал шёпот, в котором дрожала невероятная, выстраданная серьёзность.       — Гермиона…       Казалось, впервые произнесённое, без едких комментариев и язвительных слов, простое «Гермиона». Словно пробуя на вкус, впервые осознавая всю тяжесть и значение этого момента. Звук её имени, вырванный из глотки этим низким, хриплым шёпотом, ударил сильнее любого поцелуя.       — …скажи хоть слово. Скажи «нет», — продолжил мужчина, и в его голосе прозвучала не мольба слабого, а последнее предупреждение ещё цепляющегося за призраки ответственности. — …И я больше не трону тебя. Клянусь.       Это была лазейка, последний выход. Всё её существо восстало против этого предложения. Она ответила не словом, а действием — лёгким, почти невесомым прикосновением своих губ к его, мгновенным, обжигающим лаской. Кисть, та самая, что Северус держал, дрогнула в захвате. Пальцы скользнули чуть выше, упираясь уже не в очевидное доказательство его возбуждения, а в твёрдый гребень бедренной кости на болезненно худощавом теле, которое так ему подходило, ощущая под тканью мощь мускулов, готовых к движению. Собравшись с мыслями, чтобы выговорить это «да», «продолжай», что угодно, кроме «нет»…       — Я… — начала говорить девушка, и голос предательски сорвался на хриплый шёпот.       В этот самый миг раздался звук. Громкий, требовательный, пронзительный кошачий вопль — «Мяу!».       Отшельник, чёрный, как тень, с огромными ушами, стоял посреди кабинета, которого, казалось, не было здесь секунду назад. Изумрудные глаза, светящиеся в полумраке, были пристально устремлены на них. Он снова мяукнул, на этот раз тише, но с явным оттенком неотложности, и повернул голову к двери.       Снейп замер, тело напряглось до предела, превратившись в струну, готовую лопнуть. Все чувства, затмеваемые желанием, мгновенно обострились. Прислушиваясь к тишине, которая была мгновением ранее, слух, тренированный годами скрытности и опасности, уловил то, чего не слышала девушка — тихие, неуверенные шаги в каменном коридоре, которые неумолимо приближались.       Проклятие, сорвавшееся с его губ, было беззвучным, но оттого не менее яростным. Движения мужчины были молниеносными и точными. Он почти силой стащил Гермиону со стола, поставив на ноги так резко, что та едва удержала равновесие. В той же секунде его палочка оказалась в другой руке. Негромкое, но властное ворчание заклинания — и разбросанные по полу пергаменты взмыли в воздух, стремительно и аккуратно складываясь в ровную стопку на краю стола, как будто их никогда и не смахивали на пол в порыве страсти.       Разум Грейнджер пронзила ледяная стрела трезвости. Она метнулась к своему столу, сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Схватив первую попавшуюся чистую бумагу, вцепилась в перо и начала что-то быстро, судорожно выводить на нём, даже не глядя, копируя ближайшие строчки из своего же конспекта чисто механически, чтобы занять руки и иметь оправдание, если дверь откроется.       Кот, увидев, что его сообщение принято и расшифровано верно, с достоинством развернулся и неторопливой, грациозной походкой направился к приоткрытой двери в личные покои хозяина. Через секунду Гермиона краем глаза увидела, как фамильяр запрыгнул в кресло и устроился на сложенной там старой, поношенной мантии, свернувшись в чёрный, невозмутимый клубок.       В дверь кабинета раздался нерешительный, но настойчивый стук.       Снейп одним взглядом окинул помещение: она за своим столом, «занята», бумаги в порядке, он сам… Быстро провёл рукой по волосам, поправил мантию, сделал глубокий, выравнивающий вдох, и его лицо, ещё секунду назад искажённое страстью и яростью, застыло в привычной маске холодной, недоброжелательной сдержанности. Направляясь к двери, его шаги теперь были мерными, зловеще тихими.       — Я слушаю, — произнёс мужчина, открывая дверь ровно настолько, чтобы его фигура заполнила проём, блокируя взгляд внутрь.       На пороге стоял бледный, трясущийся первокурсник в жёлто-чёрном пуффендуйском галстуке с эмблемой. Мальчик что-то лепетал, запинаясь, и протягивал смятый листок пергамента.       — П-профессор, я… я забыл сдать вчера… то есть сегодня утром… работу по ус-усмирению бородавок… Д-директор Макгонагалл сказала…       Профессор выхватил у него из рук пергамент, даже не глядя на содержимое. Вся ярость, всё бешеное разочарование от прерванной близости, накопленная за десятилетия неприязнь к человеческой глупости и бестактности обрушились на несчастного мальчишку ледяным, ядовитым водопадом.       — Несвоевременная сдача работы, — зашипел так, что его голос был похож на скольжение змеи по замёрзшему камню. — Вторжение в личное время преподавателя. Неуважение к графикам и базовым правилам академического этикета. Минус двадцать баллов с Пуффендуя. И если вы когда-нибудь осмелитесь потревожить мой кабинет после официальных часов занятий без экстренной на то причины, следующее, что вы сдадите, будет заявление об отчислении. Ясно?       Мальчик, казалось, готов был расплакаться или потерять сознание. Он кивнул, замирая.       — Я… ясно, п-профессор…       — Тогда исчезните, — бросил Снейп и захлопнул дверь прямо перед носом у первокурсника, не дав ему вымолвить ни слова больше.       Прислоняясь спиной к дубовой поверхности двери, закрыв глаза на мгновение. Грудная клетка болезненно вздымалась.       — Идиот, — прошипел, уже обращаясь к самому себе, к ситуации, к нелепости всего происходящего. Раздражённо швыряя смятый листок с работой на свой стол, где тот присоединился к аккуратной стопке восстановленных магией рукописей.       Из покоев донёсся низкий, басовитый, растянутый звук: «Мрррааауу…». Это был не вопрос, а скорее констатация. Отшельник, судя по тону, полностью соглашался с оценкой хозяина.       Гермиона, чувствуя, как дикое напряжение начинает понемногу спадать, позволила себе слабую улыбку. Её руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно.       — Он невероятно умный, — сказала так тихо, что ее было еле слышно, глядя в сторону покоев.       Северус, всё ещё стоя у двери и глядя в пустоту перед собой, ответил задумчиво, сам того не осознавая до конца:       — Я ещё не совсем успел с ним познакомиться и оценить пределы его умственных способностей… Но сегодняшний случай внушает определённые надежды.       За спиной раздался новый звук — короткий, отрывистый, явно осуждающий мяук. Снейп обернулся, и Гермиона рассмеялась — тихим, срывающимся, нервным смешком.       — Кажется, вы его оскорбили, — иронично подметила девушка.       Фыркнув и пробубнив что-то под нос, отходя от двери, профессор направился к столу. Маска полностью вернулась на место, но в его движениях всё ещё чувствовалась остаточная дрожь адреналина.       — Невозможно оскорбить собственное отражение, — парировал он сухо, но в его глазах промелькнула искорка чего-то, почти похожего на смущение. С досадой, как бы извиняясь за свою резкость — и перед котом, и перед ней, и перед самим собой, — он направился в свои покои. Через мгновение оттуда донёсся тихий звон миски и запах чего-то мясного. Северус вернулся, отряхивая руки. — Куриные сердечки. В виде исключения.       Отшельник, не вставая с мантии, лишь благосклонно склонил голову к миске, всем своим видом демонстрируя, что принимает эту дань, но второй раз такого пренебрежения к своей персоне не потерпит.       До конца официального времени занятия оставалось около пятнадцати минут. Воздух в кабинете, однако, изменился. Электрическое напряжение страсти никуда не делось, оно лишь ушло вглубь, придавленное грузом внезапно вернувшейся реальности. Они больше не возвращались к теме, которая повисла в воздухе недосказанным вопросом. Вместо этого Снейп, стоя у своей доски, начал размеренно, почти монотонно диктовать ей окончательный согласованный список ингредиентов и теоретическую последовательность их соединения для «Чистоты Сознания». Гермиона, собрав волю в кулак, старательно записывала, почерк, обычно идеальный, сегодня был чуть более неровным.       Он диктовал, глядя в свои заметки, но когда она наклонилась, чтобы подчеркнуть что-то, прядь её непослушных каштановых волос соскользнула с плеча и упала на пергамент, угрожая попасть под перо. Не прерывая диктовки, не глядя, почти в интимной форме протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, отодвинул эту прядь назад, за ухо. Жест был настолько естественным, настолько нежным и в то же время случайным, что Северус, казалось, сам не сразу осознал, что сделал.       Гермиона замерла. Прикосновение к её коже, пусть мимолётное, столь невинное, вспыхнуло новым жаром. Она подняла на него взгляд. Снейп уже смотрел ответным вызовом, и в чёрных, как ночь, глазах снова читался тот самый вызов, но теперь приправленный тенью досады на собственную непроизвольную нежность.       Грейнджер не удержалась. Слова сорвались с её губ тихо, но чётко:       — У меня есть ещё одно условие. Для наших… встреч.       Приподняв бровь, медленно опуская свою руку, уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, саркастичной усмешке.       — Что на этот раз, мисс Грейнджер? — голос снова приобрёл привычные язвительные нотки. — Мне стелить красную дорожку? Или встречать вас с пиром и салютами?       — Нет, — сказала девушка с такой легкостью, не отпуская зрительный контакт. — Более приземлённое. Называй меня по имени. Когда мы остаёмся… наедине.       Снейп пустил ту самую ухмылку — кривую, едкую, скрывающую смущение.       — Мы здесь не одни, — с намеком кивнув в сторону приоткрытой двери в свои покои, за которой в кресле возлежал чёрный силуэт.       — Фамильяр не в счёт, — отрезала Гермиона. — И он явно не будет болтать об этом всему замку. — Замявшись, добавила, глядя куда-то в сторону полки с ингредиентами: — А вот с портретами… тебе стоит поколдовать. Они… слишком много знают.       Северус внимательно посмотрел на девушку, скрестив руки на груди.       — И что именно, по-твоему, они знают? — спросил он, хотя по его тону было ясно, что и сам прекрасно понимает ответ.       Грейнджер покраснела, но выдержала его взгляд.       — Всё, я думаю.       Молчание длилось пару секунд, затем раздался его ровный, лишённый интонации голос:       — Я заблокировал их прямо перед твоим приходом, используя стандартное заклинание приватности.       Гермиона уставилась на мужчину, и в её широко распахнутых карих глазах читался немой, неприкрытый вопрос, который кричал: «Ты знал. Ты заранее знал, что это будет не просто урок».       Поймав каждое несказанное слово этого взгляда, не выдержал и сдался. Отводя глаза в сторону, разглядывая узор на своём рукаве, и пробормотал, скорее для того, чтобы она перестала смотреть на него так, будто разглядывает под микроскопом:       — Это была… мера предосторожности. На всякий случай. — Раздумывая над тем, как закончить предложение, добавил: — …Гермиона.       На губах девушки расцвела медленная, глубокая, по-настоящему счастливая улыбка, которая не требовала никаких ответов. Она опустила голову к пергаменту и продолжила писать, а в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом её пера и тихим довольным мурчанием из соседней комнаты.

***

      На лестнице, ведущей в Большой зал, Грейнджер столкнулась с Джинни. Рыжеволосая девушка, свежая и энергичная, окинула её быстрым оценивающим взглядом, и глаза сузились с внезапной заинтересованностью.       — Привет, — сказала Уизли, подстраиваясь под шаг. — Выглядишь… задумчиво. Или не выспавшейся?       — Доброе утро, — буркнула Гермиона, стараясь звучать нормально. — Тяжело вставать после каникул.       Джинни шла рядом, не спуская с неё глаз. Когда они миновали портрет Полной Дамы, девушка внезапно хихикнула.       — Ничего себе, Гермиона. Да у тебя губы… — Она сделала паузу для драматизма. — …выглядят так, будто их целовали всю ночь. Или кусали. Или и то, и другое.       Почувствовала, как горячая волна крови приливает к щекам. Механически натянула ворот мантии, будто защищаясь.       — Не говори глупостей. Они просто обветрились. Вчера… гуляла у озера. Ветер ледяной.       — У озера? В понедельник вечером? Когда было минус десять? — младшая Уизли фыркнула, явно не веря ни слову. Она обогнала Гермиону и резко остановилась на пару ступеней ниже, преграждая путь, её зелёные глаза сверкали охотничьим азартом. — Ладно, ладно, не ври, не озеро. Тогда кто? Кто удостоился такой чести? Это кто-то из нашей тусовки? Неужели Невилл? Он в последнее время очень подтянулся…       — Джинни, пожалуйста…       — Ладно, не Невилл. Значит, кто-то другой? — та не отступала, идя за ней по пятам. — Из «Отряда»? Неужели кто-то из слизеринцев? Хотя нет, ты скорее умрёшь, чем признаешься… Подожди. — Она снова замерла, её лицо озарилось догадкой. — Это кто-то… очень знакомый. И очень неожиданный. Так?       Грейнджер остановилась, глядя куда-то мимо плеча подруги, в каменную стену. Лгать не было смысла, Джинни сразу распознает такое, но и признаться было невозможно. Молчание само по себе стало ответом.       — Понятно, — медленно сказала девочка, и её игривый тон сменился на более серьёзный, задумчивый. — Очень знакомый. И, судя по твоему виду… очень интенсивный. А как же Рон?       Этот вопрос повис в холодном воздухе лестницы. Гермиона закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Когда открыла их, взгляд стал более твёрдым и ясным.       — Рон, — сказала она чётко, — всегда был и остаётся моим другом. Дорогим другом. Но только другом. Его… нерасторопность, не ушедшее, несмотря ни на что, ребячество — оно затмевает ему голову. Он не видит дальше своего носа, Джин. Постоянно забывает о важных вещах. О важных людях. — Она сразу вспомнила забытого Хагрида, и в голосе зазвучала старая обида. — Я не готова ждать, пока он повзрослеет. Мне не нужно, чтобы меня отвлекали от… от того, что по-настоящему важно. И я не хочу.       Джинни смотрела на подругу, и в её глазах мелькнула тень разочарования — за брата, рухнувшую, казалось бы, неизбежную сказку. Но та была умнее и честнее, чем пыталась казаться.       — Он будет реветь.       — Знаю. Это не изменит моего решения. — Гермиона сделала шаг к подруге, выражение лица смягчилось. — Но это не отменяет того, что мы — подруги. И я всё так же дружу с твоим братом, хоть он и ведёт себя последнее время, как законченный эгоист, вместе с Гарри.       Младшая Уизли вздохнула, но затем слабо улыбнулась.       — Ладно. Твоё дело. Но если это кто-то ужасный, я с тобой не разговариваю неделю. Или две. В зависимости от степени ужасности.       Продолжив спуск, чтобы не создавать толкучку из студентов, которые уже собирались сзади снежным комом, напряжение между ними немного рассеялось, сменившись на новое, осторожное понимание. Когда они вошли в Большой зал, где царил утренний гул голосов и звон посуды, Грейнджер накрыла волна самообладания. Она твёрдо направилась к гриффиндорскому столу, чувствуя на себе тяжесть, которую невозможно было игнорировать.       Каждое её нервное окончание кричало о том, что с преподавательского стола, из-за которого доносился низкий, ровный голос, читающий утренние объявления, на неё направлен пристальный, неотрывный, обжигающий взгляд. Он буравил её, будто пытаясь прочитать на её затылке каждую мысль, воспоминание о вчерашнем вечере. Занимая свое привычное место, девушка взяла тост, и её рука была совершенно спокойной для внешнего мира, но внутри всё дрожало от этого немого, всевидящего внимания.

***

      Холодный каменный воздух коридоров сменился чуть менее морозным, но оттого не менее безжизненным дыханием главного этажа замка, заполненного толпами студентов разных факультетов, идущих на свои уроки. После обеда Гермиона шла по пустынному коридору, ведущему к оранжереям, механически перебирая в руках пергаментный свиток — заготовленный заранее конспект по магической ботанике для профессора Стебль, который она забыла сдать.       Поворот за углом у статуи одноглазой ведьмы стал роковым.       Из тени вылетел, словно разъярённый бульдог, Рон Уизли. Он будто наступал, широкие плечи напряжены, лицо залито нездоровым румянцем гнева и, как ей мгновенно стало ясно, обиды. Уизли перекрыл путь, встав вплотную, так что девушка почувствовала исходящий от него жар и запах потной тренировочной робы.       — Значит, это правда? — выпалил, не здороваясь, голос звучал хрипло и обвиняюще.       Гермиона замерла, холодный анализ мгновенно притупил первоначальный испуг.       — Что именно, Рон? — спросила она ровно, хотя сердце забилось чаще.       — То, что ты сказала Джинни! — Друг почти выкрикнул это, и эхо понеслось по пустому коридору. — У тебя кто-то есть? Правда?       В глазах вспыхнули искры злости на младшую сестру Уизли.       — Это не твоё дело.       — Не моё дело? — Он фыркнул, и в этом звуке было столько детской неуверенности, перекрытой мужской яростью, что стало почти жалко. — Это не справедливо, Гермиона! Я всё делал… Я пытался… Я хотел, чтобы ты наконец взглянула на меня! А ты… Ты выбрала кого-то другого. Даже не удосужилась сказать мне. Своему другу.       Злость, острая и праведная, закипела в ней. Не от услышанных претензий — их она почти ожидала, а эта вопиющая, эгоцентричная слепота.       — Повторю: это не твоё дело, Рональд. А твои «попытки» привлечь внимание — это детский лепет. Наш поцелуй… — девушка намеренно делает паузу, видя, как он напрягся, — наш поцелуй в Битве за Хогвартс был ошибкой. Мгновением слабости и отчаяния, когда казалось, что всё кончено. Я думала, мы поняли это оба и оставили это в прошлом. Твоё приглашение на бал… Я приняла его сразу, сказав, что мы идём туда как «друзья».       Слова, отточенные и холодные, как лезвие, достигли цели. Парень побледнел, затем снова покраснел. Его руки нервно сжались в кулаки, что костяшки побелели.       — Ты не права…       — О, я права как никогда, — перебила Грейнджер, и поток слов уже было не остановить. Горечь последних месяцев, его вечное нытьё, незрелость — всё это вырвалось наружу. — Ты всё тот же не повзрослевший ребёнок. Которому интереснее гонять на метле и строить из себя шута, чем думать! Мне в тот миг показалось иначе, я поверила во вспышку чего-то большего. Но эти полгода в школе лишь подтвердили: ничего не изменилось. Ни-че-го.       — ЭТО НЕ ТАК! — закричал он, теряя контроль. Голос сорвался на визгливую ноту. — Ты не имеешь права так говорить!       Гермиона смотрела на его перекошенное лицо и чувствовала лишь ледяную досаду. Горечь осознания, что это воспринималось как спор или игру.       — Элементарный пример твоего ребячества, — произнесла она с убийственной чёткостью, — это подослать сестру, чтобы выведать, как я к тебе отношусь. Это уровень первокурсника, Рон. Не взрослого волшебника.       Что-то в нём оборвалось. Разум, сдерживающий инстинкты. С рычанием парень рванулся вперёд, грубо схватив девушку за плечи, и со всей силой толкнул к холодной каменной стене. Спина ударилась о выступ, больно ёкнув. Его лицо, искажённое яростью и болью, оказалось в сантиметрах от её.       — Отпусти, — больше от удивления, чем испуга. — Мне больно.       — Нет, — и в глазах уже бывшего друга читалась не любовь, страсть, а уязвлённое мужское тщеславие, желание доказать власть. Его дыхание, с запахом сливочного пива, обожгло её лицо. Он попытался прижать ещё сильнее, взгляд скользнул к губам девушки. Намерение было очевидно и отвратительно.       Сердце Грейнджер упало, а затем забилось бешено, как пойманная птица. Первобытный страх, знакомый по другим тёмным временам, подкатил к горлу. Она заёрзала, пытаясь высвободить руку, чтобы дотянуться до кармана мантии, где лежала палочка. Но его хватка, закалённая в квиддиче, была стальной.       — Рональд, опомнись! — голос дрогнул, но не от страха, а от нарастающей ярости. — Не делай этого. Это уничтожит последнее, что между нами осталось.       Сознание, захлёстнутое обидой и гордыней, отключилось, заглушая любые слова. Он приближался для поцелуя — не прося, а беря.       И тогда сработали инстинкты, отточенные в настоящих битвах, а не в школьных спорах. Её тело, гибкое и сильное, двинулось само.       Резкий, точный удар коленом, вложенный всей силой отчаяния и отвращения, пришёлся точно в цель.       Уизли издал глухой, бесконечно жалкий звук, больше похожий на всхлип. Все мускулы его тела скрутились в немой гримасе невыносимой боли. Отпуская свою жертву, сполз по стене, согнувшись пополам, схватившись за промежность. Из его рта вырывались прерывистые хрипы.       Гермиона выпрямилась. Дрожь ярости и адреналина прошибала насквозь. Делая шаг вперед, рука, больше не скованная, взметнулась и со всей силы врезалась в его щёку. Звук был громким, сочным, отдающимся эхом в тишине.       — Больше не смей ко мне подходить! — её голос, низкий и звенящий от холодной решимости, разрезал воздух острее любого заклинания.       Не дожидаясь ответа, бросив пренебрегающий взгляд на лицо страдающего от боли парня, залитое смесью физической муки, унижения и шока. Развернулась на каблуках, пошла прочь твёрдым, отмеренным шагом. Только сжатые в побелевшие от вложенной силы кулаки, неестественно прямая спина выдавала бурю внутри.