Черта между нами. (Моя вина).

Ремень впивается в плечо. Двигатель рычит глубже, чем раньше, будто предупреждает, а не подбадривает. Я смотрю вбок. Машина Чана красная, посмотрел на мою сторону. Тонированные стёкла скрывают меня полностью. Сигнал. Газ. Машины срываются одновременно, и первые секунды он впереди. Чан стартует жёстко, без осторожности, давит мощностью, будто хочет сразу показать: ты здесь лишний. Я не лезу и не сейчас. Даю ему уйти на корпус. На два. Пусть думает, что контролирует. Первая связка поворотов и вот тут начинается настоящая игра. Я торможу позже. Затем резче. Машину слегка сносит — контролируемо, на грани. Руль в руках живой, отзывчивый. Я ловлю траекторию, выравниваюсь и выхожу почти вровень. Чан снова уходит вперёд на прямой. Следующий поворот узкий. Опасный. Я знаю такие. Я люблю такие. Он заходит широко. Я режу. На секунду мы почти касаемся. Сердце подпрыгивает, но руки остаются спокойными. Я выхожу вперед. Ненадолго. Он возвращает позицию. Давит. Не даёт расслабиться. Гонка не про «я лучше». Она про «кто ошибётся первым». Мы меняемся местами ещё раз. И ещё. Где-то он впереди, где-то я. Ни у кого нет явного преимущества. Дорога решает за нас. На длинной прямой он снова выходит первым. Светлая машина рвёт ночь, будто убегает от чего-то. Я сижу у него на хвосте, чувствую каждое его движение. Слишком агрессивно, — отмечаю я. Ты злишься. Последний участок. Поворот, после которого уже нельзя исправить ошибку. Я иду ва-банк. Торможу позже, чем разумно. Машину тянет, зад уходит, на секунду кажется, что я переборщил, но я держу. Держу изо всех сил. Руль дрожит, но слушается. Я выхожу чище. Чан пытается догнать. Пытается продавить. Но уже поздно. Финиш. Линия вспыхивает в свете фар и я пролетаю её первым. Тормоза. Резко. Контролируемо. Тишина в салоне наступает не сразу — двигатель ещё пару секунд живёт своей жизнью, потом стихает. Я выдыхаю. Снаружи — крики, шум, хаос. Я остаюсь внутри ещё мгновение, глядя на тёмное стекло перед собой. Чан проиграл. Я не выхожу. Сижу, вцепившись в руль, будто он может удержать меня здесь, в безопасности. Тень падает на капот, перекрывая свет фар. Я поднимаю взгляд и вижу силуэт Чана совсем близко. Он наклоняется и стучит в стекло. — Это не Хёнджин! — раздаётся крик где-то сбоку. У меня внутри всё обрывается. Чёрт. — Как это не он?! — Я видел! — тот же парень, уже ближе. — Он стоял там, у ограждения. Просто смотрел! Толпа начинает шевелиться. Слова накатывают волной. Любопытство. Возбуждение. Подозрение. — Эй! — Чан снова стучит, сильнее. — Выходи! Я замираю. Не дышу. В голове пусто, как перед падением. И вдруг всё меняется. — О-о-о! — Ты это видел?! — Вот это он дал! — Красава! К машине подбегают другие. Радостные. Возбуждённые. Кто-то хлопает по капоту, кто-то смеётся, кто-то уже тянется к двери. — Выходи, давай! — Чувак, ты был нереален! Я выхожу. Дверь открывается слишком громко — или мне так кажется. Воздух сразу бьёт в лицо: холодный, шумный, пахнущий бензином и победой, которая вдруг стала опасной. Я делаю шаг вперёд и оказываюсь прямо перед Чаном. Он замирает. — Что за чёрт? — он смотрит на меня, потом на машину, потом снова на меня. — Ты? Я чувствую, как все взгляды сходятся на мне. Хёнджин подходит сбоку. — Я объясню, — говорит он сразу. — Почему никто не сказал?! — Чан резко повышает голос, но не орёт. Это опаснее. — Это что вообще было? Толпа стихает. Любопытство сменяется вниманием. Хёнджин делает шаг вперёд. — Ты хотел гонку, — говорит он. — Ты её получил, ну или повторим? Чан замечает его руку. Повязка. Кровь, проступившая сквозь ткань. Неловкое движение, которое Хёнджин даже не пытается скрыть. Чан щурится. — Считай, я выиграл. Я делаю шаг вперёд раньше, чем успеваю подумать. — Я в его команде замена, он повредил руку. Слова вырываются резко, почти на автомате. Чан медленно поворачивает голову ко мне. Смотрит сверху вниз, оценивающе. Как на помеху. Хёнджин тут же вмешивается. — Сколько нужно? Я резко оборачиваюсь к нему. — Нет, — говорю жёстко. — Это не честно! Чан усмехается, коротко, без веселья. — Ты не участник этой гонки, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Твоего имени нет в списке. Каждое слово — как щелчок по нервам. Нет в списке. Хёнджин уже тянется в карман, будто это самый простой выход. Он протягивает Чану деньги. Чан даже не смотрит. — Этого мало. И ещё кое-что. Я чувствую, как напрягается Хёнджин рядом со мной. — Что ещё? — спрашивает он ровно, но я слышу, как в этом «ровно» скрипят зубы. — Скажи, где Сынмин, чёрт подбери! Я даже не сразу понимаю, что происходит. — Причём он тут? — спрашивает Хёнджин ровно, но в голосе уже натянутая струна. — Не прикидывайся! — взрывается Чан. — Я из-за него сел в тюрьму! Воздух будто сжимается. — Ты его избил, — отвечает Хёнджин. — Потому что он замутил с моей сестрой! — Чан почти кричит. — Мне нужно с ним поговорить! И в следующую секунду всё ломается. Чан делает резкий шаг и хватает Хёнджина за куртку, дёргая к себе. Не как предупреждение — как начало драки. Толпа ахает. Кто-то отшатывается. Кто-то, наоборот, подаётся ближе. А я замираю. Мир сужается до двух фигур передо мной. До сжатых кулаков. До руки Чана, вцепившейся в Хёнджина. — Отпусти, — говорит Хёнджин тихо. Но Чан уже не слушает. Хёнджин дёргается, пытаясь высвободиться и я вижу, как он морщится. Раненая рука. Чан этого не замечает или не хочет замечать. — Чан, — вырывается у кого-то из толпы. — Эй, успокойся! Я делаю шаг вперёд, сам не осознавая, что двигаюсь. — Хватит! — голос выходит громче, чем я ожидал. Они оба замирают на долю секунды. Этого хватает, чтобы Минхо и ещё двое влетели между ними, разрывая хватку, отталкивая Чана назад. — Всё, — жёстко говорит Минхо. — Прекратите. Чан тяжело дышит. Глаза тёмные. Дикие. Хёнджин выпрямляется рядом со мной. Стоит слишком близко — плечо к плечу. Я чувствую его тепло и напряжение. Чан смотрит на нас обоих. — Это не конец, — бросает он хрипло. Он отступает, позволяя себя увести, но взгляд не отрывает от Хёнджина. Музыка где-то снова включается, будто кто-то пытается заклеить трещину звуком. — Поехали домой, — говорит Хёнджин. — Ты за рулём. Я моргаю. — Конечно, — отвечаю я слишком быстро… и только потом понимаю, что улыбаюсь. А так — изнутри. Как будто кто-то только что сказал мне: я тебе доверяю. Я сажусь за руль. Руки ложатся на него автоматически. Хёнджин садится рядом, закрывает дверь, и внутри сразу становится тише. Мы едем молча. Дорога ровная, почти пустая. Фары вырезают из темноты узкую ленту асфальта, и я держу скорость ниже обычного не потому что боюсь, а потому что не хочется ломать этот момент. Я чувствую его взгляды. Как будто он проверяет здесь ли я, настоящий ли, не исчез ли после всего. — Прости, — говорю я наконец, не глядя на него. — Мне нужно было найти Джисона, а не сесть самому. Хёнджин не отвечает сразу. — Всё равно бы Чан увидел, — говорит он спокойно. Я киваю. Наверное, он прав. Тишина возвращается, но уже другая — не неловкая, а осторожная, как будто мы оба выбираем слова. Я сжимаю руль чуть сильнее, потом всё-таки решаюсь. — А Сынмин… — начинаю я и замолкаю, подбирая тон. — Он кто тебе? — Мой младший брат. Слова звучат просто. — Я не знал, что у тебя есть брат, — говорю я тихо. — Не многие знают, — отвечает он. Потом, после паузы, добавляет: — И сестрёнка тоже. Я удивлённо приподнимаю брови и наконец поворачиваю к нему голову. Мне почему-то становится теплее от этого знания. Как будто кусочек пазла встал на место. — Ты… про них не говоришь, — осторожно замечаю я. — Я о них не хочу много говорить, — добавляет Хёнджин после паузы. Голос ровный, но в нём что-то закрытое. — Я не хочу, чтобы Чан нашёл его. Я снова киваю. — А что с рукой? — спрашиваю я осторожно, глядя на дорогу. — Захлопнули мне дверь, — отвечает он. — Прежде чем я сел за руль. Я хмурюсь, но ничего не говорю. Просто сильнее сжимаю руль. Захлопнули. Это было намеренно? Я бросаю короткий взгляд на него. Он смотрит в окно, челюсть напряжена, плечо чуть подано вперёд — как у человека, который привык держать удар и не жаловаться. Я снова перевожу взгляд на дорогу и сбавляю скорость ещё на пару километров. Я ждал вопроса. Где ты так научился водить? С каких пор? Ты что, скрывал это всё время? Но он не спрашивал. И это было… странно. Непривычно. Обычно он другой. Колючий и контролирующий. А сейчас — нет. Меня это сбивало и вдруг я поймал себя на том, что мне хорошо. Не напряжённо. Не на нервах. Просто… комфортно. Почему? Это из-за поцелуя? Мысль всплыла сама, против воли. Я тут же мысленно отмахнулся от неё, как от чего-то опасного. Нет. Не думай. Утро будто ничего не знает о ночи. Форма. Рюкзак. Коридоры школы. Слишком обычные, чтобы в них помещались гонки, поцелуи и крики под фарами. Хёнджина нет. Сэм отвёз его в больницу так сказала мама. Приедет с опозданием. Джисон находит меня у шкафчиков — как по расписанию. Улыбка широкая, глаза блестят. — Ты вчера был крут, — смеётся он. — Прямо вау. Я фыркаю, стараясь выглядеть равнодушным. — И ты, оказывается, знаешь о гонках? — Не совсем, — он пожимает плечами. — Но да, я быстрый. Поэтому родители мне не купят машину. Он надувается демонстративно, и я не выдерживаю — улыбаюсь. Мы идём по коридору, и я вдруг чувствую это: Взгляды и шёпот. — Это он. — Сводный брат Хёнджина… Я замедляюсь. — Как… — начинаю я и замолкаю. — Как они узнали? Джисон смотрит на меня чуть виновато. — Это из-за вчерашнего вечера, — говорит он. — Ты был слишком… заметный. Чёрт. — Хёнджину это не понравится, — тихо говорю я. — Да не обращай на него, — отмахивается Джисон. Я останавливаюсь. — Мне нужно перед ним извиниться. Джисон замирает и медленно поворачивается ко мне. — С каких пор ты уже… — он щурится. — такой... мягким к нему? Я выхожу из туалета и почти сразу натыкаюсь на него. Хёнджин стоит в коридоре, прислонившись к стене. Форма небрежно сидит на плечах, лицо спокойное, будто ночи вообще не было. Только рука. Забинтованная слишком заметная. У меня внутри что-то ёкает. — Слушай… — начинаю я и тут же запинаюсь. — Прости. За все эти сплетни. Он смотрит на меня пару секунд, будто не сразу понимает, о чём я. — Какие сплетни? — Ну… — я неловко пожимаю плечами. — Что мы сводные. Что я… с гонок. Что... — Неважно, — перебивает он спокойно. — Забудь про правила. Я моргаю. — Что? Я не успеваю ни спросить, ни отступить — он делает шаг вперёд и заводит меня обратно в туалет, мягко, но уверенно. Дверь закрывается за нами. — Хёнджин, ты что… — я иду спиной назад, почти спотыкаясь, сердце колотится так, что кажется, его слышно. Он останавливает меня, когда я упираюсь спиной в раковину. Я поднимаю на него взгляд — и в этот момент он нежно дотрагивается до моего подбородка. — Ты извиняешься за то, что тебя обсуждают? — спрашивает он тихо. — Это не твоя проблема. Что со мной происходит?  Я не могу больше отступать — не хочу. Это всё кажется странным и пугающим, но почему-то в этом нет ничего противного или отталкивающего. Напротив, я зыбко наслаждаюсь этим ощущением, хотя мы же братья… сводные. Дыхание Хёнджина смешивается с моим. Шумное, неровное, сбитое — будто мы оба после долгого бега. Он прижимается ближе, и его носик касается моего. Это такое крошечное, невесомое движение, но у меня перехватывает дыхание. — Не понимаю, что со мной? — вырывается у него чуть слышнее шёпота. — Это неправильно, — мелькает в голове единственная мысль, вслух она звучит словно попытка удержаться за остатки прежней реальности. — Да… неправильно, — шепчет Хёнджин, и в голосе такая же растерянность. Но мы тянемся друг к другу – упрямо, беспомощно, жадно. Почему это происходит? Почему мне так нужно, чтобы его губы оказались рядом? Последняя попытка совладать с чувствами терпит поражение, и вот — мы целуемся. Неловко, с паузами и немного неуклюже. Дверь распахивается резко. Мы успеваем отстраниться — слишком быстро, почти синхронно, будто репетировали. Между нами остаётся пустое пространство, но воздух всё ещё тяжёлый, тёплый, неуспевший остыть. В туалет влетает ученик. Он явно спешит: слегка согнут, руки прижаты к животу, лицо перекошено от концентрации. Он даже не смотрит на нас — его цель одна. — Чёрт… — бормочет он на ходу и ныряет в кабинку. Дверь захлопывается. На секунду тишина. А потом мы тихо смеёмся. Из кабинки раздаётся раздражённый голос: — Не смешно! Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться сильнее, и отворачиваюсь. Сердце всё ещё колотится. Хёнджин смотрит на меня уже иначе. Спокойнее. Но в глазах всё ещё остаётся тот же отблеск. Он наклоняется, легко, почти невзначай, и взъерошивает мне волосы. Он улыбается. А потом разворачивается и уходит, оставляя за собой тишину и ощущение, будто что-то важное только что произошло и уже никуда не денется. До конца занятий Джисон не сводит с меня взгляда. Я ловлю этот взгляд раз в третий раз и наконец сдаюсь. — Ты витаешь, — шепчет он, наклоняясь ко мне, пока учитель что-то пишет на доске. — Что-то случилось хорошее? Я моргаю. — Ничего, — отвечаю автоматически. Джисон приподнимает бровь. Улыбка у него такая, которую невозможно обмануть. Я вздыхаю и смотрю в окно. На двор. На небо, которое вдруг кажется светлее, чем утром. — Мне кажется… — говорю я тише, подбирая слова, — мне здесь уже нравится. Он замирает. — Здесь это где? — шепчет он. — В школе? В городе? Или… Я не договариваю. И он это чувствует. — А-а-а, — тянет Джисон и расплывается в улыбке. — Всё понятно. — Ничего тебе не понятно, — шепчу я, толкая его локтем. — Очень даже понятно, — он смеётся беззвучно. — Ты так не говорил, когда тебе просто нравилось место. Я открываю рот, чтобы возразить — и закрываю. Потому что он прав. Я снова смотрю вперёд, но мысли уезжают совсем в другую сторону. К улыбке, от которой до сих пор тепло где-то под рёбрами. И впервые за долгое время я думаю не «как бы поскорее отсюда уехать», а: а что, если я правда остаюсь? Джисон перестаёт улыбаться. — Но вы сводные, — говорит он уже тише. — Не забывай об этом. Я напрягаюсь. Слова задевают — не больно, но точно. — Но не кровные, — отвечаю я быстро, как будто защищаюсь. Он вздыхает и откидывается на спинку стула, глядя не на меня, а куда-то в сторону. — Феликс… — начинает он осторожно. — Подумай о маме. И вот это попадает точно. — Я думаю, — говорю я тихо. — Правда думаю. — Тогда думай дальше, — так же тихо отвечает Джисон. — Потому что иногда «не кровные» это не аргумент. А «семья» не формальность. Я опускаю взгляд на тетрадь. Буквы плывут, я их не вижу. — Я не планировал, — говорю наконец. — Это не было… решением. — Я знаю, — он кивает. — Именно это и страшно. Звонок разрывает тишину. Ученики начинают собираться, шум возвращается, будто ничего серьёзного только что не было сказано. Я встаю, закидываю рюкзак на плечо. — А у тебя что с Минхо? — спрашиваю я тихо, будто между прочим. Он хмыкает и пожимает плечами слишком небрежно. — Ничего. Я смотрю на него. — Но вы были. Джисон вздыхает и опирается локтями на парту. — Были, — признаёт он. — И это как раз проблема. — Он тебе всё ещё важен? Тишина длится чуть дольше, чем нужно. — Да, — говорит он наконец. — К сожалению. — Тогда не давай мне лекций, — говорю я мягко. — Мы в одинаково дурацком положении. Он смотрит на меня пару секунд… и смеётся. Телефон вибрирует. Остин:Ты мне изменял? Изменял? У меня внутри что-то резко вспыхивает — не болью, а злостью. Горячей, резкой, почти обидной в своей наглости. Какого чёрта — я изменял? Это он целовался с моей лучшей подругой. Пальцы сжимаются вокруг телефона. Снова смотрю на экран ещё секунду. Имя Остина всё ещё светится, как будто имеет право. Я нажимаю на профиль. Его в чёрный список. Экран подтверждает действие — коротко, сухо. И всё. Телефон становится вдруг легче в руке. Как будто я наконец выкинул что-то тяжёлое, что таскал с собой слишком долго. Мы выходим из школы вместе с Джисоном. День уже клонится к вечеру, воздух прохладный, шумный машины, голоса, жизнь, которая идёт дальше, будто ничего не перевернулось внутри меня за последние сутки. — Феликс. Я вздрагиваю, услышав своё имя. Хёнджин стоит чуть в стороне, у машины. Джисон смотрит на меня, потом на него и всё понимает. — Ну давай, я пошёл, — говорит он, закидывая рюкзак на плечо. — И помни насчёт Хёнджина. — Да, — отвечаю я. Он уходит, а я подхожу ближе. В голове автоматически складывается картинка: поедем домой. Я уже открываю рот, чтобы спросить, кто за рулём, но Хёнджин опережает меня. — Поедем не домой, — говорит он и улыбается. Не широко. Так, как улыбается, когда что-то задумал. — Кое-куда. Я моргаю. — Куда? — Увидишь, — отвечает он просто и открывает мне дверь.