Черта между нами. (Моя вина).

Для меня дорога казалась долгой. День был ясный, почти обманчиво спокойный. Солнце ложилось полосами на лобовое стекло, асфальт тянулся ровной серой линией, а за окнами мелькали уже не городские вывески, а поля, заправки, редкие дома. Сеул остался где-то позади. Я несколько раз смотрел на дорожные знаки, потом на Хёнджина. Он сидел расслабленно, одной рукой держал руль, другой лениво постукивал по нему, словно ехал по знакомому маршруту. — Скажи уже, куда мы едем, — нарушаю я тишину. Он не сразу отвечает. Только чуть сильнее прищуривается, глядя на дорогу. — Потерпи. — Хёнджин, мы реально далеко уехали, — говорю я, снова глянув в окно. — Это уже не «по пути». — Это и есть идея, — спокойно отвечает он. Я усмехаюсь, но без веселья. — Мы Сеул проехали. Он бросает на меня короткий взгляд и улыбается — так, будто я только что подтвердил что-то очевидное. — Знаю. — Ты вообще собирался меня предупредить? — спрашиваю я, уже не скрывая подозрения. Хёнджин молчит пару секунд. Машина ровно идёт вперёд, шины тихо шуршат по асфальту. — Если бы предупредил, — говорит он наконец, — ты бы согласился? Я открываю рот… но закрыл. Он усмехается, уже не глядя на меня. — Вот именно. Я откидываюсь на спинку сиденья и снова смотрю в окно. Я, кажется, задремал. Не крепко так, между. Когда мысли ещё где-то рядом, а тело уже решило отдохнуть. Меня вырывает из этого состояния не звук, а ощущение остановки. Машина больше не едет. Я моргаю, приподнимаю голову и смотрю в окно. Дом. Небольшой. Скромный. Ни высоких заборов, ни пафоса. Аккуратный двор, простые ворота, свет в окнах — тёплый, дневной. — Мы приехали, — говорит Хёнджин. Я зеваю и оглядываюсь, пытаясь понять, куда именно. — Хм… — тяну я. — И что мы будем делать в этом доме? И чей он вообще? Он глушит двигатель и поворачивается ко мне. — Ночуем здесь. Я резко выпрямляюсь. — Что? — Успокойся, — добавляет он спокойно. — Наши родители в курсе. — А? Слово выходит глупо. Очень. Я чувствую, как лицо начинает предательски гореть. Ночуем? Это… как? В каком смысле? Не рано ли? Не слишком ли быстро? В голове мелькает тысяча мыслей сразу, и ни одна из них не выглядит адекватной. Хёнджин смотрит на меня пару секунд, явно читая всё это по лицу. Потом тихо смеётся. — Ты чего так покраснел? — спрашивает он. — Я просто… — начинаю я и замолкаю, понимая, что лучше вообще не продолжать. Он качает головой, всё ещё улыбаясь. — Моя мама живёт здесь. Я замираю. — …А. И сразу становится стыдно. Он чуть наклоняется вперёд, будто собираясь с мыслями. — Давай прежде чем выйти поговорим, — говорит он. Я моргаю. — Да? — Как зайдём… — начинает он медленно, — не будь таким. Я хмурюсь. — Каким? — Любопытным, — уточняет он. — И лучше не задавай лишних и глупых вопросов. Не дави на Сынмина. Я сразу киваю. — Я понял. Он будто выдыхает, но тут же продолжает: — Я хотел бы рассказать о нём. Правда. — Он на секунду опускает взгляд. — Но не могу. Я обещал ему... ну как объяснить тебе? Ты должен понять сам, — отвечает он спокойно. — Потому что это не моя история целиком. Я молчу. — И ещё, — добавляет он, уже тише. — Не удивляйся тому, что услышишь. Окей? В его голосе нет угрозы. Только просьба. — Окей, — отвечаю я после паузы. Он смотрит на меня внимательно, будто проверяет, можно ли мне доверять в этот момент. Потом кивает. Я уже тянусь к ручке двери, когда он останавливает меня. — Подожди. Я замираю и оборачиваюсь. — Давай поговорим… — он делает паузу, будто слово застряло, — о нас. Сердце будто спотыкается. Я не перебиваю. Просто слушаю. Он не смотрит на меня сразу. Смотрит куда-то перед собой, на двор, на дом, словно так проще говорить честно. — Мы сводные, понимаешь, да? — Да, — отвечаю я тихо. — Я не должен был тебе помогать с тем поцелуем, — говорит он наконец. — Я правда думал, что это всего лишь… момент. И что пройдёт. Он усмехается коротко. — Чёрт, — выдыхает он. — А теперь это не выходит у меня из головы. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от страха — от узнавания. Потому что у меня… так же. — Я никогда не целовался с парнями, — признаётся Хёнджин тихо. — С тобой это… Он не заканчивает. Я чувствую, как у меня внутри всё замирает, и подхватываю: — …ошибка? — Нет, — отвечает быстро. Потом хмурится. — Да… — выдыхает и тут же качает головой. — То есть нет. Я просто не понимаю, как это классифицировать. По всем правилам это неправильно. По ощущениям… — он замолкает, подбирая слово. — По ощущениям всё иначе. Я киваю. Медленно. — У меня так же. Мы сидим рядом, слишком близко, но не касаемся друг друга. И в этом «не касаемся» больше напряжения, чем в любом прикосновении. — Ты правда слишком хороший для всего этого, — говорит Хёнджин, не глядя на меня. — А я… не самый надёжный вариант. — Не начинай, — тихо прошу я. — Я просто честен. У меня всегда всё… быстро. С девушками. — Мне не нужно резюме, — отвечаю я. — И оправдания тоже. Он на секунду молчит. — Тогда давай остановимся здесь. — Если это честно, — киваю я. — Да. Остановимся. Мы смотрим друг на друга дольше, чем нужно для «остановимся». Он наклоняется и целует меня в лоб бережно, будто ставит точку. — Пойдём, — говорит он и выходит. Мы заходим в дом. Едва дверь закрывается за нами, как по коридору раздаётся быстрый топот маленьких ног. — Бра-а-ат! К нам подбегает девочка совсем крошечная, года два, не больше. В пижаме, с растрёпанными волосами и сияющими глазами. — Ари, — выдыхает Хёнджин. Он тут же наклоняется, подхватывает её на руки и поднимает вверх. Девочка визжит от восторга, звонко смеётся, цепляясь за его шею. Смех такой чистый и лёгкий, что я невольно улыбаюсь, просто наблюдая за ними. Хёнджин прижимает её к себе, чуть покачивает. — Тсс, — шепчет он ей на ухо. — Где все? Позови папу. Ари серьёзно кивает, будто получила важное задание, и тут же вырывается из его рук. С тем же топотом она убегает куда-то вглубь дома. Хёнджин поворачивается ко мне. — Это Ари. — Ари… — повторяю я и чуть хмурюсь. — Я думал, она будет намного старше. Из комнаты выходит мужчина. Я напрягаюсь почти автоматически. Высокий, в домашней одежде, спокойный. Не выглядит ни чужим, ни настороженным. — Хёнджин. В его голосе радость. Простая, без лишних эмоций. И прежде чем я успеваю что-то додумать, они обнимаются. Коротко, по-свойски. Как люди, у которых всё давно проговорено. Я замираю. Стоп. Что? Никакого напряжения. Никакой неловкости. Всё… нормально. — Привет, — говорит мужчина, отстраняясь. — Давно не заезжал. — Да, — отвечает Хёнджин спокойно. — Как обычно. Он поворачивается ко мне. — Феликс, это Тэ Хун. Муж моей мамы. — Просто Тэ Хун, — добавляет он с лёгкой улыбкой. — Рад познакомиться. — Здравствуйте, — говорю я и тут же чувствую себя глупо за собственные предположения. — Мамы ещё нет? — спрашивает Хёнджин. — Хе Ин задерживается на работе, — отвечает Тэ Хун. — Будет позже. Имя звучит спокойно. Домашне. Я оглядываюсь по сторонам. Игрушки в углу, включённый телевизор, следы жизни, а не показного уюта. Хёнджин кивает мне вглубь дома. — Пойдём, — говорит он тихо. — Не стой у входа. Я делаю шаг вперёд, оглядываясь, и в этот момент из коридора появляется парень. Ровесник. Может, на год старше или младше — сложно сказать сразу. Домашняя одежда, растрёпанные волосы, усталый взгляд, но в движениях уверенность. Он останавливается, заметив нас. — Привет, — говорит он спокойно. — Привет, — отвечает Хёнджин. Они подходят друг к другу и пожимают руки. Перебрасываются парой фраз — негромко, будто это не для меня. О чём-то бытовом, коротком. Я стою рядом и просто наблюдаю, чувствуя себя немного лишним. Парень переводит взгляд на меня. — Оу, — усмехается он едва заметно. — Так вот ты какой, наш сводный брат. Хёнджин бросает на него предупреждающий взгляд, но без злости. Парень протягивает мне руку. — Сынмин, — произносит он просто. — Феликс, — отвечаю я и пожимаю его ладонь. Его рукопожатие уверенное, но без давления. Он смотрит прямо, внимательно, будто сразу пытается понять, кто я и зачем здесь. — Ты умеешь готовить? — вдруг спрашивает Сынмин. Я даже не сразу понимаю, что вопрос адресован мне. — Извини, что? — переспрашиваю я. — Отлично, — кивает он так, будто я уже согласился. — Тогда давай, помогай на кухне. И, не дожидаясь ответа, разворачивается и идёт в сторону кухни. Я моргаю ему вслед. Ну и… это было нагло. Я перевожу взгляд на Хёнджина. — Он такой, — говорит он почти извиняющимся тоном. — Хочешь, я… — Нет, — перебиваю я и выдыхаю. — Справлюсь. Я делаю шаг следом за Сынмином, чувствуя на спине взгляд Хёнджина. В этом «справлюсь» больше упрямства, чем уверенности, но отступать уже поздно. Кухня оказывается простой, но уютной. Сынмин уже открывает шкафы, двигается уверенно, как человек, который тут главный. Я стою у стола и борюсь с морковью так, будто она мой личный враг. Тёрка скользит, морковь упрямо вырывается из пальцев, а я уже пару раз ловлю себя на мысли, что сейчас точно сотру себе кожу раньше, чем доберусь до салата. — Аккуратнее, — бросает Сынмин, даже не оборачиваясь. — Я аккуратен, — бурчу я и тут же едва не роняю тёрку. Я поднимаю взгляд… и замираю. У Сынмина ногти разноцветные. Не идеально, не ровно — где-то лак уже стёрся, где-то цвет налез на кожу. Детские цвета. Яркие. — Ты… — начинаю я и замолкаю. Он замечает мой взгляд. — С Ари играл, — говорит просто. — Она «красила». Я улыбаюсь сам собой и снова принимаюсь за морковь. Теперь уже медленнее и осторожнее. В этот момент на кухню заходит Тэ Хун. Он окидывает взглядом стол, мои мучения с тёркой и Сынмина у плиты. — Ты что, Феликса заставляешь готовить? — удивлённо спрашивает он. — Нет, — тут же отвечает Сынмин. — Он помогает. Тэ Хун хмыкает. — То, что осталось от обеда, вообще-то планировалось на ужин. Сынмин резко оборачивается. — А почему ты мне раньше не сказал? — Я говорил, — спокойно отвечает Тэ Хун. — Нет! — возражает Сынмин почти возмущённо. — Говорил же. — Не говорил! Я стою между ними с морковкой в руках и тихо смеюсь, не вмешиваясь. Тэ Хун качает головой и уходит, бросив напоследок: — Ладно, разберитесь сами. Сынмин фыркает и возвращается к плите. Я снова берусь за тёрку и вдруг ловлю себя на мысли, что мне… очень тепло. К ужину в доме становится шумнее. До этого Ари успела превратить меня в клиента парикмахерской. Я даже не заметил, в какой момент оказался на полу в гостиной, пока она с важным видом что-то лепетала и тянула мои волосы в разные стороны. — Сиди, — строго сказала она мне. — Красиво. В итоге на моей голове оказалось несколько хвостиков, неровных, разной высоты. Я видел своё отражение в тёмном экране телевизора и уже собирался попросить пощады, когда услышал смешок. Хёнджин. Я поднял голову и замер уже от смеха. На его волосах красовался бантик. Маленький, розовый. Ари явно считала, что образ нужно довести до конца. — Не смей снимать, — предупредил я. — Даже не собирался, — буркнул он, но уголки губ дрогнули. В этот момент входная дверь хлопнула. — Я дома. Голос спокойный, усталый, тёплый. Я даже не успел ничего понять, как Хе Ин появилась в коридоре… и сразу остановилась. Её взгляд прошёлся по комнате. По Ари. По мне — с хвостиками. По Хёнджину — с бантиком. Тишина длилась ровно секунду. — …Хёнджин? Он выпрямился мгновенно. — Привет, мам. — Что происходит? — она моргнула. — Почему у тебя… — она указала на бантик, — это? — Творческий вечер, — сухо сказал он. Хе Ин перевела взгляд на меня. — А ты… — она прищурилась. — Ты Феликс, да? — Да, — ответил я и тут же почувствовал, как Хёнджин делает шаг ближе, словно прикрывая. Её вопросы сыпались один за другим, без злости с живым, материнским интересом. — Мам, — вмешался Хёнджин. — Дай ему хоть вдохнуть. — Я просто спрашиваю, — она улыбнулась, но взгляда с меня не сводила. — Давай сначала поужинаем, а потом ты его допросишь. — Допросишь, — повторила она с усмешкой. — Хорошо. Он аккуратно взял меня за локоть и почти незаметно увёл в сторону, подальше от её внимательных глаз. — Ты в порядке? — тихо спросил он. — Более чем, — шепнул я. За ужином было шумно и живо. Разговоры накладывались друг на друга, кто-то что-то вспоминал, кто-то смеялся, Хе Ин что-то рассказывала Тэ Хуну, он отвечал, Сынмин периодически вставлял короткие комментарии. Я в основном молчал. Иногда отвечал на вопросы — коротко, без лишнего, но никто не давил. Меня не вытаскивали в центр внимания, и это было… приятно. Сынмин сидел рядом с Ари и терпеливо кормил её. — Открой рот, — сказал он спокойно, поднося ложку. Ари упрямо мотнула головой. — Не хочу! Сынмин вздохнул, но без раздражения. — Тогда папа не почитает сказку на ночь. Я машинально посмотрел на Тэ Хуна. Но он не отреагировал и даже не повернул голову. Продолжал разговор, будто это слово — папа — для него совершенно нормально и не требует пояснений. Сынмин тем временем спокойно ждал. Ари посмотрела на него, на ложку… и всё-таки открыла рот. — Вот, — тихо сказал он. — Умница. Хёнджин смеялся над чем-то, что сказал Тэ Хун. Они легко перекидывались фразами, без напряжения, без осторожности. Видно было, что они хорошо ладят. Я поймал себя на мысли, что это совсем не похоже на то, как я общаюсь с Сэмом. После ужина Сынмин меня позвал. — Пойдём, — кивнул он мне. — Тут переночуешь. Его спальня была простой: кровать у стены, письменный стол, пара книг, ничего лишнего. Он быстро и уверенно сменил бельё, будто делал это на автомате. — Ничего не трогай, — сказал он, не поднимая взгляда. — Не буду, — ответил я сразу. Он наконец посмотрел на меня. — И дверь запирай. Ари может зайти. Она знает, что нельзя, если закрыто… но всё равно. Я усмехнулся. — Интересно, что она вообще понимает в этом возрасте. — Ага. Он поправил подушку, отступил на шаг, будто проверяя результат, и взял куртку. — А ты будешь где? — спросил я. — Я поеду ночевать к другу, — ответил он спокойно. — К АйЕну. — Понятно. Сынмин наклоняется к тумбочке и что-то быстро ищет в верхнем ящике. Мой взгляд сам тянется к поверхности и цепляется за фотографию. Ари у него на руках. Маленькая, сонная, прижавшаяся щекой к его груди. — Похоже, ты у неё главный человек, — говорю я негромко. — Любимчик. Сынмин замирает. Ящик тихо закрывается. Он не сразу поворачивается, будто даёт себе секунду. — Ты с ней… — добавляю я, чувствуя, что слова выходят осторожнее, чем обычно. — Очень бережно. Он наконец оборачивается. Лицо спокойное, но в глазах что-то плотное, взрослое. — Потому что она моя дочь. Я моргаю. Слова не бьют — они оседают. — Прости, — выдыхаю я, почти автоматически. — Я не знал. — Ничего, — говорит он. — Обычно никто не знает. Он смотрит на фотографию, но не берёт её. Просто стоит рядом, будто это не предмет, а часть воздуха. — И не сразу понимают, — добавляет он тише. Я киваю. В горле сухо. Он берёт то, что искал, и идёт к двери. Я всё ещё сидел на кровати, не двигаясь. Мысли метались слова Чана на гонке, Хёнджин просил не давит, всё путалось в голове. Дверь тихо скрипнула. — Где папа? Я поднял взгляд. Ари стояла в проёме, маленькая, сонная, с игрушкой в руках. — Он… — я запнулся. Она секунду подумала, потом сказала: — Сказку. — Хочешь, я почитаю? — предложил я осторожно. Ари посмотрела на меня внимательно, потом кивнула. — Да. — Тогда ложись, — сказал я мягко. Она забралась на кровать и устроилась под одеялом, а я потянулся к книге, чувствуя, как напряжение внутри постепенно отпускает. — Вот эта книга? — шепчу я, показывая обложку. Ари кивает, уже зевая. — Да. Я читаю тихо, медленно, стараясь не спугнуть сон. Она сначала внимательно слушает, потом всё чаще моргает, пальцы сжимают край одеяла… и в какой-то момент дыхание становится ровным. Ари засыпает. Я осторожно закрываю книгу и пару секунд просто сижу рядом, не двигаясь. Потом аккуратно встаю. Надо отнести её в кроватку. Я тихо выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, туда, где, кажется, Хёнджин. Но, подходя к лестнице, замедляю шаг — голоса доносятся отчётливо. Я не собирался подслушивать. Правда. — Чан вышел, мам, — говорит Хёнджин негромко. — Поэтому я и приехал. Хотел сказать лично. Чтобы ты была готова. — Я чувствовала, — отвечает Хе Ин после короткой паузы. — Вещи такие не возвращаются без шума. — Может, уже пора сказать ему про Ари? — осторожно вмешивается Тэ Хун. Хёнджин резко выдыхает. — Сказать и что дальше? — спрашивает он. — Ты правда думаешь, он примет то, из-за чего вообще всё случилось? — Он не знал, — спокойно говорит Тэ Хун. — Про беременность. — Я не хочу, чтобы Сынмин снова оказался крайним, — говорит Хёнджин. — Он и так страдал достаточно. Я шагнул назад, почти бесшумно, стараясь исчезнуть так же тихо, как и появился. Но половица предательски скрипнула. — Феликс? Я вздрогнул. Хёнджин уже стоял рядом. Он подошёл быстро, но без резкости, будто и не собирался ловить — просто оказался здесь раньше, чем я успел уйти. — Я не хотел… — начал я сразу, чувствуя себя неловко. Он смотрел внимательно, но не сердито. — Ничего, — сказал он спокойно. — Ты что-то хотел? Я на секунду замялся, потом выдохнул: — Ари уснула… не в своей кроватке. Он кивнул, будто это было самым обычным делом. — Понял. Пошли. Без лишних вопросов Хёнджин повернулся и пошёл по коридору. Я последовал за ним. Он открыл одну из дверей, маленькую комнату, сразу ясно: детская. Свет ночника мягко освещал стены. Полки с игрушками, аккуратная кроватка, маленькое одеяло с рисунками. Хёнджин осторожно взял Ари на руки. Она даже не проснулась — только чуть пошевелилась и уткнулась носом ему в плечо. Он двигался уверенно, бережно, как человек, который делал это сотни раз. Он уложил её в кроватку, поправил одеяло, на секунду задержал ладонь у её спины. — Спи, — прошептал он. Мы вышли так же тихо, прикрыв дверь. В коридоре он посмотрел на меня. — Спасибо, — сказал просто. Я кивнул. — Я узнал, что Сынмин — отец Ари, — сказал я тихо. Хёнджин не сразу ответил. — Конечно, подслушался… — он сделал паузу, — или он сам сказал? — Он мне сказал. Хёнджин медленно выдохнул и опустил голову. Плечи чуть напряглись, будто он пытался удержать что-то внутри. Я видел это слишком ясно, чтобы игнорировать. — Эй… — я шагнул ближе. — Ты что, плачешь? Мы сидели на полу в спальне, спинами опираясь о кровать. Холод от пола уже не чувствовался — только усталость и странное спокойствие после долгого дня. Хёнджин смотрел в потолок, сцепив пальцы на коленях. — Сынмин… — начал он не сразу. — Он был тем ещё парнем. Хуже меня, если честно. Я чуть повернул голову к нему. — Конечно, сейчас он не такой, — продолжил Хёнджин. — Ему просто пришлось слишком рано повзрослеть. Он замолчал на секунду, будто перебирая воспоминания. — В школе у него была соперница. Они постоянно соревновались: оценки, рейтинги, место в классе. Он бесился, если она была выше. Делал вид, что ему всё равно, но всегда знал её баллы. — И при этом она была… — он усмехнулся уголком губ, — тихой. Скромной. Очень умной. Не лезла вперёд, просто делала своё. Я напрягся ещё до того, как задал вопрос. — Сестра Чана? Хёнджин медленно кивнул. — Да. Она самая. Он выдохнул. — Её звали Юн Ха. — Юн Ха… — повторил я тихо. Хёнджин продолжает говорить не сразу. Его голос сначала ровный, но в нём уже слышится надлом. — Он терпеть её не мог, — говорит он глухо. — Постоянно задевал, язвил, издевался. Делал вид, что она его бесит. Хотя на самом деле… — он усмехается сквозь боль. — Он просто не знал, как с ней быть. Я молчу. Даже не дышу лишний раз. — А потом была школьная поездка, — продолжает он. — И они вернулись… безумно влюблёнными. Он опускает голову, пальцы сжимаются. — Потом Чан узнал, что Сынмин спит с его сестрой. Кто-то сказал ему, что это… — голос Хёнджина срывается, — что это ради забавы. Что Сынмин просто играет. Он резко втягивает воздух. — Чан взбесился. Он не слушал. Вообще никого. Он избил его… почти до смерти. Я чувствую, как у меня холодеют ладони. — А потом… — Хёнджин замолкает. Долго. Потом слова выходят тихо, будто он боится их услышать сам. — Потом Юн Ха погибла. Он закрывает лицо рукой. — Она… она просила спасти ребёнка, — шепчет он. Я слышу, как он всхлипывает. — Ари родилась слишком маленькой, — продолжает он, и голос уже дрожит. — Она была в инкубаторе. Вся в трубках. Такая крошечная, что… — он судорожно выдыхает. — Сынмин сначала даже не брал её на руки. Я сдвигаюсь ближе, не касаясь, просто рядом. — Он сидел рядом с этим стеклом и смотрел на неё часами, — говорит Хёнджин. — И каждый раз шептал, что ему жаль. Что он не успел. Что он всё исправит. Хёнджин плачет уже открыто. Плечи подрагивают, дыхание сбивается. — Он был ребёнком, — выдыхает он. — Мы все. Я обнял его, чтобы он почувствовал: он не один. — Мама с папой развелись, — продолжил он глухо. — Отец забрал меня к себе. Голос был ровным, но пустым. — Маме было трудно. Очень. Но она всё равно помогала Сынмину… держалась ради него. А потом появился Тэ Хун. Он замолчал. Долго. Я не перебивал. Просто оставался рядом. — Я хочу защитить Сынмина, — сказал он наконец. Тихо, но жёстко. — Что бы ни было. Я кивнул, хотя он этого не видел. — Тогда расскажи Чану про Ари, — осторожно сказал я. — Рано или поздно он узнает. Хёнджин резко покачал головой. — Нет, — ответил он сразу. — Ни за что. Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Почему? Он посмотрел на меня. — Потому что если Чан узнает… — он сглотнул, — он не пойдёт к Ари с раскаянием. Он пойдёт к Сынмину с яростью. Он отвернулся. — Я уже видел, что он делает, когда думает, что защищает семью. Второго раза я не переживу. Мы сидим молча ещё немного. Хёнджин проводит ладонью по лицу, стирая следы слёз, и криво усмехается. — Отлично… ты теперь знаешь, как я выгляжу, когда плачу. — Это просто слишком долго держал в себе. Он кивает, глядя в пол. — Да. Просто раньше… некому было сказать. Он осторожно кладёт голову мне на плечо. Я чувствую, как он выдыхает — глубоко, наконец по-настоящему. Наши руки находят друг друга сами, пальцы сцепляются. Через мгновение он выпрямляется, смотрит прямо. — Я сейчас скажу глупость, — предупреждает он. — Говори. Он делает паузу. — Я хочу тебя поцеловать. Не чтобы всё усложнить. Просто… потому что хочу. Можно? Я смотрю на него и понимаю, что ответа у меня давно нет — он уже случился внутри. — Можно. Я поцеловал его первым. Неловко пробираемся с пола к кровати, держась за руки. Хёнджин вдруг тихо спросил, почти шепотом, и мне пришлось прислушаться: — Ты уже это делал… с Отисом? Я почти усмехнулся, скорее по привычке скрывая смущение: — Нет. Не Отис, а Остин. — Аа… Нам обоим, кажется, не хватает воздуха. Но я от него не отстраняюсь, наоборот держу немного крепче. — Ты хочешь меня? Ты просил… — Поцелуй, да. Прости. Давай только поцеловаться. Я киваю, тянусь к нему ещё раз, его рука осторожно касается мою спину, и я чувствую это касание всем телом. Ещё один поцелуй долгий. Я думаю не о поцелуе даже, а о нём: как он немного дрожит, как пахнет его кожа. Весь этот вечер — одна долгая минута откровения. Мне не нужно торопиться. Мне страшно делать что-то не так.