Общий знаменатель

Последнее время Салам ее беспокоил. Он куда-то регулярно ездил и ничего не объяснял. А еще готовил в космических масштабах: они столько не съедали, даже с учетом того, что Куликова относила кое-что домой для сына Никиты. Но приготовленное все равно исчезало. Лариса никогда не была уверена в себе и по жизни славилась мнительностью. Особенно эти качества обострились после болезненного развода с отцом Никиты. Потому, глядя на поведение Гафурова, Куликова по-тихоньку начинала думать, что проблема в ней. И, наконец, не выдержала: — Саламчик, — осторожно начала, — а ты ничего не хочешь мне рассказать? Он пожал плечами: — Не знаю, — честно посмотрел Ларисе в лицо. — О чем? У него был такой открытый взгляд, что сомнения стали комом в горле. — Ларисочка? Кажется, она молчит уже слишком долго. — У тебя, — замялась, — появились какие-то дела? — Появились, — Гафуров смутился. — Я скажу, ты только не смейся. У Куликовой отлегло. Какой же все-таки хороший этот милый доктор Салам Магомедович. — Не буду смеяться. Честно-честно. Салам набрал в грудь воздуха и на одном дыхании сообщил: — Я к преподавателю по речи хожу заниматься, мне Григ подсказал. Лариса запуталась: — Григ Сандрович? Преподаватель? Что?.. — Он же из Батуми, — напомнил Гафуров. — У него тоже акцент был, сильный. Он с ней занимался, чтобы чисто говорить. Я теперь тоже занимаюсь, — Салам неловко улыбнулся. — С ней? — Куликова услышала свое. Гафуров укоризненно покачал головой: — Лариса Николаевна, как не стыдно, — она покраснела, и Салам уточнил. — И вообще — Аделаиде Витольдовне восемьдесят два года. Куликова вытаращилась, обработала информацию и захохотала. Гафуров тоже засмеялся. Они обнялись. Когда успокоились, Лариса спросила: — А дорого берет? — Дорого, — с нарочитой серьезностью сказал Салам. Сделал театральную паузу и покаялся. — Едой. — То есть? — они продолжали обниматься. — Оказалось, Аделаида Витольдовна очень любит восточную кухню. Я раз в неделю привожу сразу на несколько приемов. Каждое занятие не навозишься. — А занимаешься ты?.. — Два-три раза в неделю, в зависимости от смен. Но, кажется, результата особо нет пока, да? Куликова напрягла память, вспоминая, как Гафуров разговаривал раньше: — Ну почему же. Мне кажется, что есть. Я просто к голосу твоему привыкла, да и акцент никогда не смущал. А еще ты с нами постоянно общаешься, речь все равно понемногу меняется. Это же длительный процесс. Салам поцеловал Ларису в щеку: — Аделаида Витольдовна тоже так говорит. Куликова вернула поцелуй: — Правильно говорит. Ты же всю жизнь разговаривал определенным образом, переучиваться всегда сложно. Сложнее, чем учиться с нуля. Но, если тебе это нужно, у тебя обязательно получится, — попыталась приободрить. Гафуров обнял Куликову еще крепче: — Спасибо. Аделаида Витольдовна еще посоветовала себя записывать. Но я пока боюсь, — вздохнул. — Я бы тоже боялась. Если что, зови, попробуем вместе.

***

Марго и Андрей не знали, что их поездка в Москву затянется. Они планировали совместить приятное — Маринин день рождения, с полезным — командировкой. Но та завершилась преждевременно, уступив место больничному. Владелец журнала был, конечно, в ужасе, но за драгоценных сотрудников переживал, потому запретил им любые попытки включаться в рабочий процесс. — Ничего не знаю, — отрезал. — Никакой работы, пока окончательно не выпишут. — Борис Наумыч! — попыталась поспорить Реброва. — Не БорисНаумничай, — начальник был непреклонен. — Справимся. Если ты не забыла, я сам этот журнал начинал, когда ты еще под стол пешком ходила. Тряхну стариной. В общем, пришлось Марго и Андрею бить баклуши за счет работодателя. И если Калугин к этому отнесся философски, то трудоголичная Реброва скучала. Гулять, читать и смотреть в экран было нельзя. Долго спать — ввиду сломанных ребер — оказалось неудобно. И это еще Марина навещала их почти каждый день и пару раз отвозила в Склиф на осмотры. Реброва, запомнившая совет Барбарина, всегда брала с собой очки. На остальное же время она нашла себе единственное доступное развлечение. И имя ему было Еда. — Что на этот раз? — вместо приветствия поинтересовалась Нарочинская, заходя в номер. — Чем воняет? — поморщилась. Денек выдался аховый. Как Куликова и предсказывала — на операцию прилетела министерская птица. На два часа раньше, с предварительной инспекцией, поэтому на обед Марина не успела. Птица выклевала весь мозг, затем то же самое сделало птицыно начальство. И это при том, что операция прошла в штатном режиме. Сейчас Нарочинская хотела есть, но не настолько, чтобы вдохновиться друзьями, жующими неведомо что. — Ты ничего не понимаешь, — парировала Марго. — Это вьетнамская кухня. — Это вкусно, несмотря на запах, — поддержал Андрей. — Да? — усомнилась Марина. — А пахнет так, словно кто-то умер, — посмотрела на вытянувшееся лицо подруги, но мысль закончила, — и разложился. Реброва под смех Калугина кинула в нее салфетками, но те не долетели. — И тебе приятного аппетита. Будешь? — кивнула на блюдо. Нарочинская скривилась. — Ну и ладно, нам больше достанется. А суши тебе я заказала, минут через пятнадцать приедут.

***

Андрей после операции много спал, но это было объяснимо. — Хоть кто-то из нас выспится, — говорила Реброва. Только непонятно, кого больше успокаивала — Калугина, Марину или саму себя. Уснул Андрей и сейчас, поэтому подруги ушли в другую комнату. — Ладно, что мы все обо мне да о Калугине? Ты сама как? — посреди разговора спросила Марго. Нарочинская повела плечом: — Ничего нового. — Да ну? — Реброва состроила умильную мордашку. В сочетании с заживающей губой и пожелтевшим синяком выглядело это особенно интересно. — Ну да, — подруга смотрела на нее ну очень выразительными глазками, и Марина вскинула брови. — Что? — А с каких это пор, я стесняюсь спросить, хирурги с модельной внешностью, опекающие тебя со всех сторон, это «ничего нового»? Нарочинская на секунду-другую зажалась. А потом подумала, что кому как не Марго знать: — Да вот на опеке все и заканчивается. Лучше бы и не начиналось. — Почему? — Потому. — Исчерпывающе, — оценила Реброва. И начала играть в свою любимую игру «Угадайку». — Он что, женат? — В разводе. — У него просто кто-то есть? — Вроде нет. — Курит, пьет? — Марго наморщила лоб. — Хотя нет, ты же сама куришь. — Курю, — с вызовом согласилась Марина. — А он не курит. И даже не пьет. Реброва говорила быстро. Очень быстро. Иногда быстрее, чем думала, что для журналиста, между прочим, было крайне пагубной привычкой: — И здоровеньким помрет, — получила испепеляющий взгляд и почти физически почувствовала, как на лбу появляется дырка, через которую начинает проветриваться серое вещество. — Проехали. Так, на бесячего типа Барбарин не похож, — продолжила анализ. — На закомплексованного ущемленца, который будет самоутверждаться за твой счет или что-то запрещать, тоже. Нарочинская слушала рассуждения и все больше ощущала себя идиоткой. А еще раздражалась — то ли на себя, то ли на Грига, то ли на них обоих. Далась она Барбарину! Других женщин, что ли, нет? «— Вы можете пригласить кого-нибудь другого. — Могу. Но не хочу». — Серьезных болячек у него явно нет, — Марго все размышляла, — иначе бы врачом не работал. Он что, бомж с миллионными долгами? — Своя квартира с панорамными окнами. Реброва оживилась пуще прежнего: — Ты. Была. У него. Дома? — с каждым словом ее глаза становились все распахнутее и распахнутее. — Кошку кормила. — Чего? — Марго выпала в осадок. — Это он такой повод придумал? — Нет. Его на смене задержали, а у кошки корм закончился. Я живу недалеко, вот он и попросил, — Марина поймала еще неозвученный вопрос. — Там дом с консьержкой, у нее ключи. Реброва смерила ее недоверчивым взглядом: — Допустим. Но тогда я не понимаю. У него родственники неадекватные? — Взрослый сын. Абсолютно нормальный парень, ветеринаром работает. — В отца пошел, — задумчиво констатировала Марго. — Так, Нарочинская, у меня закончились версии. Колись. И не надо говорить, что ничего между вами не происходит. Я же вижу! Марина посмотрела ей в глаза, а по ощущениям — заглянула прямо в зрачки: — А что ты видишь? — Что он кругами вокруг тебя ходит. Заботится. Смотрит на тебя так…. — Как? — Да как Андрей на меня смотрит. И ты, Мальвинка, точно так же на своего Барбарина смотришь, когда думаешь, что никто не видит. А еще, периодически, вот так, — и Реброва изобразила поистине трагические глаза. Нарочинская усмехнулась: — И когда ж ты успела все разглядеть? Когда в истерике билась или когда на осмотре была? — Когда надо. Ты чего боишься-то? Вопрос не требовал ответа, потому что они обе этот ответ прекрасно знали. — Может с твоим Барбариным что-то и не то, но не попробуешь — не узнаешь, — Марго поймала готовность возразить. — А если всего бояться, можно запереться дома и умереть от тоски. Ты закопалась в своем одиночестве, Нарочинская. Построила башню, окруженную высоченным забором, и спряталась в ней. Охраняет эту башню дракон, причем этот дракон — ты и есть. Только ты себя этой защитой наоборот уничтожаешь. А быть может, и не только себя. Подруга, как всегда, видела ее насквозь. Но от этого впервые не стало легче. — Себя вспомни, пока Андрей не появился. Да и когда появился… — Я помню, — спокойно отреагировала Реброва. — Но если у меня появился Калугин, то почему у тебя не может появиться Барбарин? Марина снова не ответила. Марго изучила ее лицо: — В общем, дело твое. И я на твоей стороне всегда, ты знаешь. Но учти: терпение рано или поздно закачивается у любого. Даже у Калугина иногда заканчивается.

***

Маргарита Реброва и Андрей Калугин пробыли в Москве две недели. За это время их больничные еще не закрыли, но Марго и Андрей стали хотя бы минимально транспортабельными. Способными пережить поездку в поезде. — Спасибо еще раз за все, — уже на перроне поблагодарил Калугин. — Аккуратнее будьте, — Нарочинская улыбнулась. — Всенепременно, — пылко пообещала Реброва. И, сбавив тон, многозначительно добавила. — И ты будь… аккуратнее.