The Red envelope

Колёса велосипеда Майка мягко щёлкают, когда он останавливается. До дома еще полпути и редкие облака то и дело делают мягкий апрельский день прохладным. Он останавливается у края потрескавшегося асфальта и сбрасывает рюкзак с плеча. В захламленной сумке шуршат бумажки. Наверное, стоит ее прибрать. Там лежат вещи, которые он не выбрасывал... годами. Но, если честно, зачем? Она снова забьется, и... эй, да это же та записка от родителей, которая нужна была ему несколько... лет назад... Ага. Вот она. Его пальцы нащупывают толстый, мягкий и гладкий край конверта. Он слегка разбух от нескольких слоев бумаги внутри. Майк взвешивает его на ладони. Бумага глубокого, ярко-красного цвета, как тонкая полоска крови, выступающая из пореза бумагой, и она выделяется, как язычок пламени, в синеватых сумерках. Майк замирает, прежде чем вскрыть его. У него нет интуиции Уилла, ума Дастина или логики Лукаса, но что-то в этом конверте кажется важным. Он не может понять, что именно. Может, дело в смелых, аккуратных печатных буквах его имени на лицевой стороне или в ярком оттенке плотной бумаги. Что бы это ни было, что-то заставляет его замереть, прямо как тогда, в комнате Уилла, когда он впервые его увидел. Он чуть было прошел мимо, пока глаз не зацепился за свое имя. Он просовывает указательный палец в боковой шов и разрывает конверт по сгибу, оставляя за пальцем красные бумажные зубчики. Листы в линейку, аккуратно сложенные стопкой. Сзади приближается гул машины и он отталкивается вместе с велосипедом на несколько футов в сторону, под деревья. Мимо с грохотом проносится грузовик, волна горячего едкого выхлопа колышет бумаги в его руках. Это глупо, думает он, даже расправляя их. Я могу просто прочитать это дома. Вряд ли это так уж срочно. Но почему-то он не может ждать. В этом конверте что-то есть, что-то важное. Иначе зачем бы Уиллу оставлять его там, где Майк наверняка найдет, подписав его имя крупными буквами? Зачем ждать, пока он его сам заберёт, вместо того чтобы просто отдать? Или, еще лучше, почему бы просто не сказать? Раньше у них не было проблем с разговорами. С годами, когда говорить о действительно важном стало почему-то намного сложнее, чем в детстве. Но с Уиллом говорить легко. Уилл слушает. Уилл никогда не обвиняет его в чрезмерной реакции, не отмахивается от его вспышек, даже когда Майк прекрасно знает, что ведет себя глупо. Уилл и его внимательные глаза, которые не пропускают ни одной детали, его ум, его врожденная доброта. Уилл, который редко выражает мысли словами, предпочитая превращать их в искусство. Но это не рисунки, Майк уже понимает. Обратные тени от строчек за строчками рукописного текста проступают на оборотной стороне листов. Любопытство мощной, нетерпеливой волной сметает замешательство, он переворачивает листы и читает. 4/12/88

12 апреля 1988 года

19:55

Прошлой ночью. Всего лишь прошлой ночью. На полях набросок головы дракона. Майк касается пальцем кончика его морды. Майк, Ты мне нравишься. Уголки губ Майка кривятся в недоумении. Конечно он нравится Уиллу, они лучшие друзья. Было бы немного неловко обнаружить, что Уилл все это время его терпеть не мог. С чего начинать письмо такими словами? Ладно, я это сказал. У меня сердце колотится... Что? Это просто дурацкое письмо, а я все равно нервничаю. Это не имеет смысла. С чего бы... Просто... Наверное, я просто хотел тебе сказать... Стоп. Хоть раз. Ты мне нравишься. Стоп. Нет. Нет, конечно, он не имеет в виду... То есть, больше чем просто как друг. В смысле… у меня на тебя краш. Это не имеет смысла. Этого не может быть...он не может...он... С двенадцати лет, а может, и раньше, я не уверен. Черт. Охренеть. Майк снова складывает листы, запихивает их в конверт, засовывает все это в рюкзак и направляется в сторону города. Резкий скрежет помех едва ли не заставляет его свалиться с велосипеда, а затем сквозь рацию пробивается голос Уилла. Он приглушенный, потому что рацию без церемоний затолкали в рюкзак, и разобрать слова почти невозможно, но Майк знает, что это Уилл. Он узнал бы его голос где угодно. Плюс, больше некому. Суперком все еще настроен на их канал не на канал команды, а на их. Тот, который они включают в тяжёлые ночи, когда кому-то из них жизненно важно почувствовать, что он не один. Они давно этого не делали, но Майк все равно по привычке щелкает переключатель на 6-й канал по вечерам. «Майк, — говорит Уилл, слова искажены и едва слышны под свистом ветра в ушах. — Ты там?» Не ответив, он проезжает мимо поворота на свою улицу и после секунды нерешительности, крутит педали через полосу травы по направлению к школе. Это маршрут, который он может проехать на автопилоте, ноги работают на педалях, а мысли парят где-то в воздухе над ним. Он оказывается на школьном дворе рядом с парковкой. Фонари зажглись примерно на середине пути и холодные тона вечера смешиваются с их желтым светом. Снова рация. «Майк, прием, это Уилл». Он раздумывает, отвечать ли, обкусывая сухую кожицу на нижней губе. Он откусывает больше, чем хотел и на губе, чуть в стороне от центра, остается нежное красное пятнышко. Язык исследует это место, пока Уилл пытается снова. «Ты уже дома?» Он выворачивает руку, нащупывает и вытаскивает жесткий пластиковый прямоугольник и щелкает выключателем. Он не может говорить прямо сейчас. Он не может даже думать. Рядом с сетчатым забором стоит огромный клен, измученный десятилетиями вырезаний инициалов, следов от скользнувших подошв и жвачкой всех сортов. Майк прислоняет велосипед к забору. Вскакивает на нижнюю ветку и начинает карабкаться. Кора холодная под ладонями и слегка влажная, будто дерево впитало легкий дождь, прошедший днем. Она оставляет серо-коричневые разводы на его руках и кроссовках. Лукас не раз бросал ему вызов на соревнования по лазанью на этом дереве. В прошлый раз, когда Майк пытался, он застрял где-то в двадцати пяти футах вверх...ну, Лукас говорит, что в пятнадцати, но чувствовалось все двадцать пять и все ребята ржали, пока он осторожно, как котенок, спускался вниз. Теперь он останавливается примерно на десяти футах, где сходящиеся ветви образуют удобную развилку. Его окружает прохладный запах зелени и листвы. Быстро холодает, но света от ближайшего фонаря хватает, чтобы читать, а это сейчас самое главное. Он снова находит письмо и разворачивает его вспотевшими руками.

4/12/88

12 апреля 1988 г.

19:55

Майк, Ты мне нравишься. Так это не игра света или его воображение. Он уже трижды пробежался глазами по каждой букве. Невозможно было прочитать неправильно. Сердце Майка с каждым ударом сильно стучит в ребра. До сих пор он плыл в каком-то ошеломленном тумане неверия, но теперь все разом стало реальным. Он сглатывает. В горле пересохло. Он смотрит на эту строчку добрых десять секунд, будто... ну, он и сам не знает, чего ждет. Но требует невероятных усилий отвести глаза дальше по странице, впитывая угловатый почерк Уилла. Наверное, это все. То есть… нет, не все. Есть еще. Еще очень много, и я хочу тебе рассказать, правда. Хочу вытащить это из головы, хотя бы раз. Я просто не знаю, как сказать. Мне всегда было сложно подбирать слова. Не так, как тебе. Ты в этом всегда был хорош. Это одна из вещей, которые мне в тебе всегда нравились. Пожалуй, можно начать с этого Его разум твердит, что он ошибается. Что если он просто перечитает, то поймет, что Уилл на самом деле хотел сказать. В странный миг ностальгии Майк вспоминает плакат, висевший в их детсадовском классе. Он был уродливого желтого цвета, на нем была сетка с подписями и мультяшными рожицами, изображавшими разные эмоции. Раздувшиеся буквы всплывают из почти забытого воспоминания, проплывая мимо как парад, мультяшные лица кричат свои эмоции большими заглавными буквами: СМУЩЕН! СОМНЕВАЕТСЯ! УДИВЛЕН! Следующий кусок письма, список под заголовком «Что мне в тебе нравится». Сомнение нарастает, вытесняя всё и вся, и мысль мелькает в голове Майка, быстрая и легкая, как птичка за окном. Это розыгрыш. Просто прикол. Несомненно. Это куда более вероятно, чем то, что у кого-то на самом деле может быть на него краш, верно? Но... нет. Уилл так не поступит. Ни с кем. Уилл не настолько жесток, даже в шутку. Никогда таким не был. Но это значит, что... что... Майк начинает пробегать глазами по списку. О. О. Ну. Эм. Ну. Эм. Что. Что. Его правая рука держит письмо, наклоняя его, чтобы поймать свет фонаря. Левая рука в какой-то момент накрыла широкую, зубастую, глупую улыбку. Как только это замечает, убирает руку и делает невозмутимое лицо. Но затем он снова пробегает взглядом по...Твои губы... и ладонь снова прячет улыбку. СМУЩЕН! УДИВЛЕН! ПОЛЬЩЕН! Пятая точка затекла. Развилка дерева это вам не диван пятизвездочного отеля. Ему все равно. Не знаю. Мне просто хочется… Мне просто хочется целовать тебя, когда я счастлив, держать тебя за руку, когда страшно и чтобы ты обнимал меня, когда грустно. Разве это так плохо? Почему все говорят, что такие люди, как я неправильные, отвратительные и ненормальные за такое желание? Что ненормального в том, чтобы держаться за руки? Почему мир такой, почему… Уилл гей. Майк несколько раз моргает, глядя на бумагу, пока вопросы и неразгаданные тайны из его прошлого встают на свои места. Затем он фыркает. Он тупой. Почему это только сейчас до него дошло? Он должен был понять это раньше, прямо с первых строк письма, но он, кажется, медленно соображает. Мысли путаются. Он увяз в потоке горящих щек и бабочек в животе, осознав, что он нравится Уиллу. Он нравится Уиллу. Нэнси всегда говорит, что он бывает глупым и он полагает, это доказательство. Почти две полные страницы, и он только сейчас добрался до размышлений о том, что это означает. УДИВЛЕН! ЗАИНТРИГОВАН! СОЧУВСТВУЮЩИЙ! Он понимает. Он понимает гнев своего лучшего друга на мир, его одиночество, его тоску по кому-то, именно эта смесь привела Майка к стремительному началу отношений с Эл, к которым ни он, ни она эмоционально не были готовы, не так ли? Он фыркает, качая головой и проводя подушечкой большого пальца по засохшему чернильному пятну. Чудо, что они вообще вышли из этой истории друзьями, не говоря уже о лучших друзьях. Оказалось, что Эл нужен был не парень, а время и пространство, чтобы открыть себя. Учиться. Расти. Познавать мир. Обрести свою идентичность вне тех ужасных условий, в которых ее растили. И, если быть с собой совершенно честным, Майку тоже не помешало бы самопознание. Но навыки принятия решений в тринадцать лет и щенячья любовь это гремучая смесь, и им понадобилось года два, чтобы понять, что их любовь несокрушима, нерушима и совершенно платонична. А Майк? Майк за то же время кое-что понял о себе. Да. Он понимает. Ладно. Снова попробуем. На этот раз я не струшу. Если бы у меня был парень, я бы всегда о нем заботился. Звучит глупо, но я не это имею в виду… Не в том смысле, что он сам не может о себе позаботиться, а в смысле дать ему свою куртку, если холодно, убедиться, что он поел, заступаться за него в школе. Знаю, я маленький и в драке ни на что не годен, но я бы попытался. Я прекрасно понимаю, что мне бы надрали задницу, но оно того стоило бы. Я, кстати, всегда об этом немного мечтал. За себя заступаться как-то не стоит, какой в этом смысл? Но хоть раз, если бы он стал приставать к моему (несуществующему) парню, я бы с удовольствием подошел к Трою и впечатал бы его в шкафчики. А потом помог бы встать своему парню и, может, поцеловал его. Прямо там. И в идеальном мире мы были бы счастливы, несмотря ни на что. Но я знаю слишком много, чтобы на это надеяться. В Хоукинсе? Да, конечно. К тому же, кого я обманываю? Я, наверное, слишком труслив для этого. Как всегда. Кажется, бегство единственное, что я умею. Ненавижу это. Майк хмурится на бумагу, натягивая рукава куртки как можно сильнее, чтобы прикрыть замерзшие руки. Непривычно видеть это почерком Уилла. Слышать это его голосом. Уилл не говорит о таких вещах. Никто не говорит о таких вещах. Почему? — удивляется он. Почему говоришь мне? Почему я? Но следующий абзац дает ему подсказку. Мне все время страшно, Майк. Ты говоришь, что я храбрый, что я выживший, но это не так. Мне приходится спать с чертовым светом, и я ненавижу это. Ненавижу, что вздрагиваю, когда машина стреляет в глушителе. Я хочу быть храбрым, но я трус. Но с тобой я чувствую себя в безопасности. Или, может, с тобой просто легче быть храбрым, не знаю. Жаль, что ты не такой, как я. Знаю, это эгоистично. И я знаю, ты не такой. Я видел, как ты украдкой любуешься волосами Эмми Стивенс и слышал, как ты говоришь о своих влюбленностях, и знаю, что ты действительно любил, почему вы с ней расстались, кстати? Я знаю, что дело не только в том, что «не складывается», я знаю тебя лучше. Прошло уже почти год, и ты, кажется, уже не так грустишь, но я бы хотел, чтобы ты поговорил со мной. Не потому ли, что ты… Но ладно. Жаль, что ты не такой, как я. Даже если бы я тебе не нравился, это было бы нормально, просто я бы хотел поговорить с кем-нибудь обо всем этом. По-настоящему поговорить. Хотел бы, чтобы кто-нибудь меня понимал. Хотел бы говорить с тобой о влюбленностях так же, как ты говоришь с Лукасом и Дастином. Меня уже раньше подмывало. Рассказать тебе все. С тобой легко говорить, даже о трудных вещах, вроде того, что случилось прошлой осенью. И ты слушаешь. Звучит глупо. Конечно, ты слушаешь. Я имею в виду, ты слушаешь, но не… не знаю, не относишься ко мне, как к хрупкому. Ты не ходишь вокруг меня на цыпочках. Но при этом ты все равно слушаешь, что я говорю, будто тебе правда интересно, о чем я думаю, и… не знаю, я несу чушь. Его сердце снова колотится. Это было близко. Слишком близко. Только что на мгновение, всего на одну строчку... Просто с тобой легко говорить. Иногда я думаю о том, чтобы рассказать тебе все. Представляю, как выпалю: «Майк, я гей». Но я всегда слишком боюсь, что ты разозлишься, или я стану для тебя омерзительным, или… столько всего. Не думаю, что вынесу, если ты отшатнешься от меня, будто я отвратительный, и… Но иногда… Я подумал об этом и заметил, что… Можно тебя кое о чем спросить? О, нет. Слушай, я просто скажу. Иногда у меня такое чувство, что, может, я ошибаюсь. Может, ты и правда такой же, как я. Иногда я замечаю, как ты смотришь на красивого актера на экране, пока Дастин и Лукас обсуждают актрис, или как ты оборачиваешься на симпатичного парня, который проходит мимо. Или как тот раз, когда рыжий парень на химии сказал, что ты очень умный, а ты покраснел минут на пять. И я никогда не слышал, чтобы ты отпускал шуточки про геев, в отличие от остальных. И ты всегда вступаешься, когда Трой обзывает меня. И иногда ты говоришь мне такие вещи, будто я для тебя так же важен, как ты для меня. Я до сих пор помню, как три года назад ты сказал, что подружиться со мной было лучшим, что ты когда-либо делал. Тогда я впервые подумал, что, может, я не один… Иногда мне кажется… может быть. Может и ты такой же Это плохо. Это плохо. УДИВЛЕН! НАПУГАН! Майк срывает длинную полоску кожи с губы и чувствует вкус железа. Наверное, я слишком много надумываю. Знаю, что надумываю. Тебе нравятся девочки. Это довольно очевидно в большинстве случаев Майк выдыхает. Ладно. Это нормально. У Уилла могут быть подозрения, но до настоящей правды он еще не добрался. Но он был близок. Чертовски близко. На волосок от того, чтобы узнать его секрет . Майку нравятся не только девушки, но и парни тоже. Он неловко ерзает на своем сиденье из коры при одной этой мысли. И те, и другие. Боже. Кто так делает? Кто перескакивает между командами? Майкл Уилер, вот кто, и он почти уверен, что если Уилл узнает, то разозлится. Быть геем это одно. Но забавная штука в игре за обе команды, обе склонны считать тебя предателем. Но боже, я даже писать об этом не могу без того, чтобы не покраснеть и не заерзать на стуле, я так жалок, мне иногда нравится думать, что и я тебе нравлюсь. Время от времени кажется, что в другой вселенной или временной линии, или как там это называется, это было бы возможно. Просто иногда, когда я поднимаю глаза, а ты уже смотришь на меня, или когда ты прислоняешься ко мне, когда мы стоим рядом, или смеешься над моими шутками, даже когда они не очень смешные. Знаю, ты просто хороший друг. Это ничего не значит. Я знаю. И эта чертова улыбка возвращается. Майк пытается сохранять нейтральное выражение лица и бесстрастные мысли, пока читает. Но бесполезно. Адреналин стихает до тихого гула и он погружается в слова Уилла. Он никогда раньше ничего подобного не слышал. Не от Уилла, не от кого. Ему никогда не доводилось говорить...ну, «говорить», о влюблённости на парней. Он все еще не может поверить, что сам попал в этот список. Внизу страницы даже есть его набросок. Простой профиль его волос, челюсти, черт лица. Майк скользит глазами по рисунку в поисках того уродства, которое обычно находит в зеркале и удивляется, как Уиллу удалось сделать его похожим на себя, но без этого. По дороге в нескольких километрах проезжает машина и Майк прижимает листы к груди, хотя никаких вариантов, чтобы его отсюда увидели, не то что слова на бумаге. Они громко включили музыку, и даже через окна он разбирает слова Kyrie - Mr. Mister. Песня мгновенно застревает у него в голове, и он напевает, разглаживая листы и принимаясь за последнюю страницу. Извини, что так разболтался. Я исписал столько страниц, что сбился со счета. (Прости, дерево, отдавшее жизнь на производство этой бумаги.) Просто мне есть что сказать. Хотел бы я иметь друга-гея. В моей голове так много всего, что никогда не выходит наружу, а теперь… Кажется, я переборщил. Извини. Но мне стало легче. Выплеснуть все на бумагу - хорошо. Спасибо, что выслушал. Жаль, что я не могу сказать тебе это на самом деле. Что это значит? Типа, сказать на самом деле, вживую? Майк фыркает и качает головой. Они оба померли бы от смущения еще в самом начале, если бы Уилл попытался. Но затем, примерно на середине страницы, он начинает читать быстрее, потом еще быстрее, пробегая глазами по словам, а потом снова начинает с верха страницы, прижимая листы побелевшими от напряжения пальцами. Слушай, Майк, я… Только что пришла идея. Я подумал… Смотри. Знаю, это маловероятно, но пока я писал, я подумал и хочу хотя бы спросить. Не хотел бы ты… Если бы ты захотел дать мне шанс, я был бы очень счастлив с тобой встречаться. Знаю, ты почти наверняка натурал… Я почти уверен, что ты гетеро, и я знаю, что Хоукинс не самое прогрессивное место, но я предлагаю. Хочу предложить, потому что даже если шанс ничтожен, он все же есть, и я думаю, что пожалел бы, если бы даже не попытался. Так что, в том маловероятном случае, если ты когда-нибудь задумаешься… Я просто хочу… Я правда думаю, что мы могли бы сделать друг друга счастливыми. Мы отлично ладим, мы доверяем друг другу, мы смеемся над одними и теми же глупостями, и это всегда было вроде как «мы против всего мира». Я не говорю, что было бы легко, потому что знаю - нет. Я не дурак. Нам пришлось бы быть очень осторожными, и, возможно, нам пришлось бы выпутываться из передряг. Но мы бы выпутывались вместе. И для меня этого достаточно. Если ты не против попробовать, пожалуйста, встреться со мной в «Замке Байерса» в эту субботу в 14:00. Я не требую никаких обещаний, я не требую «навсегда» или чего-то подобного; все, о чем я прошу - дать мне шанс. Приходи, если захочешь; если нет - я все прекрасно понимаю, без обид, и я никогда, слышишь, никогда не заикнусь об этом снова. Пожалуйста, только не возненавидь меня. С любовью, Искренне твой, С любовью, Уилл Стемнело. Поздно. Майк поднимает голову, осознавая это. Кажется, сегодня он много чего осознает. Конечности и пальцы одеревенели и не слушаются от холода и долгого сидения на дереве. Он снова складывает листы, кладет их обратно в конверт, засовывает в рюкзак между двумя папками и чуть не подворачивает ногу, слезая с дерева. Где эти маленькие мультяшные рожицы, которые скажут ему, что он сейчас чувствует? «Kyrie eleison, по дороге, по которой я должен идти», — мозг напевает сам себе, пока он с трудом забирается на велосипед. — «Kyrie eleison, сквозь тьму ночи, Kyrie eleison, ты последуешь за мной туда, куда я иду, Kyrie eleison, по дороге в свете». Kyrie eleison. Господи, помилуй. Он направляется домой.