The Red envelope

Ящик с оглушительным лязгом сорвался с направляющих и грохнулся на ковер. Старые наброски, полустертые ластики, пустая катушка от скотча, скрепки и прочая мелочь разлетелись по всем углам комнаты. Уилл упал на колени, нырнул руками в этот хаос, принялся шарить, рыться, приподнял перевернувшийся ящик, чтобы заглянуть под него. Проблеск красного заставил его сердце ёкнуть, но это был всего лишь пластиковый конец его линейки. Он разбирал груду бумаг обеими руками, безнадежно надеясь, что все же спрятал конверт сюда и просто забыл. Может, в момент рассеянной гениальности сунул его в ящик перед приходом Майка… Одной рукой он поднес рацию ко рту, другой продолжал свои раскопки. — Майк, приём, это Уилл, — попытался он снова. Тишина. Он дернулся, вскочил на ноги и начал сбрасывать содержимое стола в общую кучу. Книги, домашние задания, ручки и карандаши, пара несчастных фигурок героев, болезненно приземлившихся на головы, кубик - Рубика , тетради, о, так вот куда подевался комикс... Стол был почти пуст и он снова рухнул на колени, лихорадочно роясь в груде хлама. Где-то в глубине сознания он понимал, что ведет себя глупо, но отчаяние было сильнее. Оно должно быть здесь. Оно должно быть вложено между страниц комикса, быть спрятано под этими папками, каким-то чудом прилипнуть к задней обложке учебника, оно не может… Майк не может… Он чувствовал, как пульс отдается в кончиках пальцев и висках. Дыхание стало прерывистым. Голос дрогнул, когда он позвал в третий раз. — Ты уже дома? Его здесь нет. Его нет. «Черт» — подумал он и рванул к рюкзаку. Может, оно упало сюда, оно должно быть просто… — Мне нужно с тобой поговорить. Тот не отвечает. Его здесь нет. Его здесь нет, нет, нет… Черт, черт, черт, черт, чертчертчертчертчертчерт… — Майк, пожалуйста, это важно. Он замер. Ждал. Легкие ходили ходуном, пальцы впились в жёсткий корпус рации. Майк ответит. Обязательно ответит. И тогда Уилл скажет ему вернуться, сочинит какую-нибудь ахинею насчет того, что конверт нужен обратно. Скажет… он даже не мог сейчас придумать правдоподобную ложь. Но это неважно. Сначала Майку нужно просто ответить. И он ответит. Майк никогда его не игнорировал, когда дело было серьезным. Но в ответ все так же лился лишь тихий, ровный шум помех. Уиллу казалось, что он чувствует его в ладонях, ощущает покалывание в кончиках пальцев, пережатых до онемения. — Майк, приём. В его голосе зазвучала отчаянная нотка. Статический шум медленно тёк сквозь его руку. Ровный. Покалывающий. Пустой. И теперь им начинала овладевать ярость. — Я не шучу, черт возьми! — рявкнул он. Он ходил по комнате, бессмысленно поднимая предметы и заглядывая под них, будто письмо могло волшебным образом материализоваться в самом неожиданном месте. Будто он сейчас поднимет лампу и воскликнет: «Ах, точно же! Совсем забыл, я оставил письмо со всеми моими самыми сокровенными и ревниво оберегаемыми тайнами под этой лампой для сохранности! Какой же я растяпа». Он провел левой рукой по волосам. Тонкие пряди прилипли к пальцам и разлетались вокруг головы от статики. Бесцельное хождение по ковру наэлектризовало и волосы, и одежду. Футболка липла к коже и он нетерпеливо дернул ее. — Красный код, повторяю, красный код, Майк. Он уже наверняка дома. Уже вполне мог бы дойти пешком. Уилл с силой вжал большой палец в кнопку передачи и почти прошипел. — Майк, приём. Но он каким-то образом чувствовал, что на другом конце шестого канала никто не слушает. Он просто… знал. Рация странно полегчала в руке, стала холодной. Может, это просто воображение. Когда он был в Изнанке, он поморщился от самой этой мысли, выжить зависело от того, услышит ли тебя кто-то. От понимания, есть ли рядом кто-то, кто слушает. Может, он сошел с ума, но… ну, он определенно ненормальный… но иногда ему кажется, что у него есть интуиция на такие вещи. Он почти физически ощущает, когда кто-то есть на линии с ним. Или, по крайней мере, ему так кажется. Наверное, это все в голове. «Урод» — злорадно прошипел в глубине сознания голос Троя. Уилл повернул переключатель. «Ладно» — подумал он, — «ладно». Если ты не хочешь отвечать, может, ответит кто-то другой. Он нашел канал «Клуба» и снова попробовал. — Вас вызывает Уилл. Кто угодно, приём. К этому моменту он уже перестал крушить свою комнату. Содержимое его стола было разбросано по полу. Книжные полки были в хаосе. Все вокруг слегка в беспорядке после того, как он хватал предметы и торопливо ставил их на место. И его здесь нет. Оно исчезло. Майк взял его. Майк взял его и… О, боже. Он может читать его прямо сейчас. Может, поэтому он и не отвечает. Возможно, он больше никогда не ответит. Уже ли Майк ненавидит его? Сидит ли он дома, вне себя от ярости, рвет письмо на мелкие клочки, потому что думал, что может доверять Уиллу, думал, что Уилл его друг, а он отвратительный пед… Матрац скрипнул, когда Уилл тяжело опустился на кровать. Ему захотелось плакать. «Тебе никто не ответит» — прошептал тот слишком знакомый, бесстрастный внутренний голос.— «Они все уже знают. Майк, наверное, уже прочитал его и всем рассказал. Твои друзья не отвечают, потому что они больше не твои друзья.» Сердце билось о ребра. Он сглотнул комок в горле. «Он не стал бы» — возразил он голосу. Майк не стал бы. Он начал называть имена одно за другим, руки едва заметно дрожали. — Уилл Дастину, приём. Уилл Лукасу, приём… Макс, ты там? Эл… это Уилл, пожалуйста. Ребята, я серьезно, это Красный Код. Красный Код. Кто-нибудь здесь есть? Он замер в ожидании. «Они все ужинают» — убеждает он себя, снова прокручивая переключатель в поисках хоть малейшего намека на звук помимо помех. Его мама и Джонатан сегодня оба на вечерней смене. Значит, в доме Байерсов ночь объедков, каждый сам за себя. Ешь, когда захочешь. Сейчас он в доме один. Волна одиночества накрыла его, оседая тяжелым холодком в глубине желудка, будто он проглотил кусок льда. «Но все остальные… они, должно быть, как раз ужинают со своими семьями. Ведь сейчас время ужина. Вот и все. Только и всего. Просто…» Вот. Что-то произошло. Что-то изменилось в характере шума. Четвертый канал. Тот, которым они никогда не пользуются. Он подносит рацию и нажимает кнопку. — Вас вызывает Уилл, буквально кто угодно, приём. И его зов получает ответ. Щелчок, и шум сменился возней. Затем… — Алло-о-о? Это буквально кто-угодно. — Эрика! — Уилл вцепился в рацию, уставившись на нее широко раскрытыми глазами, словно мог в самом деле увидеть сквозь железяку большие карие глаза младшей сестры Лукаса. — Слава богу. Где Лукас? — А с чего бы мне знать, чем занят этот ботаник? В своём воображении Уилл ясно видит, как она разлеглась на кровати Лукаса, окружив себя его вещами, не забыв и рацию, с самодовольной ухмылкой, от которой сверкают ее глаза. — Это важно. Пожалуйста? Снова возня, будто она перевернулась на спину или, возможно, пересекла комнату, чтобы посмотреть, чем еще можно поживиться. — А что мне за это будет? Взгляд Уилла бегал по комнате, пока он быстро соображал. — Эм-м… я достану тебе свежий номер журнала «16» из Melvald’s. Миссис Синклер никогда не покупает Эрике те «подростковые журналы», о которых она умоляет, и, поскольку это частая тема жалоб от Эрики, это и частая тема жалоб от Лукаса, хотя бы потому, что он хочет, чтобы она заткнулась. Видимо, в свои двенадцать она считает себя вполне взрослой и регулярно с тоской разглядывает и «Teen», и «16». Этот факт подтверждала Джойс. Так что Уилл понимает, что попал в самую точку, когда на той стороне наступает пауза, а затем следует явно довольный ответ. — Клянёшься жизнью? Уилл клятвенно прикладывает руку к сердцу, хотя она не видит. — Клянусь жизнью. А теперь, пожалуйста, можешь позвать Лукаса и сказать ему, что это срочно? — Ла-а-адно. Он в душе. Передам, когда выйдет. — Заставь его поторопиться, — говорит Уилл и резко складывает антенну. Менее чем через минуту он уже на велосипеде, изо всех сил крутит педали против вечернего ветра, и мчится к дому Уилеров. Поездка вышла холодной и безумной. Он уехал без куртки и длинные рукава недостаточно тёплые, чтобы защитить от ветра. Он лихо проносится за угол и слетает с горки с такой скоростью, что рискует грохнуться, но сбавлять темп не собирается. Ему следовало сделать это сразу, броситься за Майком, как только он понял, что письмо пропало, но он был глуп. Он думал, что сможет связаться с ним по рации. Когда он уже приближался к району Майка, сзади на улицу вывернула машина. Приглушенный хор «Kyrie» разносился из открытых окон, громкость была на максимуме, и эта музыка все, что он слышал, пока машина проезжала мимо. Если бы он не дрожал от холода, не задыхался и не стоял лицом к лицу с вполне реальной возможностью разом потерять лучшего друга, «Клуб» и все свои тайны, он, возможно, нашел бы в этом некую эстетику. «Kyrie eleison, по дороге, по которой я должен идти. Kyrie eleison, сквозь тьму ночи, Kyrie eleison, ты последуешь за мной туда, куда я иду, Kyrie eleison, по дороге в свете» Машина свернула в сторону школы, а Уилл помчался дальше с такой скоростью, что даже Хоппер мог бы оштрафовать велосипед. Он сбавил ход, только когда дом Майка оказался в поле зрения. Он все еще пытался отдышаться, когда дверь открыла Карен. — Уилл! — она одарила его широкой улыбкой с идеально белыми зубами. Затем она заметила его прерывистое дыхание, взмокшую одежду и дикий взгляд. — Все в порядке? Со скоростью света он надел свою обычную вежливую, нейтральную маску и улыбнулся. — Да, простите. Просто долго ехал. Я, собственно, искал Майка, он дома? Он изо всех сил старался, чтобы его горевшие легкие расширялись и сжимались ровно, пока миссис Уилер окидывала его тем особым, встревоженным взглядом понимающей матери. Тело умоляло присесть на ступеньки крыльца и немного отдышаться, а заодно, может, хлебнуть водички, но ему необходимо было сохранять спокойствие. Или хотя бы выглядеть спокойным. Он не мог предстать трясущейся, задыхающейся развалиной. Не перед этим разговором. Но она покачала головой. — Нет, я думала, он сегодня с тобой. Разве нет? Ее брови беспокойно сдвинулись и чудом Уиллу удалось превозмочь панику как раз настолько, чтобы выдать что-то правдоподобное. — А, да, он ушел не так давно. Знаете, кажется, он упоминал, что, может, заглянет к Дастину. Я проверю там. Он уже поворачивался, когда она окликнула его — Погоди, разве ты не зайдешь внутрь, переведешь дух? Похоже, тебе не помешало бы воды. Сегодня у нас мясной рулет, будем рады, если присоединишься. И сможешь встретить Майка, когда он вернется. — Нет, — сказал он резче, чем нужно, и смягчил, — Спасибо. Мне пора домой. «Зачем домой?» — поднял голос в глубине сознания тот тихий, ехидный внутренний диалог. «В пустой дом? К пятидневным объедкам? К молчаливой рации, потому что у тебя, наверное, больше нет друзей?» Но мысль о том, чтобы быть здесь, когда Майк вернется, хуже, чем возвращаться в свой собственный холодный дом. Он представил, как сидит в гостиной Уилеров, ведет неловкую беседу с Тедом и видит выражение глаз Майка, когда тот войдет в дом и обнаружит там Уилла. Он не хочет видеть, как лицо Майка окаменеет, как тот сделает шаг назад, прочь от Уилла, еще до того, как начнется скандал. Кажется, будто кто-то ворошит его внутренности вилкой. Он не хочет вести этот разговор перед семьей Майка. Или где-то рядом с ними. Или где-то рядом с кем-либо. Или вообще. Он просто хочет бежать, бежать домой, спрятаться и притвориться, что ничего этого не было. Он не знает, что еще делать. — Ну, хорошо. Передай Майку, чтобы поторопился домой, если увидишь его, ладно? А то он пропустит ужин. — Передам. Спасибо вам. Приятного вечера. «Ну вот и всё» — подумал он, выезжая снова на дорогу. Потому что если Майка нет дома и он не отвечает на рацию, чем он занят? Читает письмо, вот чем. А значит, Уиллу крышка. Он уже проехал половину пути обратно, когда рация затрещала. — Уилл, это Лукас, приём. Уилл резко остановился у обочины и сорвал рацию с клипсы на поясе. — Уилл на связи, приём. — Чувак, что случилось? Эрика сказа...Выметайся из моей комнаты, я тебя вижу!...сказала что ты вызываешь «Красный код». Приём. Его велосипед замер чуть в стороне от круга желтого света фонаря, и это немного ослабило железные тиски, сжимающие грудь. Значит, у него все еще есть хотя бы один друг. Майк им еще ничего не рассказал. Пока что. Нет - нет, он бы так не поступил, никогда бы. Конечно, не стал бы. Глупо было думать, что он мог. Майк, может, и сердится на него, и может не разговаривать, но никогда не опустится до такого предательства. Майк не такой. Он слишком хороший, слишком добрый, чтобы сделать что-то подобное. Уилл вобрал в легкие полную грудь холодного воздуха с запахом ранней весны, расслабившись на пару градусов. На сухой земле была еще одна пара велосипедных следов и еще несколько отпечатков ног, смотрящих в противоположную сторону. Как будто кто-то останавливался здесь совсем недавно. Уилл смутно задался вопросом, был ли это Майк. Грунт недостаточно мягкий, чтобы сохранить четкий отпечаток подошвы, но это вполне могли быть его стоптанные «Nike». Он осознал, что молчит уже несколько секунд, и сказал. — Ма-а, Майк был у тебя? Приём. — Нет, — даже сквозь скрипучий динамик голос Лукаса слышался озадаченным. — Я думал, он сегодня с тобой. Приём. — Но ты видел его после школы? — Уилл откинулся на сиденье велосипеда, балансируя на носочках. Ветер усилился и под футболкой побежали мурашки. —Приём. —Нет. А что? На этот раз Лукас даже не утруждался соблюдением радиоэтикета, словно чувствуя, что что-то серьезно не так. Уилл пнул землю, решая, сколько можно рассказать. Он решил сказать правду. — Я облажался… Я облажался по-крупному. Думаю, Майк очень зол на меня. Желание расплакаться вернулось и он проглотил его. «Не будь слюньтяем» — сказал он себе, хотя голос Лукаса звучал все более растерянно. — Что? Почему? — Я… я сказал кое-что, чего не должен был, и…— голос оборвался, горло сжалось, и в итоге он оборвал мысль словом «Приём». — Вы поссорились? Из-за чего вообще? Когда это случилось? Приём. — Нет, это… это был не совсем спор. Пока что. Наверное. Приём. — Тогда почему…? Уилл ждал, но Лукас не закончил вопрос, поэтому он сдался и сказал. — Речь о письме. Я просто… у меня были мысли, от которых хотелось избавиться, и я записал их, но я никогда… я никогда не собирался отдавать ему это! Мне вообще не стоило его писать, я просто собирался убрать его, я не хотел… Но я идиот. Я чертов идиот. Я оставил его на виду, и, наверное, он увидел, что там его имя, просто взял его, и теперь… Он мне не отвечает. Не отвечает по рации. Прошло несколько секунд, прежде чем он вспомнил и пробормотал «Приём». Несколько мгновений царила тишина, пока Лукас переваривал услышанное, обдумывал всё в своей манере. Наконец он произнёс. — Ну… черт, чувак. Что, черт возьми, было в том письме? Приём. Что-то, вероятно, кролик или птица, зашуршало в лесу в нескольких метров от него, и Уилл резко повернул голову. Пульс участился. Было темно. Он так погрузился в свои мысли, что едва заметил как стемнело. Но теперь… Крошечная капля упала на ухо и он нахмурился, глядя на темнеющее небо. Ветер нагнал облака с востока. Еще одна капля упала на запястье. — Ничего, — сказал он наконец и снова перевел взгляд на лес. — Просто… ничего. Приём. — Ладно, ну, может, если я позвоню ему, то спрошу, в чем дело. Приём. Уилл едва дождался последнего слова, прежде чем резко бросить. —Нет! Потому что, возможно, только возможно, Майк еще не читал его. И пока он держится за последнюю ниточку этой надежды, он не хочет, чтобы Лукас напоминал Майку о существовании конверта. Маленькое животное снова пошевелилось, и Уилл на автомате оттолкнулся вперед, медленно выкатываясь из круга света. «Слишком заметно» — прошептала нервная мысль. Он направился в сторону дома. «Слишком темно». Он засуетился с рацией, пытаясь одновременно управлять велосипедом и включить фару. Капли начали падать чаще. Ситуация до боли, до жути знакома. Быть одному, на велосипеде, в темноте. Ехать домой. Сердце снова заколотилось, ледяной пот пробежал по спине, заставляя дрожать. Он быстро крутит педали и смотрит только прямо перед собой. Какой-то детский инстинкт подсказывает, может быть, если просто не оглядываться назад и по сторонам, если просто сосредоточиться на тусклом луче света от фары, то и тени его не заметят. Он никогда не ездит один после наступления темноты. Но он не думал об этом, когда выезжал. Лукас все еще говорит по рации, что-то про то, чтобы собрать «Клуб» на ночевку и Уилл ловит конец фразы. —...хотя бы отвлечет тебя или что-то в этом роде, — подводит он итог. — Как тебе идея? Приём. — Да, — говорит Уилл, не до конца понимая, на что соглашается, но отчаянно жаждая компании. — Да, конечно. Приём. — Я могу попросить маму забрать всех на машине. Встретимся у тебя дома чуть позже, да? Приём. —Да. Уилл сворачивает на свою подъездную дорожку, тяжело дыша, преодолевая последние метры до безопасности. В доме горит свет только в его комнате, передние окна темные и пустые. Слабый прилив облегчения унимает дрожь в руках. Компания ему сейчас точно не помешает. «Приём».

***

Майк бегом поднимается по ступенькам крыльца и входит внутрь, его кроссовки смазывают пыльные следы, которые кто-то оставил на придверном коврике. Мелкие брызги дождя начали капать в самом конце его поездки и мгновенное тепло и свет в доме, это разительный контраст с прохладным вечером. Дом наполнен насыщенным ароматом мясного рулета, говядины и кетчупа. Он сбрасывает обувь. Почему-то эта обыденность и рутина кажутся странными. Разве не всё должно быть иначе? Разве мир каким-то образом не должен знать, что всё только что изменилось? Разве его дом не должен выглядеть и ощущаться неоднозначно, нереальным, чужим? Но его отец развалился перед телевизором, мама напевает себе под нос на кухне, а Холли носится взад-вперед, пытаясь одновременно привлечь внимание обоих родителей. Всё как всегда. Ну, кроме пустого места за столом, где обычно сидит Нэнси. В доме стало слишком тихо с тех пор, как она уехала в колледж. — Майкл? Он замирает у подножия лестницы, когда из-за угла появляется мать. Ее медово-каштановые волосы собраны в пучок, рукава закатаны. — Слышала, как ты зашел. Ужин готов. — Хорошо. Я через минуту спущусь. — А, и Уилл тебя искал. Он резко оборачивается, но она уже снова скрылась. — Что? — окликает он ее вслед. — Уилл! — отзывается она. — Приходил к тебе. Вы только что разминулись. Сказал, что поедет к Дастину. Мысли Майка несутся безостановочно, пока он бежит по лестнице, находит конверт и засовывает его поглубже в «Две крепости», который затем возвращает на книжную полку. Пока что это достаточно надежное укрытие. Он даже не хочет думать, что будет, если он сунет его под подушку, а мама как раз любезно решит поменять ему постельное белье. Ужин проходит как в тумане. Мясной рулет, наверное, очень вкусный, но он мог бы быть обугленным дочерна и Майк не заметил бы. Он думает. Это не имеет смысла. Просто не имеет. Майк не очень… ну, в общем, ничего особенного в нем нет. Он не красавчик и не подтянутый, как Лукас. На самом деле, он давно смирился с тем, что он, в общем-то, некрасивый. Его не просто так раньше дразнили «Лягушачьей мордой». Он не забавный и не умный, как Дастин. Он не артистичный и не сильный, как Уилл. Он не крутой и не дерзкий, как Макс. Он не находчивый и не милый, как Эл. Он ничто. Он просто обычный Майк Уилер, громкий высокий парень из драмкружка со странной формой лица, историями о других мирах, которые заполняют поля его домашних заданий, и грустными песнями на плейере. Он чудак. Ботаник, никто, Лягушачья морда, надоедливый псих. Никто в него тайно не влюблён. Никто не может быть в него тайно влюблён. Кроме, как выясняется, одного человека. Парня. Его лучшего друга. Уилла. Он автоматически подносит вилку ко рту, кусает пустые зубцы и вспоминает слишком поздно, что нужно было все-таки зачерпнуть пюре. Холли смотрит на него странно, и он вяло толкает ее локтем. Она хихикает. Конечно, Эл встречалась с ним, и, предположительно, он ей нравился, но это было в основном стечение обстоятельств. Их связь окрепла еще до того, как у кого-то из них вообще появился шанс влюбиться. Это была взаимная потребность, доверие, дружба. Влюбленность пришла позже. Майк не может объяснить чувства Эл к себе своей внешностью или характером, нет, они просто нуждались друг в друге, доверяли друг другу и любили друг друга с самого начала, и всё. Он знает, что их связь была больше обусловлена обстоятельствами, чем им самим. Он знает, что ничего из себя не представляет. И это нормально. Обычно ему всё равно. Хотя это не помешало расставанию быть болезненным, даже несмотря на то, что он отлично понимал его вескую причину. Они думали, что влюблены, но это было не так, и на том всё и кончилось. Щенячья любовь угасла, оба тосковали по другим людям, и им потребовалось время, чтобы это осознать. И само расставание не было особенно тяжелым. На самом деле, оно почти принесло облегчение. Майк месяцами чувствовал себя виноватым, вот он, с красивой, умной и доброй девушкой, которая очень о нем заботилась, а он занят тем, что пялится на кого-то другого. Каков подлец. Каков полный придурок. Так что расставание и последовавший за ним ночной разговор , это точно не были самой худшей частью. Худшей частью было чувство, что он просто недостаточно хорош, несмотря ни на что. Логически он знал, знает, что это не имело к этому никакого отношения. Им просто гораздо лучше как лучшим друзьям. Брату и сестре во всем, кроме крови. Плюс, Эл нужно было время побыть одной, чтобы обрести свою идентичность в мире, который был для нее относительно новым и чужим. Ей нужно было создать собственное имя в школе и в городе, за пределами просто «тихой девушки Майка Уилера из Швеции» или «той девочки, которую усыновил шеф Хоппер, и которая, возможно, ему родственница, неясно». И что еще важнее, ей нужно было найти себя, внутри себя, вне стен лаборатории. Она отнеслась с полным пониманием, когда он наконец сломался и во всем признался, извиняясь снова и снова, умоляя не ненавидеть его за то, что он был недостаточно хорош. За то, что всё время, пока они встречались, он был влюблен в кого-то другого. Она единственная, кто знает о нем. О нём, о том, кто он есть, и о симпатии к своему лучшему другу, которая длится неизвестно сколько. Он автоматически подавляет эту мысль. Он старается никогда об этом не думать. К настоящему моменту это уже больше привычка, чем что-либо еще. Ему потребовались годы, чтобы просто понять, что происходит, а к тому времени он уже был в отношениях с Эл, поэтому он это игнорировал. Заглушал. Притворялся, что этого не существует, что всё в порядке, что он не урод, который не может определиться. И он проделал чертовски хорошую работу по игнорированию этого, если можно так сказать, если не считать той единственной ночи откровений в комнате Эл, с работающим на фоне телевизором и закрытой дверью. Он рассказал ей всё. Она взяла его руки в свои, сжала и долго рассуждала о точном оттенке волос Макс. И они простили друг друга. И это был последний раз, когда Майк намеренно задерживался на этой мысли дольше пары секунд. Но теперь Уилл снова взломал все эти защиты. Теперь он не может продолжать игнорировать это, как прежде. Его семья встает из-за стола, и он торопливо делает то же самое, убирая со стола неуклюжими руками. Мать касается его тарелки по пути. —Ты почти не ел, — замечает она. — Не голоден? — Не очень. — Ну что ж, нужно завернуть и убрать. Он выполняет её указания в полузабытьи, снова погрузившись глубоко в свои мысли. Надежно укрывшись в своей комнате, заперев дверь и задернув шторы, Майк достает письмо из укрытия и перечитывает его по крайней мере пять раз подряд. Читает за столом, потом, когда не может больше усидеть на месте, встает и ходит по комнате, а в итоге оказывается сидящим на краю кровати, нервно ерзая. Полное потрясение и смятение только начинают понемногу отступать, и ему приходится каждые несколько секунд отводить взгляд от мятых листов бумаги. Лицо горит и он улыбается, как полный идиот. Он борется с желанием плюхнуться на матрас и прижать бумаги к груди, как какая-нибудь глупая школьница. Это идиотизм. Он вроде как зол. Они прошли через другие миры и чудовищ, сталкивались со смертью, демонами и силами великого зла, а вот он с колотящимся сердцем и густым румянцем, заливающим щеки, уши, шею и, вероятно, все остальное тело. И все это из-за слов на листе бумаги. Но он ничего не может с собой поделать, и, кроме того, здесь больше нет никого, кто мог бы его видеть. Поэтому он несколько раз бьет по подушке, чтобы выпустить часть эмоций, переполняющих грудь, и снова погружается в созерцание отпечатка синей ручки на бумаге. Майк Уилер ничем не примечателен. Немного громкий, немного высокий и довольно обычный. В некоторых кругах его считают «избалованным богатым ребенком», в других ботаником. И это в общем-то всё. Никогда он не видел в себе ничего особенного. Но сейчас он держит в руках это письмо. Его пальцы скользят по материальному доказательству того, что его лучший друг с самого детства, и… и его… Он делает вдох и позволяет себе подумать об этом. Его лучший друг с самого детства и объект его тайной симпатии считает его красноречивым, ярким, привлекательным, смелым, заботливым. Чтение этого списка затронуло его сильнее, чем он когда-либо признался бы вслух. Это первая чистая, положительная оценка его самого, которую он получил за долгое время, и особенно после этой полуадской недели, которая у него была, это… Ну. Это просто как-то его тронуло. На что указывает то, что он сейчас лежит на спине на матрасе, прижимая расправленное письмо между ладонями к груди. Черт. Он же обещал себе, что не будет этого делать. Дождь усилился. Он постукивает и барабанит по его окну, и он встает, чтобы проверить, плотно ли оно закрыто. Возможно, виноват скользкий, прохладный сквозняк, овевающий его руки, но реальность начинает быстро просачиваться в сознание, и легкомысленная эйфория угасает в одно мгновение. Он не может этого сделать. Он не может… Он в который раз, наверное уже в двенадцатый, переворачивает на последнюю страницу и перечитывает последнее предложение Уилла. Я правда думаю, что мы могли бы сделать друг друга счастливыми. Если ты не против попробовать, пожалуйста, встреться со мной в «Замке Байерса» в эту субботу в 14:00. Я не требую никаких обещаний, я не требую «навсегда» или чего-то подобного, все, о чем я прошу - дать мне шанс. Приходи, если захочешь, если нет - я все прекрасно понимаю, без обид, и я никогда, слышишь, никогда не заикнусь об этом снова Он не может… Но он хочет… Но он не может. Родители… родители убьют его. «Они не узнают» — возражает он сам себе. Но если узнают… Значит, нужно быть осторожным. Но он не может. Это не имеет значения. До сих пор он прекрасно справлялся, зарывая всё это поглубже, он может продолжать в том же духе столько, сколько потребуется. «А сможешь?» Да. Конечно. Раньше же получалось. И потом, он не уверен, что хочет столкнуться с тем, что будет означать разрушение его тщательно выстроенных стен. Эти стены существуют не просто так. Здесь безопасно. «Уилл просит тебя попробовать. Разве ты не хочешь хотя бы попробовать?» Да, но… столько всего. Встречаться с Уиллом… с парнем… означало бы риск. Не просто риск. Опасность. Настоящую опасность. Это означало бы секреты, от которых зависит слишком многое, и постоянный страх быть разоблаченным. Драки, возможно… разбитые губы и окровавленные костяшки. Это означало бы перемены. Большие. Это означало бы полностью признать...не только себе, но и Уиллу, и всем, кто о них узнает, что он… другой. Вроде как. Наполовину? Он и сам не знает. И это могло бы означать потерю лучшего друга. Сложится у них или нет, что это сделает с их дружбой? А если всё пойдет не так? С другой стороны, а если всё получится? Что тогда? Останется ли рядом с ним его лучший друг с детства? Будет ли всё по-прежнему? Что он будет делать без Уилла? Честного, талантливого, надежного Уилла, мудрого не по годам и трогательно любознательного. Майк по-настоящему никогда не существовал без Уилла. Они неразлучны с пяти лет. Всегда МайкиУилл или УиллМайк. И, как показала Изнанка и Истязатель, Майк без него совершенно пропадет. Итак, решено. Он не может. Он не может. Не может этого сделать. Не может рискнуть. «Но ты уверен?» — настаивает тихий, но настойчивый внутренний голос, и Майк твердо приказывает ему заткнуться. Голос не слушается. Он шепчет ему до ранних утренних часов, дразня цитатами из письма, которое снова лежит в своем тайнике на книжной полке. Он не помнит, что ему снилось, но утром в груди остается маленький огонек, который никак не гаснет. Он горит тихо, спокойно, как маленькое желтое пламя свечи, весь сонный завтрак и всю дорогу в школу. И он вспыхивает, согревая все его тело, когда в коридоре на него смотрят пара больших карих глаз.