Несмешиваемые среды

Вернувшись в свою лабораторию, Ангелина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь заглушить дрожь в руках — ту самую, что осталась от яростного дергания неподатливой ручки. Унижение от той сцены жгло изнутри сильнее любого реактива. Владислав робко приподнял на нее взгляд. — Ангелина Юрьевна, все… в порядке? — Всё прекрасно, — отрезала она голосом, в котором не было ни капли прекрасного. Она выпрямилась, и её лицо вновь стало холодной, непроницаемой маской. — Продолжайте работу по графику. Сама же она подошла к своему столу, села и уставилась на экран монитора, но не видела ни строчки. Перед глазами стояло довольное лицо Левина и звучала его ехидная подсказка: «На себя, Ангелина Юрьевна». Это было уже не просто профессиональное разногласие. Это было личное, наглое издевательство и демонстративное пренебрежение всеми нормами. Она не могла это оставить. Не могла допустить, чтобы его анархия поставила под угрозу проект, репутацию института и, в конечном счёте, безопасность. Её собственные угрозы, высказанные в гневе, оказались пустыми в его глазах. Нужен был весомый аргумент. И он был только один. Ангелина решительно подняла трубку внутреннего телефона и набрала номер приёмной директора. — Алло, Мария Ивановна, это Изосимова. Попросите, пожалуйста, Тимофея Андреевича. Вопрос срочный, по проекту «Атлас-Био». Минута ожидания, показавшаяся вечностью, и в трубке раздался усталый, но собранный голос Руденко. — Ангелина Юрьевна? Что случилось? Уже успели поссориться? — Тимофей Андреевич, — начала она, стараясь говорить максимально ровно и фактологично, хотя внутри всё еще клокотало. — Я вынуждена констатировать, что Максим Николаевич Левин вновь демонстративно игнорирует все установленные регламенты. Без какого-либо утверждённого плана работ, без согласования методик и даже без уведомления смежных подразделений, он уже начал практическую деятельность по проекту. Его сотрудник вынес со склада реактивы. Они готовят установку. Это прямое нарушение пунктов 4.1, 7.3 и 9.5 внутреннего положения о научно-исследовательской работе, а также грубое пренебрежение условиями, которые вы же и установили о совместной работе. Она сделала небольшую паузу, давая директору вникнуть. — Я пыталась повлиять, но это было встречено откровенным глумлением и саботажем. Я больше не вижу возможности конструктивного взаимодействия в таких условиях. Он ставит под урыв весь проект. На том конце провода послышалось тяжёлое, затяжное молчание. Потом — глубокий вдох. — Я понял. Спасибо, что доложили. — В голосе Руденко не было ни удивления, ни особой злости. Лишь привычная, глубокая усталость от их вечной войны. — Вызываю вас обоих. Через час. В мой кабинет. Будем разбираться. Прихватите, если есть, подтверждающие материалы. — Есть, — чётко ответила Ангелина. У неё уже был готов мысленный список: показания Владислава, возможные записи с камер в коридоре у склада, её собственная служебная записка. — Отлично. Через час. Она положила трубку. Чувство праведного гнева сменилось холодной, сосредоточенной решимостью. Теперь всё будет по правилам. Он хотел войны? Он получит её. В полном соответствии со всеми установленными правилами. Она повернулась к Владиславу, который замер в ожидании. — Владислав, готовьте копии всех наших предварительных расчётов и методик по «Атласу». А также распечатайте мою служебную записку о нарушении регламента со стороны лаборатории синтеза. Мы идём на совещание к директору. В её голосе звучала сталь. Она была готова к бою на территории, где её аргументы — факты, пункты правил и холодная логика — должны были наконец сработать безотказно. Левин со своим шутовством и «творческим подходом» на этот раз перешёл черту, и она намеревалась указать ему на это самым недвусмысленным образом — через авторитет начальства.

***

Час спустя кабинет директора, пропахший старым деревом, лаком и лёгким табачным шлейфом от сигар Тимофея Андреевича, стал ареной. Ангелина сидела на краешке кресла, прямая как струна, с аккуратной папкой на коленях. Максим развалился напротив, выглядел так, будто пришёл на дружескую встречу, а не на разборки. Тимофей Андреевич смотрел на них поверх очков, его лицо выражало глубокую усталость. — Ну, Ангелина Юрьевна доложила. Левин, твои объяснения? Ангелина, не дожидаясь, открыла папку и начала чётко, без эмоций, как на докладе: — Тимофей Андреевич, факты следующие: без утверждённого плана, в обход согласования, лабораторией синтеза истребованы реактивы и начата практическая деятельность. Это нарушает… — …пункты 4.1, 7.3 и, кажется, ещё 9.5, — лениво закончил за неё Максим, улыбаясь. — Я слушал, слушал. — И что вы на это скажете? — голос Руденко стал жестче. — Скажу, что пока Ангелина Юрьевна готовила вот эту прекрасную папку, — Максим указал на её документы, — и доказывала сама себе, что у меня неправильно подписан журнал выдачи колб, конкуренты из «БиоПласта» уже подали предварительную заявку на патент по схожей тематике. Мария Ивановна, — он кивнул в сторону секретарши за спиной директора, — может подтвердить, что я принёс вам сегодня утром распечатку новостей с научных порталов. Руденко молча кивнул, подтверждая. — Мы не можем позволить себе роскошь шестимесячного согласования методики испытаний на дождевых червях! — Максим внезапно оживился, сел прямо, его глаза загорелись азартом убеждения. — Мы должны действовать. Сначала получить вещество, доказать, что оно РАБОТАЕТ, что его можно СДЕЛАТЬ. А потом уже вы, Ангелина Юрьевна, со всеми своими ГОСТами, будете исследовать, как оно разлагается. Но если вещества нет — исследовать нечего. А грант из министерства, срок подачи по которому через два месяца, уйдёт к тем, кто сделал, а не к тем, кто лучше всех спланировал проверку. Он говорил страстно, убедительно, глядя прямо на Руденко. И директор слушал. Его усталый взгляд медленно переползал с холодного, неподвижного лица Ангелины на оживлённое, полное энергии лицо Левина. — Ну ведь… правда, Ангелина Юрьевна, — тяжело вздохнул Руденко, потирая переносицу. — Бумага бумагой, но сроки… Грант… Без него мы и червей-то для ваших испытаний не купим. Так мы без всего останемся. Ангелина почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается у неё внутри. Это не просто провал её аргументов. Это крах её позиции. — Но, Тимофей Андреевич, это безответственно! Без должного контроля он… — Контроль будет! — перебил её Максим, но смотрел на Руденко. — Но позже! Сначала — результат в пробирке. Иначе нас просто сотрут конкуренты. Руденко помолчал, глядя в окно, будто взвешивая риски потери гранта против рисков хаоса от Левина. И в его глазах решение созрело. — Ладно. Вот что. Большую, первоочередную часть проекта — синтез, отработку методики — передаём лаборатории Левина. Полный карт-бланш в рамках бюджета и техники безопасности, которую Олег Шепс будет отслеживать лично. — Он посмотрел на Ангелину. — От вас, Ангелина Юрьевна, требуется сейчас не разработка с нуля, а подготовка шаблонов документов, требований к будущим образцам и… подписи. Когда у Левина будет что-то конкретное, вы это проверите по ускоренной, но всё же вашей процедуре. Иначе мы проиграем во времени. Ангелина сидела, не двигаясь. Опешила. Внутри всё сжалось от холодной, острой обиды и ощущения страшной несправедливости. Её отодвинули. Свели до роли бюрократа, ставящего печати на авантюры этого… этого сумасшедшего. — Нет… — вырвалось у неё тихо, почти шёпотом. Потом громче, и её голос впервые за всё совещание дрогнул: — Не может быть. Он же всё испортит! Он получит не полимер, а ядовитую жижу, которую мы потом не сможем утилизировать! Тимофей Андреевич, одумайтесь! Но Руденко лишь устало махнул рукой. Решение было принято. — Решение принято. Изосимова, обеспечите методическое сопровождение. Левин — результат. И чтобы я больше не слышал о таких разносах в лабораториях. Идите. Разберитесь уже сами, как взрослые люди. Максим поднялся, его лицо сияло безудержным торжеством. Он поймал взгляд Ангелины — в её глазах бушевала буря из злости, унижения и беспомощности. И ему это нравилось. Нравилось несказанно. Она хотела завалить его бумагами, а он переиграл, обратил её же осторожность в оружие против неё самой. Она медленно встала, собрав свою безупречную, но теперь никому не нужную папку. Не сказав больше ни слова, вышла из кабинета, держась так прямо, будто её спина была из стали. Но внутри она была разбита. Максим вышел следом, нагло насвистывая. Для него игра только начиналась, и первый раунд он выиграл вчистую.

***

Дверь лаборатории №204 захлопнулась с тихим, но чётким щелчком. Ангелина облокотилась на неё спиной, закрыв глаза. Тишина стерильного пространства, обычно умиротворяющая, сейчас давила. Владислав, увидев её бледное, неподвижное лицо, робко поднялся. — Ангелина Юрьевна? Как прошло? Что решили? Она медленно открыла глаза. В них не было ни слёз, ни ярости. Только ледяная, пугающая пустота. — Владислав. Выйдите. Прогуляйтесь. Минут на двадцать. Полчаса. — Но… — Выйдите, — её голос был тихим, но в нём прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Сейчас. Он, смущённый и напуганный, кивнул и почти бесшумно скользнул за дверь. Как только щелчок замка подтвердил, что она одна, с Ангелиной произошла перемена. Прямая спина согнулась, она сделала несколько шагов вглубь лаборатории, её руки сжали воздух, будто душа невидимого врага. А потом из её груди вырвался первый, сдавленный, бессильный звук — не плач, а стон ярости. Она провела ладонями по лицу, но слёзы, горячие и обидные, предательски потекли сами. Она не рыдала громко. Она плакала тихо, сжав кулаки, глотая воздух, и злость выходила наружу вместе с этой солёной влагой. Она ходила по кабинету короткими, резкими шагами, как пантера в клетке. — Не может быть… Не-ет… — шипела она сквозь зубы, сметая со стола невидимый сор. — Идиот… Безответственный, наглый идиот! И он… он его слушает! Карт-бланш! «Полный карт-бланш»! Она остановилась перед полкой с образцами, увидела своё отражение в стекле термостата — заплаканное, искажённое гневом лицо. И это её ещё больше разозлило. Он довёл её до этого. До слёз. До потери контроля. — Он уничтожит всё, — прошептала она уже спокойнее, но с леденящей уверенностью, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Не проект. Он… он уничтожит саму идею. Превратит серьёзную научную работу в фарс, в цирк с взрывами и «эффектными» провалами. А мы… мы будем ставить подписи под этим бардаком. Под его бардаком! Она резко выпрямилась, вдохнула полной грудью. Слёзы высохли. На смену обиде и отчаянию пришло холодное, выверенное, абсолютное решение. Чувство, которое она понимала лучше всего. Месть. Не истеричная, не эмоциональная. Научная. Безупречная. — Хорошо, — сказала она вслух, и её голос вновь обрёл привычную чёткость. — Хорошо, Максим Николаевич. Вы хотите играть без правил? Вы хотите, чтобы я просто подписывала бумажки? Вы получите ровно то, что заслуживаете. Она села за компьютер, но не к своим методикам. Она открыла новый документ. Заголовок: «План контроля и минимизации рисков по проекту «Атлас-Био»».  Она больше не будет мешать ему работать. О нет. Она ему поможет. Она будет так тщательно, так скрупулёзно, так дотошно документировать каждый его шаг, каждое отклонение, каждый намёк на нарушение, что к моменту, когда у него что-то получится, если получится, у неё на руках будет не просто отчёт, а обвинительное заключение. Она начнёт фиксировать всё. Расход реактивов против заявленного. Все изменения в протоколах без согласования. Каждое «непредвиденное обстоятельство» в виде запаха, дыма или пятна на полу. Она будет требовать акты на каждую передачу образца, подписанные с указанием точного времени и состава — и если состав будет отличаться от заявленного хоть на миллиграмм, это будет зафиксировано. Она превратит свою «бумажную волокиту» в совершенное оружие. Пусть он торжествует сейчас. Пусть веселится. Когда придёт время отчёта перед министерством или советом по грантам, у неё будет папка, весом в несколько килограмм, где черным по белому будет доказано, что полученный «прорыв» — результат систематического пренебрежения нормами безопасности, экологии и научной этики. И что ответственность за это лежит на Максиме Левине, получившем «карт-бланш». Тимофей Андреевич, увидев этот «отчёт о проделанной работе», пожалеет о своём решении. И Левин окажется там, где он и должен быть, — отстранённым от серьёзных проектов. Она улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это была холодная, расчётливая улыбка стратега, нашедшего слабое место в броне противника. Его слабость — его же пренебрежение к правилам. А её сила — в этих самых правилах. Ангелина Изосимова вступала в бой. Не с криками и скандалами. С тихой, безжалостной эффективностью скальпеля и архивной папки. Игра только начиналась. План мести созревал в её голове холодной, идеальной кристаллизацией, но одной бумажной волокиты казалось мало. Ей нужен был быстрый, ощутимый удар. Что-то, что испортило бы ему день здесь и сейчас, пока её главное оружие — документация — накапливало силу. И возможность представилась. Из окна своей лаборатории она заметила, как Максим и Артём, громко обсуждая что-то, направились в сторону столовой. Он оставил реакцию. На магнитной мешалке в его лаборатории что-то тихо жужжало, колба с мутноватой жидкостью медленно вращалась. Сердце Ангелины заколотилось чаще — не от страха, а от азарта нарушителя. Она быстро оглядела коридор. Никого. Тимофей Андреевич был на совещании, Олег Шепс — в другом корпусе. Это был её шанс. Она скользнула в лабораторию №118. Здесь пахло им — кофе, металлом и его дурацким одеколоном. Подступила тошнота от запаха и от собственной дерзости. Она подошла к установке. В колбе булькала некая суспензия — первая стадия гидролиза целлюлозы, если судить по этикеткам на стоявших рядом бутылях. Её профессиональный взгляд мгновенно оценил: слишком концентрированный кислотный катализатор, риск перегрева… «Идиот», — мелькнула мысль, но сейчас это играло ей на руку. Её рука потянулась к штативу с реактивами. Рядом стояла склянка с надписью «NaOH» (щёлочь). Резкое изменение pH в кислой среде… Да, это мгновенно испортит всё, прореагирует с катализатором, выпадет нерастворимый осадок, и его «прорыв» превратится в бесполезную кашу. Просто несколько капель… Она уже взяла склянку, осторожно откручивала крышку, её пальцы слегка дрожали. Она наклонилась над колбой, чтобы точно капнуть, мысленно оправдываясь: «Это во благо проекта, чтобы он не тратил ресурсы на заведомо провальный путь…» — А что мы тут делаем, а, Ангелина Юрьевна? Голос прозвучал прямо у неё за ухом. Тихий, спокойный, но насквозь пропитанный ехидством. Ангелина вздрогнула так, что едва не выронила склянку. Она резко выпрямилась, отшатнувшись от установки, и увидела его. Максим Левин стоял в дверях, прислонившись к косяку. Артёма за ним не было. На лице Максима играла та сама, невыносимая, победная ухмылка. Он не пошёл на обед. Он её ждал. Или вернулся за чем-то. Неважно. Он поймал её с поличным. Испуг, ледяной и острый, смёл всю ярость. Разум опустел. Она стояла, сжимая в руке склянку со щёлочью, и не могла выдавить ни слова. Все её безупречные аргументы, все праведные гневные речи испарились. Она была просто женщиной, пойманной на месте преступления в лаборатории коллеги, с реактивом в руках. — Я… — начала она, и голос её сорвался. — Вы что-то хотели добавить в мой скромный эксперимент? — перебил он, медленно подходя ближе. Его глаза скользнули с её лица на склянку в её руке, потом на колбу. — NaOH? Интересный выбор. Чтобы нейтрализовать мою «излишнюю» кислотность? Как трогательно заботитесь о pH-балансе. Он выждал паузу, наслаждаясь её немой паникой. Её обычно безупречное лицо было искажено растерянностью, щёки пылали краской стыда. — Или… — он наклонился к ней ещё ближе, понизив голос до интимно-язвительного шёпота, — чтобы всё окончательно и бесповоротно испортить? Чтобы у меня точно ничего не вышло? Так сказать, превентивная экологическая мера? Она молчала, не в силах ни солгать, ни признаться. Она просто смотрела на него широкими глазами, в которых читался ужас от того, что её поймали, и тлеющие угли невысказанной злости. Ему не нужны были её объяснения. Он всё понял. И это понимание, видимое в его глазах, было для неё унизительнее любой разоблачительной речи. Максим медленно, очень осторожно взял у неё из рук склянку, как бы обезвреживая террориста. — Не стоит, Ангелина Юрьевна. Не вашего ума дело. — Он поставил реактив на место, затем повернулся к ней, сложив руки на груди. Его улыбка стала шире, абсолютно самодовольной. — Знаете, я в душе даже рад. Значит, вы меня серьёзно воспринимаете. Настолько серьёзно, что готовы на промышленный саботаж. Это лестно. Он сделал шаг в сторону, открывая ей путь к двери, как джентльмен — но в его жесте была издевка. — Можете идти. Ваша экскурсия окончена. И, на будущее… — он добавил, уже когда она, не помня себя, поплелась к выходу, — если захотите что-то подлить, подсыпать или подложить — предупредите. Я, может, дам вам что-нибудь менее ценное. А то вдруг вы себе ручки обожжёте. И, не дай бог, хоть еще раз эти самые ручки кто-нибудь увидит там, где их не должно быть. Она вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ней, и только тогда до неё донёсся его тихий, довольный смех, который казался ей сейчас громче любого взрыва. Она не просто проиграла эту схватку. Она унизила себя в своих же глазах. И он это видел. И ему это нравилось. Теперь её холодная, бумажная месть казалась единственным спасением — и единственным оружием, которое он не сможет выбить у неё из рук с той же лёгкостью. Но и оно уже было отравлено горечью этого провала.

***

Максим проводил её взглядом до двери, и только когда щелчнул замок, позволил себе широко, по-мальчишески ухмыльнуться. Он подошёл к колбе, проверил температуру, покрутил регулятор мешалки — всё было в порядке. Его «приманка» сработала идеально. «Ах, Ангелина, Ангелина… — думал он, наливая себе холодный кофе из термоса. — Ну что же ты, моя ледяная королева? До такого опустилась?» Он не злился. Совсем. Наоборот. Он чувствовал странное, тёплое, почти ласковое возбуждение, как при неожиданной удаче в эксперименте. «Руки дрожали, — вспоминал он с насмешливым умилением. — Совсем чуть-чуть, но дрожали. И глаза… о, эти глаза! Как у пойманной совы на ярком свету: огромные, полные ужаса и дикой злости, что её, такую умную и правильную, взяли на месте преступления». Он понимал, что её поступок был отчаянным и глупым. Но в этой глупости было что-то… человеческое. Живое. Не та холодная, просчитанная атака через бумаги, которой он от неё ждал, а горячий, импульсивный порыв. Она так хотела ему насолить, что забыла обо всех своих принципах предосторожности и субординации. Это дорогого стоит. «До NaOH дошло, — мысленно хмыкнул он. — Хотела всё убить напрочь. Решительная барышня. Не на шутку разозлилась-то…» Он ловил себя на мысли, что мысленно называет её не «Изосимова» и не «Леди Экология», а просто «Ангелина». В этом была какая-то фамильярность, но и… признание. Достойный противник. Не какой-нибудь бумажный червь, а тот, кто способен на реальные, пусть и дурацкие, поступки. «И ведь знала, что неправа. Знала! Оттого и потерялась так, словно язык проглотила. Не нашла, что сказать. А я-то ждал какого-нибудь шедеврального оправдания в духе «проверяла уровень кислотности для вашей же безопасности». А она… просто стояла. Как девочка, которую отчитали за разбитую вазу». Это зрелище — её беспомощность, её краска стыда — было для него ценнее любой формальной победы в кабинете у Руденко. Это был личный триумф. Он заглянул за её броню и увидел там не бездушный механизм, а живого, страстного человека, который может паниковать, может ненавидеть так сильно, что теряет голову. «Ну что ж, дорогая, — подумал он, возвращаясь к своим чертежам, но с лёгкой, не сходящей улыбкой. — Теперь держись. Если ты готова на такое… значит, война объявлена по всем фронтам. И это… чертовски интересно». Он даже почувствовал лёгкую, странную нежность к ней в эту минуту. Такую же, как к сложному, капризному, но гениально красивому реактиву, с которым предстоит работать. Опасному, но бесконечно увлекательному. Он её раскусил. И это знание делало его увереннее и — как ни парадоксально — бережнее. Теперь он знал, как её вывести из себя. И знал, что подо льдом бурлит огонь. А с таким противником играть — одно удовольствие.